Текст книги "Мои 90-е"

Автор книги: Ольга Каминка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 17

В Данию за колбасой. Аллергия на гуманизм. Сумасшедшие русские. Охота на велосипедистов. Люди без языка и люди без души. Ностальгия как малодушие. Гренландцы, бомжи и штрихкоды.

Народ обычно говорил, что приехал в Данию ради свободы. Я – ради перспектив, кстати довольно смутных. Алекс отличался от нас не столько честностью, сколько прагматизмом. И четким пониманием ситуации. Он всегда говорил, что приехал сюда ради колбасы. В Москве тогда с колбасой было напряженно.

В Москве вообще было напряженно. И мы, иммигранты, эту напряженность привезли с собой в чемодане. Мы привыкли оглядываться в темных переулках, придерживать карманы, стоять в очередях за самым необходимым, обходить рытвины на тротуарах. Много лет это было нашей повседневной жизнью, которую не замечаешь. Психика автоматически привыкает к такой нагрузке, как тело к физкультуре. И без ежедневной тренировки слишком много остается… нерастраченных энергетических ресурсов. Становится скучно. И обидно. Медленно ползет крыша. Приезжаешь в сладкую Данию и видишь, что эти сволочи почему-то хорошо живут. У них нет необходимости отстреливаться от бандитов, их не насилуют в подъездах, ям-ловушек по дорогам нигде не намечается… Все хорошо от рождения: они защищены государством, у них гуманистические ценности в ходу. Теплица. И это дико раздражало, и, видимо, не только меня, многих русских, которые туда приезжали.

Раздражало инстинктивно, как чувство несправедливости. Когда бездомную собачку с помойки берут домой, у нее остается какая-то озлобленность: «я плохой, – говорят они, скалясь, – только троньте!». Сколько волка ни корми… С нами первое время было то же самое. Пока крыша не сползала куда-нибудь набок, где оставалась уже навсегда. И ты не начинал вежливо здороваться с кошками на заборе.

Я, например, пинала тротуары со злости. Мои детские мозги так справлялись с этой ситуацией. Может быть, поэтому мы все время вели себя неприлично, пили, демонстративно куражились и называли себя подонками.

Психически здоровых людей среди знакомых мне иммигрантов не было. Одну полусумасшедшую мамашу, например, постоянно лишали материнских прав. От этого она становилась еще более сумасшедшей. И выкрадывала дочь обратно. На глазах у всей честной публики, как правило. Ее опять лишали прав и помещали в психиатрическую клинику. Эту даму я встречала уже в Крыму, лет двадцать спустя. Она жила в палатке на берегу моря, обернутая прозрачным розовым сари на голое тело. За ней постоянно ходила стая бездомных собак.

Другой, очень адекватный молодой человек бредил постоянно какой-то ядерной подводной лодкой, затонувшей у берегов Скандинавии. Он то хотел стать режиссером и снять фильм про это, то – экологом и поднять ее со дна морского, то инженером и сделать такую же датчанам. Но лодка была лейтмотивом всех его чаяний.

Иногда на горизонте пролетала комета в виде сумасшедшего Алика. Который был, на самом деле, то ли Малик, то ли Ибрагим. Он был очень интеллигентным и представлялся режиссером. Он ни снял ни одной картины. Ни тогда, нои сейчас. Но он – точно режиссер. Это также неоспоримо, как то, что Фокус – художник, а Покус – музыкант. Он кипел идеями, конспирологическими теориями и идеологическими нонсенсами. С ним было прикольно воровать. Обычно мы забивали на это непродуктивное занятие, садились на лавочке с пивом и вселенная разворачивалась перед нами. А потом сворачивалась. И мы шли бухать дальше, как будто уже сняв полнометражную картину.

А художник, с концептуальной фамилией Цифров, был самый спокойный и благоразумный из всех художников мира. Но имел страшные, глубоко запавшие глаза, горящие огнем и болью…

