Текст книги "Васильки для попаданки (СИ)"

Автор книги: Ольга Иконникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21. Мягкость

– Давай поговорим об этом утром! – отмахнулась я. – Я устала и хочу спать. И если ты думаешь, что в Мансфилде тебя ожидают те же самые условия, какие были у тебя дома, то ты ошибаешься. Из всех слуг в доме осталась только экономка. И многое мне приходится делать по хозяйству самой. И когда мы сможем нанять хотя бы одну горничную, я понятия не имею.

– О, это совершенно неважно, Дани! – воскликнула она. – Если ты позволишь мне остаться, то я охотно буду тебе помогать! Ты же помнишь, что в академии мы обходились безо всяких горничных. Я вполне способна сама себе отпарить платье или заштопать чулки.

Возможно, напомнив мне об академии, она хотела пробудить во мне прежние к ней дружеские чувства. Но достигла обратного результата, и я только поморщилась. Там, в Сороне, я действительно думала, что мы подруги. Но с тех случилось слишком многое, и мое мнение переменилось.

– Как жаль, что наша бытовая магия не способна навести в доме порядок. И получив диплом, мы стали властительницами не тряпок и швабр, а куда более сложных механизмов, которых в этом доме наверняка вовсе нет.

Да, это было именно так. Наша бытовая магия позволяла запускать то, что в моем мире назвали бы двигателем первого рода. Но для того, чтобы запустить какой-то механизм, нужно было сначала его сделать. А чтобы его сделать, нужны были деньги. А денег у нас не было.

– Да, ты права, – согласилась я, – с тряпками и швабрами нам придется управляться самим. Спокойной ночи, Луиза!

Я ушла к себе в комнату, нимало не заботясь о том, будет ли нашей гостье удобно в гостиной на диване. В гостевой комнате ей было бы еще хуже. В гостиной хотя бы чисто и тепло.

Я забралась в постель, но заснуть смогла не сразу. Разговор слишком меня взволновал.

Конечно, проще всего было отправить Луизу домой. И так бы поступил на моем месте кто угодно. И уж точно никто бы меня за это не осудил.

Но я видела, в каком отчаянии находилась моя бывшая подруга. И да, мне стало ее жаль. Я ругала себя за мягкость, но ничего поделать с этим не могла. Я понимала, что, возможно, пожалею о том, что разрешила ей остаться в Мансфилде. Но точно знала, что буду ругать себя и в том случае, если ее прогоню.

И потому утром, когда мы сели за стол завтракать, я сказала:

– Ты можешь остаться тут, но только до получения письма от Ла-Гийона. И если ты не получишь ответа в течение недели, то ты тоже вернешься домой.

Она испуганно закивала. Сейчас ее радовала даже такая уступка с моей стороны.

– И еще, – продолжила я, – ты будешь помогать нам с Селестин. Дармоеды нам тут не нужны. Кто не работает, тот не ест.

И она снова согласилась. А что еще ей оставалось делать?

Так что после завтрака она, получив от экономки ведро с водой и ветошь, отправилась приводить в порядок гостевую комнату, которая и будет отдана в ее распоряжение на эту неделю.

Я же вместе с управляющим отправилась на тот луг, где мы решили начать распахивать землю. И крестьяне уже приступили к вспашке. Правда, дело это продвигалось очень медленно.

– Тут приходится выкорчевывать слишком много деревьев и кустарников, – вздохнул встретивший нас возле леса месье Чизар. – И, боюсь, поле тут будет не слишком пригодно для выращивания пшеницы. Слишком оно затенено.

Месье Браун охотно с ним согласился:

– Так оно и есть, мадемуазель! Для пшеницы нужны участки, где много света. А это поле будет почти со всех сторон окружено лесом.

Теперь я понимала это и сама. И испытывала разочарование. Я слишком мало знала о сельском хозяйстве, чтобы принимать такие серьезные решения. А мой управляющий всё еще не готов был мне помогать.

– Но мы должны хотя бы попробовать! – я едва не плакала. – Мы уже купили посевной материал.

Староста сочувственно вздохнул:

– Я поговорил со своими людьми, госпожа. Почти все согласились выделить понемногу семян ржи для этого поля. Поверьте, будет лучше, если мы посеем тут рожь. Она куда более неприхотлива, чем пшеница.

Неприятно было отказываться от первоначального намерения, но и проявлять упрямство я не стала. Мне следовало положиться на мнение более опытных людей.

