Текст книги "Научи меня любить"
Автор книги: Ольга Егорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Некоторое время сидели в тишине.
Птицы пели абсолютно беспечно, не желая задумываться о том, что в такую минуту можно было бы и помолчать.
– А вчера, когда мы с тобой случайно встретились, я, вообще-то, к ней собирался. Но не смог. Как представил себе эту счастливую семейную пару, тошно стало. Не знаю, может, обиделась она на меня… Ну и черт бы с ней.
Она снова убрала руку с его ладони, и он вдруг осознал совершенно отчетливо, что отныне его жизнь так и будет все время делиться на странные фазы. Фазу присутствия и фазу отсутствия – ее руки на его ладони, ее тепла, без которого сразу становится так неуютно.
– Знаешь, Никита, – сказала она тихо. – Говорят ведь, что люди не умирают. Они просто переселяются жить в другой мир, в котором чувствуют себя более уютно. Лично я всегда представляла себе этот мир удивительно прекрасным, воздушным, состоящим из множества пушистых облаков. Мир, в котором нет ни тоски, ни страха, ни разочарований. Мир, где все – невесомо… И они – те, что переселились в этот мир… Они видят нас. Они смотрят на нас откуда-то с высоты и радуются нашим успехам, нашему счастью. И от этого их жизнь становится еще прекрасней. Поэтому мы здесь, в своем мире, должны, просто обязаны давать им повод для радости. Чтобы их заоблачная жизнь была прекрасной и счастливой… Понимаешь меня?
– Понимаю. И хочется в это верить… Если бы ты знала, как хочется. Но я смотрю на небо и вижу только – облака… Сгустки атмосферы, принимающие порой странные и загадочные формы. Только и всего… Вот, как сейчас.
Он откинулся на спину и стал смотреть на небо.
По небу плыли три облака.
Всего лишь три – остальное пространство было сплошь голубым, только небольшой край неба на западе был освещен оранжевым светом. Солнце собиралось уже скрыться за горизонтом и уплыть куда-нибудь на Камчатку, где сейчас, наверное, как раз зарождалось утро завтрашнего дня.
Он заложил руки за голову и продолжал смотреть на облака, пытаясь, как в детстве, придумать, на что они похожи. Она прилегла рядом, и он почувствовал в опасной близости от себя ее волшебные волосы, ощутил запах кожи. Закрыл глаза, зажмурил покрепче и снова открыл…
Нет, ничего не изменилось. Все так же плыли по небу три облака. И она тоже – никуда не исчезла, осталась рядом. Значит, на самом деле…
– Вон то, крайнее, справа, похоже на женщину. Правда? – тихо спросила она.
Он пристально вглядывался в размытый силуэт облака, пытаясь отыскать похожие черты. И в самом деле вскоре сумел различить – тонкую и гибкую талию, две руки, взлетевшие вверх и застывшие, словно в какой-то отчаянной мольбе. Длинные, почти до пояса, густые волосы, и даже губы сумел разглядеть. Вытянутые вперед, мясистые, негритянские какие-то губы. Несмотря на то, что женщина была целиком и полностью – белой…
– И правда, женщина. А вон то, рядом, смотри… Вот это – ручка, видишь?
Он провел пальцем в воздухе, обрисовывая очертания далекого облака.
– Ручка? Какая ручка?
– Ну вот же, смотри…
Он взял ее за руку и снова попытался обрисовать силуэт, поясняя:
– Ручка от кувшина. Вот горлышко, смотри, сужается кверху, и носик. Пузатый такой кувшин, видишь?
– Вижу… Теперь вижу, – засмеялась она, – на самом деле, пузатый глиняный кувшин. А это?
Он отпустил ее руку. Это третье облако было самым загадочным, самым сумбурным и вообще и на что не похожим. Совершенно ни на что… И к тому же оно меняло очертания буквально на глазах. Странное какое-то, капризное и таинственное. Не поддающееся никаким правилам, никаким расшифровкам. Изменчивое, как…
– Музыка, – вдруг догадался он. – Конечно, это же музыка…
– Музыка? – задумчиво переспросила она и, прищурившись, снова принялась пристально разглядывать странное облако. Улыбнулась:
– Возможно… Возможно, ты прав. Только жанр этой музыки определить невозможно. Оно слишком быстро меняет очертания…
– … превращается из джаза – в тяжелый рок, а потом вдруг начинает плакать скрипкой…
– … и тут же, моментально, превращается в блюз, и снова…
Они еще долго, смеясь и перебивая друг друга, сочиняли историю о странных и необычных превращениях облака-музыки. Как-то незаметно для себя перестали смотреть на небо и внезапно в один и тот же момент осознали, что давно уже смотрят – друг другу в глаза… И замолчали оба, смутившись.
– Послушай, Никита, – она первой нарушила молчание. – Это хорошо, что я тебя встретила. Мне это очень нужно было…
– Что? Что тебе было нужно?