Была весьма показательная история, когда мы выпивали с мурманчанами. Товарищ по имени Леца, нажравшись, обычно терял связь с реальностью, как многие русские. Потом на следующий день приходил спросить: что же было? И извинялся. Мне кажется, что он все помнил… Но ведь так удобно играть в д-ра Джекилла и мистера Хайда! Так вот, как-то раз мы всей бандой выпили пивка и решили пойти куда-то, типа – гулять в центр. Небольшой такой группкой как раз двигались по горбатому мостику через пролив у Христиансхавн, а навстречу нам ехал велосипедист. Обычный датский велосипедист в ветровочке и джинсиках… Они все еще одеты как-то… традиционно невзрачно, в очень скромную и качественную одежду. Были фрики, конечно, но в России тогда было гораздо больше фриков, каждый третий, наверное. Потому что одежды хорошей не было. И вот едет такой скромненький, чистый чувачок. Я даже очень хорошо помню: у него была прищепка на штанине, чтобы штанина не попадала в цепь. Ну и мы навстречу: пьяные русские маргиналы. «Все они в кожаных куртках, Все небольшого роста, Хотел солдат пройти мимо, Но это было не просто». Леца сделал неожиданно резкий выпад вперед, схватил этого велосипедиста за грудки и на полном ходу сдернул с велика с криком типа: «Все козлы!» Какой-то декоративный лозунг все-таки присутствовал. Мы все, конечно, ошалели от такого поворота. Никто не понимал, как на это реагировать, в частности, не понимал и велосипедист. Он искренне и абсолютно был изумлен. Он даже не успел возмутиться или рассердиться. Любой русский сразу встал бы и из шмайсера всех застрелил. В Рашке возмездие прилетает незамедлительно. Говорят, это хорошо для кармы. В этом смысле можно считать, что мы богом избранная страна, да. Там мы часто говорили о том, что мы как будто попали в карман и время растянулось. И можно безнаказанно жрать конфеты, аллергия нагрянет позже. Можно бездельничать, драться, врать, воровать… И ничего тебе за это не будет. Мне даже в тот момент показалось, что Леца так регулярно делает. Выходит ночью на охоту, прячется у телефонной будки и потом кидается оттуда на проезжающих велосипедистов. А тут не выдержал, днем спалился при друзьях. Велосипедист настолько изумился, что встал и, отряхнувшись, начал просто спрашивать: «В чем дело, что произошло?» И мы такие: «Лец, ты чего, братан, охренел?» Леца сделал такое философское выражение лица, подумал секунду и ответил: «Сорри!» Ну и мы, такие: «А! Ну сорри так сорри! Ладно, да?» И пошли дальше. А человек стоит там на мосту: у него рваные брюки, восьмерка на колесе и непонятно вообще, почему так. По идее, он должен был вызвать полицию. Но тогда еще не было мобильных телефонов. Ему для этого надо было дойти до ближайшего таксофона или до полицейского участка. Но мы-то уже ушли! Ни свидетелей, ни обвиняемого… Может, он сам упал?

Честно говоря, мы такие истории рассказывали друг другу в качестве прикола. Маленькая русская диаспора, и со всеми происходят какие-то дурацкие истории. Леца потом очень умно морщил нос и говорил, что ничего не помнит. Но мы-то знали… Как мы относились к датчанам? Сложно сказать за всех иммигрантов. Муж мой, допустим, жил там уже три года, и, несмотря на то, что был жутким придурком, был поумнее нас. Он ассимилировался в конце концов, выучил датский, дружил с датчанами. Например, в тюрьме у него были друзья. Он спал с датскими девушками, о чем мне радостно докладывал. Все они тоже были подонки и наркоманы, но – местные. И ему интересно было с ними. А нам казалось, что они все – безмерно скучные, пустые люди. И у них вообще «нет души». У нас, у русских, есть душа, а у них, у датчан, души нету! Вот так, примитивные люди, горя не видали, порох не нюхали. Вообще, о чем с ними разговаривать?! И, конечно, мы с ними не разговаривали. На самом деле мы просто не знали языка. Периодически приходили какие-то знакомые постарше и говорили: «Да, вы дураки! Язык учите, и будет все хорошо!» А мы говорили: «Да идите вы лесом! Зачем нам этот язык нужен!» По сравнению с той нашей тусовкой московские гастарбайтеры – интеллигенты в третьем поколении. Мне кажется, что для диких людей все равно, заботится о них государство или нет. Они просто болт кладут на местные устои и традиции. Живут по своим законам. Нет, даже по каким-то новым законам. Потому что, приехав в чужой монастырь со своим уставом, по нему же еще судят местное население. Напоминая чем-то религиозных мессионеров и крестоносцев. Я часто спрашивала про ассимиляцию всех, кто там дольше нас жил. Спрашивала: как же вам удалось, нет ли у вас ностальгии? Ностальгия, кстати, в переводе с греческого – боль. И меня она мучила ночами, как старая подагра. У остальных, кажется, она была тоже, но несильная. Говорили, что это малодушие – ностальгия. Надо общаться не в русском кругу, общаться с датчанами, язык учить… Мы тогда ностальгировали и слушали русскую музыку. Не шансон, конечно, но набор странный: «Х-й забей», Лаэртский, Вася Шумов и «Гражданская оборона». Наслаждались русской речью. Мат, кстати, в русских зарубежных тусовках всегда становится неотъемлемой частью разговорного языка. Но есть определенные этапы ассимиляции, когда тебе становится все легче и легче, как бы рывками. Называли такие сроки: «через три года тебя отпустит точно, потом еще до пяти доживешь, и тебя еще больше отпустит, а через десять ты вообще не вспомнишь, что ты русская была». Но меня это просто зарубало: как это я не вспомню, что я русская была? «Русский» звучит очень гордо.