– Хорошо, – сказала я. – Давайте посеем тут рожь. Но для пшеницы всё равно нужно найти какое-то поле. И если нам нужны открытые, хорошо освещенные солнцем участки, то есть только один вариант – тот луг, который находится перед особняком.

– Но это безумие, ваша милость! – покачал головой месье Браун. – То место слишком приметное, его хорошо видно с дороги. И любой гость, который прибудет в Мансфилд, увидит то, что мы пытаемся скрыть. А значит, сможет донести на нас властям.

– Но по этой дороге почти никто не ездит, – возразила я. – Вы же сами говорили, что почти все наши соседи забросили свои поместья и подались в города. Мансфилд находится на отшибе, и в гости мы никого не приглашаем. И для начала можно будет распахать небольшой участок подальше от дороги, который не будет бросаться в глаза случайным путникам.

Против этого управляющий не возразил. И мы решили, что как только это поле будет засеяно рожью, крестьяне из Ла-Понса переключатся на распашку второго поля, уже под пшеницу.

Всё то время, что мы разговаривали, я наблюдала за тем, с каким трудом лошади тянули старенькие сохи. Тяжело было всем – и животным, и людям. И мне захотелось хоть чем-то им помочь.

– А нет ли в Виль-сюр-Сомма какого-нибудь искусного мастера, который смог бы изготовить сложный механизм по чертежу? – спросила я.

Сохи и плуги это, конечно, хорошо, но куда лучше было бы какое-нибудь самоходное устройство. Возможно, тех знаний, которые дали нам в Соронской академии, мне хватило бы для того, чтобы такое устройство запустить.

– Там есть хороший кузнец, – ответил месье Чизар. – Но способен ли он сделать то, что вам нужно, госпожа, я не знаю.

Значит, нужно будет снова поехать в город и встретиться с этим человеком. Хотя я была не уверена, что мне нужен именно кузнец, но в отсутствии других специалистов следовало поговорить хотя бы с ним.

Глава 22. Письмо от тетушки

Когда я вернулась домой, Луиза уже привела в порядок свою комнату. И Селестин даже похвалила ее за усердие.

– Она даже спустилась на кухню, мадемуазель, и спросила, не нужна ли мне помощь? – экономка улыбнулась. – Но я решила, что она скорее помешает, нежели поможет мне, и отправила ее приводить в порядок те вещи, что мы спустили с чердака и решили продать. Я дала ей тряпки, мыло и лимон, чтобы она смогла почистить бронзовые канделябры.

Этой работой Лу занималась на улице, благо, день был солнечным и теплым. Как раз когда я подходила, она поставила на крыльцо один из начищенных до блеска светильников на низкой ножке, который назывался жирандолем.

Она услышала мои шаги, и повернула ко мне раскрасневшееся, покрытое капельками пота лицо.

– Не представляю, как прислуга занимается этим каждый день! – вздохнула она, смахнув со лба выскользнувший из-под шляпки локон. – Но знаешь, что я тебе скажу, Дани, есть и более простой способ почистить эти подсвечники! Только для этого нужен горох!

– Горох? – удивилась я.

– Да-да, горох! Так чистят бронзу у нас дома. Но я не решилась спросить про горох у твоей экономки. Очень уж грозной она мне кажется.

Оказалось, что Селестин тоже ничего не знала про этот способ чистки бронзовых предметов. Но она согласилась попробовать.

Мы отварили горох, превратили его в кашицу и обмазали им оба еще не вычищенных канделябра, вазу-фруктовницу и несколько колец для салфеток. А через несколько часов кашицу смыли. Вещи были как новые.

Правда, мне было немного жаль тот голубоватый налет на всей этой утвари, что назывался патиной и придавал изделиям шик старины и благородства. Но тут ретро явно было не в моде, так что и Селестин, и Луиза искренне радовались тому, что вещицы заблестели.

– Я отвезу их завтра в Виль-сюр-Сомма, – сказала я. – Надеюсь, их купят охотнее, чем те картины, что мы возили в прошлый раз.

– Ты поедешь в город? – спросила Луиза. – А можно мне поехать с тобой?

Но я покачала головой. Во-первых, я ехала по делам и совсем не хотела таскать ее по всевозможным лавкам и даже кузницам, слушая ее тяжкие вздохи. Во-вторых, ее чувствительная натура могла не выдержать поездки в простой крестьянской телеге. И в-третьих, я не желала нарушать ту дистанцию между нами, которую я установила.