Вот так, гордо, я там и жила в своем микромире. Я бы хотела ассимилироваться. Но мне это казалось невозможно сложным. С таким мужем, в частности. Но мужу так не казалось. Он был настроен жить в Дании всегда, несмотря на все свои грехи и мысленные преступления перед человечеством.

Но не только русские страдали без родины. Еще – гренландцы. Их нехитрый уклад я наблюдала изо дня в день на площади Христиансхавн, где сейчас метро. Там они собирались с утра и пили пиво до вечера. Иногда спали, сидя на лавочках, иногда гортанно ругались, иногда ржали о чем-то не понятном. Они все были крошечные, чернявые, с обветренными лицами, как будто сразу становились старыми, только попав на эту площадь. И женщины и мужчины были одинаково тепло одеты, и зимой и летом – в куртках и шапках. Человек десять находилось там бессменно, или так казалось из-за схожести лиц. Они напоминали воробьев тем, что не просто проводили там время, а жили, очень органично вписываясь в ландшафт. Их было много, в отличие от бомжей, которых знали в Копене поименно. Это были настоящие люди, идеологические бездомные. Они жили на улице, потому что это клево. Ходили с тележками из супермаркетов, где помещалось все имущество. Собирали бутылки. Отличали их жилетки с множеством значков, банданы и брелки-хвосты. Вообще-то модные ребята. С наступлением холодов они растусовывались по своим домам или по социальным приютам и ночлежкам. Благо, в датской теплице любому овощу есть место.

Но мы верили, что существуем каким-то образом вне общества. Не вписаны ни в одну учетную книгу. И никому ничего должны. Мы ненавидели систему – в любом ее проявлении – от собрания соседей до государственной машины. Аутсайдеры? Деклассированные элементы? Но мы достаточно сознательно вели этот образ жизни, предпочитая его любому другому – ассимиляции, буржуазному комфорту, карьере… Мы жили в своем мире, по своим законам, уважая силу духа, не смея ныть, не предавая друзей, не продавая себя. Не заводили семей, строили свободные отношения. Пробовали все. Не верили никому. Мы даже не покупали вещи, мы брали их. Жили без денег. И тогда я поняла, что мы – настоящие анархисты. Не от ума, а от сохи. Практики, а не теоретики. Мы чихали на правила и порядки, на то, что принято и не принято, красиво и не красиво. Мы часто обсуждали урбанистические мифы о тотальной слежке, всеобщей тотальной чипизации, контроле над персональными данными и карательной психиатрии. Кстати, в Дании мы впервые увидели штрихкоды на продуктах. О! Это был предмет сотни невежественных разговоров. Что там зашифровано? Зачем? Какого черта? Очевидно, что таким образом общество потребления пытается контролировать нас. Говорят, скоро принудительно будут делать такие татуировки, где будет зашита вся информация о каждом человеке. Нет, не дадим посчитать себя! Culture clash дикого монгольского племени и просвещенного королевского двора.

Глава 18

Свенепаркен – парк лебедей. «Малина». Воровство: технологии и необходимые качества. Неписаный кодекс чести. Быт, помойка и подвал и царское добро.

Тем временем парни мои жили в лагере для перемещенных лиц с красивым названием Swanеparken. Что в переводе означало «Лебединый парк».