Мы больше не были подругами, и это Луизе нужно было понять. И даже если мы сейчас находились под одной крышей, это не означало, что я простила ее и забыла о том, что она сделала.

– Боюсь, что нет. У меня будет много дел. А если я смогу продать всё то, что мы сегодня приготовили, то я повезу обратно мешки с зерном, и места в телеге просто не будет.

Услышав про телегу, Луиза поумерила восторг. Конечно, это было совсем не то, что ехать в красивом экипаже, улыбаясь из-под зонта проезжающим мимо кавалерам. И подумав об этом, я снова почувствовала досаду.

После ужина я заявила, что хочу пораньше лечь спать, и отправилась в свою комнату, решительно прервав намек Луизы на вечернюю беседу.

И я действительно забралась в кровать. Правда, прежде чем погасить лампу, я решила прочесть письмо, которое доставили еще утром, но до которого я добралась только сейчас.

Это было письмо из дома, на сей раз от тетушки Барбары. И я примерно представляла, чему оно посвящено. И не ошиблась.

Правда, в первых строках тетушка всё-таки справилась о моем самочувствии и выразила надежду, что Мансфилд, в котором она сама родилась и выросла, мне понравился.

Но, ограничившись этим, она быстро перешла к той самой щекотливой теме, ради которой это письмо и писалось. И она излила на листок все то скрытое торжество, которое наверняка испытывала.

«Ты не представляешь, что случилось с твоей подругой мадемуазель Шатор! Поразительно, но я склонна верить, что ей воздалось за те слёзы, что ты выплакала по ее вине!

Да-да, граф Ла-Гийон поступил с ней столь же бесчестно, что и с тобой!»

Тут я сделала паузу и отвлеклась от письма. Странно было, что именно она написала мне это. Ведь еще совсем недавно она уверяла меня, что мы должны понять и простить его сиятельство. А теперь называет его поступок бесчестным.

«Надеюсь, из моих слов ты уже поняла, что свадьба Луизы Шатор и графа не состоится в означенное время. Пока Шаторы заявляют, что она всего лишь отложена, но местное общество полагает, что она не состоится вовсе.

Потому что нам стало доподлинно известно, что его сиятельство подумывает жениться совсем на другой девушке. Вернее, на даме, ибо графиня Диплесси вдова. И если всё окажется именно так, то он вряд ли вернется из столицы».

Я снова отложила письмо.

Должно быть, именно этим и объяснялась перемена тетушкиного отношения к графу. Если он останется в Вудворте, то нашей семье нельзя будет получить от него никакой пользы, а значит, и проявлять к нему толерантность нет никакой необходимости.

«Разумеется, в городе жалеют бедняжку Луизу! Каким разочарованием это стало для нее! Но я, как и многие другие, полагаю, что она и сама поспособствовала такому развитию событий. Возможно, его сиятельство имел основания так с нею поступить.

Конечно, мне не хотелось бы возводить на нее напраслину, но согласись, дорогая Дани, что если бы она вела себя достойно, то он вряд ли захотел бы променять ее на другую. Поговаривают, что она проявила определенное легкомыслие и оказалась слишком доступной для своего жениха. Прости, что я вынуждена была коснуться столь деликатного вопроса, но мне хотелось бы, чтобы это стало уроком и для тебя. Главное богатство любой девицы – ее честь, и ежели она будет потеряна, то это ничем уже не поправить.

Именно поэтому, Дани, мы и хотели бы, чтобы ты поскорее вернулась домой. Ибо такое длительное твое отсутствие в обществе тоже может быть истолковано дурно.

С искренней любовью к тебе, Барбара Бювар».

Письмо оставило у меня двойственное ощущение. Оно подтвердило слова Луизы (впрочем, в них я и не сомневалась). И вместе с тем еще раз показало мне всю низость того общества, в котором мы находились. Это общество готово было находить оправдания мужчинам даже за самые ужасные поступки и при этом осуждало женщин за самые малые ошибки.

Я поднесла листок к пламени свечи, а потом бросила его в холодную печь. Я не хотела, чтобы Луиза случайно узнала его содержание. Как бы я к ней ни относилась, она не должна была прочитать ту мерзость, что в нём была написана.

Глава 23. В кузнице

Виль-сюр-Сомма встретил меня привычным субботним гвалтом. Только в этот раз я приехала не на ярмарку. Под мышкой я бережно сжимала папку с затертыми по углам листами – плод нескольких бессонных ночей размышлений, расчетов и корявых чертежей.

Мастерская Гильома Бруно, лучшего (и, по сути, единственного) кузнеца в округе, утопала в полумраке и гуле. Воздух был густым, пропахшим углем, раскаленным металлом и потом. Где-то в глубине звенел молот, а у входа молодой подмастерье с опаской косился на меня, барышню в скромном, но явно дворянском платье, явившуюся без сопровождения в нарушение всех мыслимых и немыслимых правил приличия.

– Месье Бруно? – позвала я, пытаясь перекрыть грохот.

Молот смолк. Из-за горна появилась широкая фигура в кожаном фартуке. Лицо кузнеца было изборождено морщинами и следами ожогов.

– Я слушаю, мадемуазель! – его взгляд скользнул по моему наряду и задержался на папке.

Я сделала шаг вперед, решительно распахнула папку и выложила на грубый верстак, заваленный обрубками железа, свой главный чертеж.

– Мне нужен ваш совет. Я хотела бы изготовить это.

На бумаге был изображен не привычный изгиб сохи, а сложная конструкция с отвалом, предплужником и колесным передком – плуг, каким я представляла его по учебнику по истории сельского хозяйства в своей прошлой жизни. Рядом лежал схематичный рисунок сеялки с бункером.

Теперь было почти невозможно представить, что когда-то я училась в университете на инженера. Я уже стала об этом забывать.

Конечно, я с удовольствием заказала бы и более сложные устройства. Да хоть тот же плуг можно было бы сделать самоходным, используя те знания по бытовой магии, что я получила в Сороне. Но поскольку денег у меня пока не было, я решила ограничиться хотя бы самым простым орудием. Но даже оно, кажется, показалось кузнецу сложным.

Он склонился над чертежом, вглядываясь. Долго молчал, водя черным от угля пальцем по линиям. Тишина давила.

– Интересно, – наконец произнес он хрипло. – Видел я такие штуки в книжках однажды… Из столицы. Дорогие. Очень. Металла много уйдет, работ – и того больше. А главное – зачем? Соха исправно служила еще моим деду и отцу.

Отчаяние кольнуло под ложечкой. Нужно было убедить его во что бы то ни стало.

– Она служила, но она неэффективна! – вырвалось у меня. Я сдержалась, перешла на убедительный, почти лекционный тон, усвоенный в академии на занятиях у профессора Бювиля. – Смотрите, месье Бруно! Этот отвал полностью переворачивает пласт, глубже рыхлит землю. Это может увеличить урожайность! А сеялка сэкономит семена и время.

– Урожайность? – кузнец усмехнулся, и хотя в его глазах мелькнула не насмешка, а искра живого интереса, он всё же покачал головой. – Мадемуазель, простите, но из чего делать-то будем? У вас есть железная руда? А может быть, даже сталь? Такая работа… – он задумчиво почесал щетинистый подбородок. – Это на месяцы. И стоить будет как несколько лошадей.

Внутри все оборвалось. Я знала, что будет дорого, но надеялась на чудо, на бартер, на какую-то отсрочку платежа, которую он предоставит мне до сбора урожая. Конечно, это было глупо.

– А если… если из металла сделать только ключевые части? Лемех, отвал… Остальное можно попробовать из крепкого дуба, – голос мой звучал уже почти умоляюще.

В этот момент с улицы в кузницу вошел человек. И он впустил с собой поток иного воздуха – свежего и холодного, который сразу вытеснил запах угля и металла.

Я обернулась. Он был молод, одет с безупречной, даже чересчур строгой элегантностью – темно-зеленый редингот без лишних украшений, высокие сапоги без единой пылинки. Темные волосы были практично подстрижены несколько короче, чем я привыкла видеть у мужчин. Лицо с четкими, будто высеченными чертами выражало лишь вежливую сосредоточенность. В руках у него изящная кожаная папка, явно дорогая, не чета моей.

– Месье Бруно? Мы с вами договаривались о встрече через моего помощника, – произнес он. Его голос без тени местного акцента звучал холодно и безупречно вежливо.

Кузнец сразу почтительно замер.

– Месье Колдуэлл! Рад вас видеть! Вы привезли чертежи?

Посетитель кивнул и лишь тогда скользнул взглядом по мне. Взгляд был быстрым, оценивающим, как будто он прикидывал мою стоимость на аукционе. Он задержался на моем скромном платье, на простой бумажной папке на верстаке, и уголки губ мужчины чуть дрогнули.

– Не помешаю? – спросил он, хотя уже подходил к верстаку, явно считая себя здесь главным. Его присутствие физически сузило пространство мастерской.