Место прекрасное – реликтовые сосны, шелковая трава, грибы, ягоды… Лагерь беженцев занимал одну из построек огромного государственного комплекса. В нем находилась самая большая датская… психиатрическая лечебница. Лучше, наверное, сказать санаторий для людей с определенными нарушениями… отклонениями… тьфу, на эту политкорректность. Короче, всюду по окрестным лесам и полянам бродили люди с синдромом Дауна. И не только. Были особенные особенные люди. Был, например, «бычкоед». Он знал уже всех постояльцев нашего корпуса и дружно в ногу бежал за курильщиками до самого автобуса. Он был доброжелательный и улыбчивый. Каждый брошенный на землю окурок он поднимал, аккуратно отряхивал и ел. Люди были с ним грубы. После традиционного «фу!» они замахивались и прогоняли его к лешему. Постепенно «бычкоед» стал нелюдимым и скрытным, увязывался за гуляющими незаметно, делая вид, что гуляет кругами. Но бычки жрать не перестал. В общем, там было чем позабавиться. Там мои парни и жили, пользуясь привилегированным положением гомосексуалистов.

Туда ходил единственный автобус: от конечной станции метро и до своей конечной. Там начинался лес. Но нам, жителям окраин и спальных районов Москвы, это не казалось далеко. Ребята ежедневно мотались в город «по делам». Весь лагерь, все русские по утрам выезжали обносить магазины. Русских там было много, два или три этажа в корпусе. Человек пятьдесят, наверное, в общей сложности. Только мужчины, только холостые. Другое крыло здания занимали «блэки». Отдельно жили арабы и южки. Здесь торговали крадеными паспортами и поддельными документами, продавали ворованное, гашиш и контрабандную ракию.

Все ездили по разным делам. Черные ездили по бабам, например. Датчанки очень охотно выходили за них замуж. Ну и ребята работали в этом направлении. Южки промышляли контрабандой сигарет и алкоголя. Пустячок, но доходно! К сербам было несколько особое отношение, потому что они были реальные беженцы. Им довольно быстро давали вид на жительство, и месяца через два они уже жили в квартирах, имели разрешение на работу и так далее. Поэтому сербы не занимались глупостями, в криминалку не ввязывались, просто ждали. А наши не ждали никаких разрешений. Молодые, но борзые. Дети девяностых. Дети окраин. Дети пионерских лагерей. Дети перестройки. Поэтому каждое утро у наших в городе были дела.

Парни приезжали из лагеря в город красть. А мне потом закидывали ворованное. Долго обсуждали что лучше: сначала дунуть, а потом ходить по магазинам на измене, или лучше сначала поработать, а потом гружеными, с полными сумками, ехать в Христианию – курить?

А еще ведь нужно было завезти мне лагерный хавчик из столовки – ведро йогурта, хлопья, вареную треску и салат. Чем я и питалась день ото дня. Это меня спасало. Можно было не воровать еду на ужин.

Все это напоминало настоящую «малину». Только мы не считали себя преступниками. Ведь мы микому не причиняли вреда, кроме безликих полок магазинов. Я была счастлива в роли хозяйки дачи, ощущая свою нужность. Была в центре событий. Один раз написала маме, тогда еще бумажное, письмо следующего содержания:

«Дорогая мама! Живу я хорошо, у нас двухкомнатная квартира в хорошем районе (это правда), с мужем у нас отношения не простые (это тоже правда). Зато у меня много друзей (слава богу!). По вечерам я надеваю свое любимое зеленое платье и иду в гостиную, где Алекс регулярно делает уборку (это тоже правда). Мы проводим вечер за светскими беседами или за картами, например за покером (как и положено у криминальных элементов). Рано или поздно решится вопрос с моим видом на жительство. И тогда все изменится.»

Читать нужно было следующим образом:

«Обдолбанный Алекс вернулся из тюрьмы и всю квартиру вылизал на приходе. А я жду своих пацанов с награбленным – припрятать. Сейчас принесут пожрать, покурить и мы в картишки перекинемся, дорогая мама!»

Пока я ждала визу, казалось, что я не живу, а только делаю вид. Балуюсь. Заживу по-настоящему, как только получу ПМЖ. Тем временем, я старательно участвовала в общих делах. Это повышало мой рейтинг среди пацанов. Меня пытались взять в дело, но закончилось все очень быстро. Мой напарник нажрался перед входом в универмаг – красненьким из горла – и попер мерить кожаные куртки. Иногда он мычал мне что-то издалека и делал двусмысленные движения глазами в сторону продавцов. Он хотел чтобы я отвлекала внимание. Отвлечь общественность от такого шоу можно было только эпилептическим припадком. После этого экспириенса я объявила всем, что я – одиночка. Меня оставили в покое. Что я приносила – золотые кольца или шнурки для ботинок – было мое личное дело. А про дела особо не принято было трепаться.