– Нет-нет, месье Колдуэлл, – засуетился Бруно. – Мадемуазель уже уходит.

Колдуэлл подошел вплотную и, не спрашивая разрешения, взглянул на мой чертеж. Его брови медленно поползли вверх. Он молчал несколько секунд, и тишина стала неловкой, унизительной.

– Любопытно, – наконец произнес он всё тем же ровным тоном. – Рисунок из школьного учебника по механике. Усовершенствованный плуг конструкции… Ла-Браша, кажется? Вы собираетесь открыть музей сельскохозяйственных древностей, мадемуазель?

Горячая волна обиды и гнева хлынула мне в лицо. Щеки запылали. Я сглотнула подступивший к горлу ком.

– Это не древность. Это практичное решение, которое может помочь обрабатывать землю с меньшими усилиями, – сказала я, стараясь, чтобы голос не задрожал.

– Меньшими усилиями? —мужчина мягко, почти беззвучно фыркнул. Но этот звук был обиднее любого смеха. – Эта конструкция тяжела, неуклюжа и требует для тяги минимум двух лошадей. Ее коэффициент полезного действия, если вы знакомы с таким понятием, ненамного выше примитивной сохи, а стоимость заоблачна. Романтично, но экономически нецелесообразно.

Каждое его слово било точно в цель как удар молота по наковальне. Я чувствовала, как сжимаются кулаки. Самое страшное было в том, что в его холодной, бесстрастной логике была своя правда. Я, увлеченная идеей, не до конца просчитала реалии.

– А что вы предлагаете? – выпалила я, решив, что лучшая защита нападение. – Продолжать пахать, как пахали при наших прадедах, пока земля не оскудеет совсем?

Колдуэлл впервые посмотрел на меня внимательно. В его глазах, серых и пронзительных, как зимнее небо, вспыхнул интерес. Не человеческий – скорее, как у естествоиспытателя, рассматривающего редкий, но явно ошибочный экземпляр.

– Я предлагаю смотреть в будущее, а не копировать вчерашний день, – сказал он, открывая свою папку. Он вынул несколько листов пергамента. Чертежи на них были выполнены тонкими, уверенными линиями, идеальными ровными, в отличие от моих. – Вот, месье Бруно. Детали для конной молотилки с приводом от шестеренчатого трансмиссиона. И схема облегченного культурного плуга с полированным отвалом. Они требуют меньше металла, эффективнее и окупятся за два сезона.

Кузнец ахнул, склонившись над совершенными линиями. Я тоже невольно взглянула. И замерла. Это было… гениально. Просто и сложно одновременно. Мой академический ум, мое прошлое знание мгновенно оценили изящество инженерных решений. И это осознание было самым унизительным. Он был прав. Его чертежи были лучше.

– Ваши чертежи… Они великолепны, – вынуждена была признать я сквозь стиснутые зубы. Гордость саднила в горле. – Но они тоже требуют средств. И стали, которую, как я понимаю, нужно везти за тридевять земель.

Колдуэлл повернулся ко мне. Теперь в его взгляде было холодное, почти клиническое любопытство.

– Средства находятся под те цели, что приносят прибыль, мадемуазель. А сталь… – он едва заметно пожал плечами, – у меня есть свои каналы. Вопрос не в том, где взять на это средства и материалы. А в том, зачем. Вы хотите поиграть в прогресс, чтобы потешить самолюбие? Или реально увеличить доходность своего имения?

– Я просто хочу, чтобы мое имение выжило! – сорвалось у меня. Я тут же сжала губы, ненавидя себя за эту вспышку, за эту слабость, выставленную напоказ перед этим самодовольным столичным циником.

На его лице мелькнула тень. Не сочувствия, нет. Скорее, удовлетворения от того, что диагноз подтвердился.

– Благородное желание, – произнес он, и в его голосе на миг прозвучала легкая, усталость. – Но выживают тот, кто умеет считать и видит дальше собственной межи. Советую вам начать с элементарных расчетов, мадемуазель. Месье Бруно, обсудим детали?

Он отвернулся, всем видом показывая, что наш разговор, если это можно было так назвать, закончен. Я перестала для него существовать.

Стояла, оглушенная, сжимая в кулаках края своей жалкой папки. Унижение жгло изнутри. Но сильнее его было другое чувство – желание доказать этому напыщенному фанфарону, что мое упрямство, мои знания, полученные в двух мирах, и мое отчаяние тоже сила. И что он сегодня совершил ошибку, недооценив меня.