Честно говоря, воровала я в основном еду. Ну и, конечно, зубную пасту, прокладки, средство для мытья посуды. Косметикой я не пользовалась. Шмотки воровала в основном в секонд-хендах. Из скромности, наверное. Ни Escada, ни Armani меня не интересовали. Да и не хотелось стать профи. Во-первых, это – лишняя нервотрепка. Ничего приятного в воровстве нет. Это – отвратительный процесс, при котором ты покрываешься холодным липким потом, сердце прыгает в груди, ты пытаешься успокоиться и не шарахаться от случайных взглядов. Люди косятся на тебя. Ты их ненавидишь. Себя ненавидишь еще больше. И своих друзей, которые вынуждены делать то же самое. Все выпитое и выкуренное перед этим стрессом выветривается в момент. Теперь я знаю, что это был стресс. И что это не полезно. А тогда мы считали, что вырабатываем нордический характер. Постепенно привыкаешь, и приходит азарт. Ты понимаешь, что превозмог. Что победил самого себя. Ты – молодец! Профессионализм в почете даже тут. Ходили парами, тройками, разрабатывали планы. У каждого был свой профиль. Музыку приносил Игорь. Бухло и курево – остальные. Не внесешь – не поешь. Не оденешься, не послушаешь музыку, не покуришь, не выпьешь. Смеха ради исполнялись красивые истории с ограблением склада стеклотары, которую потом через полчаса сдавали в тот же приемный пункт, а деньги пропивали.

По вечерам все встречались в Христиании и травили байки: кто чего сегодня спер и как. Рассказывали друг другу: где что. Рисовали схемы торгового зала, ворот и видеокамер. Делились передовым опытом о последних моделях звенелок – радиочастотных, электромагнитных, акустических… Давали кусачки на прокат. Кусачками срезали с вещей простые звенелки. С другими моделями старались не связываться: бумажные наклейки с железной полоской, которые просто клеятся на каких-то предметах, трудно найти, а с краской – их лучше не трогать вообще. Любое неловкое движение – сразу все в несмываемых брызгах. Поэтому ходили еще с сумками, устеленными изнутри фольгой, чтобы сигнал от звенелки не сработал. Выходили из ворот по двое, один (пустой) подставлялся. Закрывали телами камеры видеонаблюдения. Были такие странные методы, когда люди в невменозе заходили. Ни на каких языках не говорили и вообще отказывались понимать обращенные к ним человеческие слова. Этот способ назывался «на дурака». Остальные, кто более-менее соображал, учили язык и разбирались в брендах, чтобы продать подороже.

Люди умудрялись выносить телевизоры со складов, кожаные куртки и магнитофоны. Это были профи. Они специально за этим приезжали из своих городов. На гастроли.

Схема следующая: таким же друзьям-голодранцам нужен, например, чемодан, и они заказывают его знакомым ворикам за полцены, даже за треть. И ты становишься чьим-то подельником. Тебе, как приличной, поручают долго рассматривать чемодан Dellsey, отвлекая внимание продавца от Samsonite, и подавать знаки своему напарнику покашливанием. Напарник в кожаной куртке и кепке странным образом с тобой не знаком. И такой же брюнет. И такой же босяк. И по-датски не говорит. Он вообще не говорит ничего, только мычит, чтобы не выдать акцент. Но на самом деле – пьян в говно. И вы совершенно незаметны. Просто покупатели. И после вас почему-то пропадает чемодан. Хрен догадаешься! И город маленький. Но ты, глотнув пивка, в другой раз забываешь обо всем и опять заходишь сюда же невзначай: а где тут у вас чемоданы? И через секунду все понимаешь, говоришь сам себе: «У, ё!», но ловишь сердце в кулак и доигрываешь сцену. А цена всему этому, как правило, честно по-пацански пропитый всей бандой чемодан.

Нет уж! Я принципиально занималась только обеспечением своих жизненных потребностей. Я вообще была принципиальная. Что весьма не лишне в такой компании. Только для себя. Только нужное. У меня был свой фирменный стиль – я портила вещи. То есть я просто отрывала на хрен звенелку от шмотки, стараясь сделать рваную дырочку поменьше. И потом зашивала ее аккуратно. Иногда не зашивала. А что? Я ж себе, не на продажу. Алекс делился сигаретами, иногда деньгами, когда был расположен. За деньги можно было что-нибудь купить. Но, похоже, я уже не нуждалась в этом.

Ничего лишнего в доме не было. Ни вазочек, ни салфеточек. Полотенце один раз принес Алекс из тюрьмы, куда его все-таки забирали иногда глупые полицейские. Пепельницы приходили из баров. Подушка была. Дания – страна перепроизводства. Там полно социальных распродаж, бесплатных раздач, рождественских подарков и предпасхальных уборок жилищ с выставлением на улицу – для бедных – целых галерей хлама. Но ничего особо было не нужно. Ездила я только на общественном транспорте, только по поддельным билетам. Иногда я позволяла себе обносить издательство Tashen. Это моя слабость – иллюстрированные книги по искусству.

Когда еду украсть не получалось, ее можно было взять на «помойке». Сзади за каждым магазином во дворе стоит контейнер, куда выносят просроченные продукты. Печенье, у которого завтра утром истечет срок годности, уже лежит тут с вечера. Хотя до этого точно так же полгода лежало на полке магазина. Иногда там были коробки со свежей клубникой. Иногда – с хлебом. Бяку мы, конечно, не брали. Да и не было ее там. Кстати, сейчас в Европе есть довольно радикальное течение – приверженцы рационального потребления – фриганизм. Они используют свалки и мусорные контейнеры как источники материальных благ. Европейцы ежегодно отправляют на свалку почти 90 миллионов тонн продуктов питания. И такой образ жизни – одна из форм антиглобализма. А мы даже не знали, что это так модно. Просто нам казалось это разумным! А еще мы ходили в кришнаитский храм на раздачу прасада. И вскоре многие из нас перешли на сознательное вегетарианство.

Изредка мой размеренный ритм жизни нарушали полицейские, которые приходили за Алексом. Прихватив его за жопу на улице с чеком медленного, они везли его домой – проверить, нет ли под дивном еще килограмма? И попадали на нашу блатхату. Найти ничего не удавалось. Даже награбленных сокровищ. Они ходили в растерянности по пустой квартире, вдыхая стойкий запах ганджи. Разглядывали инсталляцию из цепей, решеток и трех неработающих телевизоров с помойки. Пробивали номера этих телевизоров в надежде, что они числятся в угоне. Залезали во все ведра с йогуртом в холодильнике, шуршали чешуей моих бумажек с английскими словами на стенах… Однажды они догадались спуститься в подвал, на минус первый этаж, где в клетях жильцы хранили лыжи, старые велосипедные рамы и прочие нужные вещи. Здесь пребывал чемодан с вещами разных размеров, музыкальный центр и несколько пар ботинок «eссо» сорок пятого размера. У их подозреваемого был сорок второй. Полицейские радовались как дети. Мне показалось нелепо посвящать их в тонкости нашей семейной жизни. Просто Саша, Паша и Коленька готовились к зиме. Молодые и модные беженцы категорически не хотели ходить в дешевых кроссовках, как сербы. Ecco, кстати, тоже не предел мечтаний. Даже не New ballance и не Nike. Просто в этом магазине на витринах часто стояли обувные пары. Поэтому «eссо» был спасением. Но разве объяснишь это полицейским? А чемодан вещей, которые не попали в размер? Разве нам приходится особо выбирать? И музыкальный центр, который украл Игорь. Игорю он был нужен как воздух. Но поставить его в лагере, в общей комнате он не мог: «Сломают, уроды». Я ответила, что эти вещи я купила своим родным, в Россию. И ботинки собираюсь отравить на родину, в подарок своему папе. У папы типа сорок пятый. Полицейские обиделись. Ботинки «еccо» в Дании своеобразный фетиш. Их носят работники почты, железных дорог, полиции и прочие госслужащие из крупных и приличных контор. Уважаемые и солидные люди. А тут – папе в Россию! Пять пар! И тогда я узнала новое слово. Но не мат. В школе на уроках английского нас учат слову «кинг». Какой, на хер, «кинг»! В России всегда был «саа». Так датские полисмены произнесли слово «царь». Я поняла только с третьего раза. «Твой папа что, царь?» Спросили они обиженно, глядя на свои казенные «екко». «Нет, он русский полицейский», – парировала я. Обыск на этом закончился. У нас не нашли ни грамма наркоты, ни денежных заначек, ни ценных вещей, ни контрабандной водки. Все давно было израсходовано. Жили-то небогато.