– Вот этот разговор. Даже не сам разговор, а просто – лежать на траве, смотреть на небо, разговаривать о пустяках и чувствовать, что ты – живешь… Знаешь, я так давно этого не чувствовала.
– Почему?
– Не знаю, – помолчав некоторое время, тихо ответила она. – Наверное, потому, что я слишком сильно боюсь одиночества. Тем самым себя на него обрекая… Ладно, давай не будем о грустном. Давай пообещаем себе, что мы больше никогда не будем давать им повод для огорчения – твоей маме и твоему Лексину.
– Если бы это было возможно…
– По крайней мере, в тех случаях, когда это зависит от нас самих. Кстати, таких случаев – большинство.
– Может, ты и права…
Он смотрел на нее, понимая: если только она будет рядом.
Если только она будет теперь рядом, то, возможно, и в самом деле порадуется за него Лексин в своем заоблачном мире. В том мире, который показался ему предпочтительнее, даже несмотря на то, что в нем нет самого главного – Катьки.
И мама, наверное, за него порадуется.
Только разве такое возможно?
Разве может обернуться случайная встреча – настоящим счастьем?
Скорее всего, все закончится, так и не начавшись. Так всегда бывает в жизни. По крайней мере, в его, Никитиной, жизни.
– Ирина… Я тоже очень рад, что встретил тебя. Знаешь, такая тяжесть внутри была. Такая невыносимая тяжесть… А теперь легче стало, я это чувствую. Спасибо тебе, Ирина…
Она промолчала в ответ.
Он снова откинулся на спину, попытался отыскать на потемневшем небе – забытую музыку, забытую женщину… Но их уже больше не было, и глиняного кувшина тоже не было. Были какие-то другие, чужие облака, а их облака растаяли, прожили уже до конца свою короткую и скучную жизнь.
– Послушай, уже темнеет, – она тоже вдруг заметила, что цвет неба перестал быть голубым. – Уже вечер, наверное… Нужно ведь что-то делать с твоей машиной, Никита! Нужно кого-нибудь остановить и попросить помощи, иначе нам придется здесь ночевать!
Ему было абсолютно все равно. Он, в принципе, был даже не против оставаться как можно дольше здесь, с ней. Но в ее голосе сквозило беспокойство, заставившее его тотчас подняться.
– Да, ты права. Посиди здесь немного, я сейчас остановлю какую-нибудь машину.
Остановившись у обочины, он принялся голосовать. Мимо проезжали по большей части груженые легковушки, забитые до отказа домочадцами, картошкой и последними октябрьскими помидорами. Несколько иномарок промчалось мимо с бешеной скоростью. КАМазы проползали грузными ленивыми гусеницами. Никита, разглядывая их тяжелые и неповоротливые металлические тела, вспоминал о том, как мечтал в детстве стать дальнобойщиком.
– Ну что? – услышал он из-за спины ее голос, и снова зажмурился на мгновение, боясь поверить в чудо ее присутствия. На этой дороге в частности и в его жизни вообще…
– Бесполезно. Они все по уши картошкой загружены. Иномаркам некогда, торопятся куда-то. КАМазы исключаются – они и так слишком длинные, чтобы еще и нас цеплять. Боюсь, придется…
– Нет-нет, – перебила она, видимо, даже слушать не желая о том, чего он «боится». – Меня мама дома ждет, я ее не предупреждала, что не приду ночевать… Она беспокоиться будет, у нее сердце слабое. Мне обязательно нужно вернуться… Ну давай вместе попробуем.
Он кивнул, и они стали голосовать вместе.
Уже почти совсем стемнело, проезжающие мимо машины ослепляли светом фар – результата не было никакого.
– Знаешь, что, – вдруг решительно сказала она. – Ты отойди в сторонку. Так, чтобы тебя не видели. Одинокая девушка, стоящая поздним вечером на обочине дороги – знаешь, такая картина пробуждает всякие фантазии. Кто-нибудь сразу остановится, вот увидишь.
– А как же быть с его фантазиями? – спросил он озабоченно, не собираясь двигаться с места.
– Главное – чтобы кто-нибудь остановился, – улыбнулась она. – А уж с его воображением мы быстренько справимся. Нас ведь двое… Ну, что ты стоишь?
Он молчал и не двигался с места.
Чувствовал, что просто не сможет оставить ее – одну, на темной дороге… С чьими-то пошлыми фантазиями наедине.
Потому что знал – может случиться всякое.
– Ладно, – улыбнулась она немного снисходительно. – Просто отойди в сторону. На два шага от меня отойди. Вот так. Теперь еще на два шага… Да не бойся ты, ничего со мной не случится! Ничего, я тебе обещаю… Еще на два шага…
Из-за поворота послышался звук двигателя, приблизился свет фар. Ирина вскинула руку и требовательно ею помахала, досадливо вскрикнула, даже выругалась, увидев, что очередная машина промчалась мимо. Послала вслед тысячу проклятий и вдруг увидела, как мелькнули красные огоньки, услышала скрип тормозов. Машина остановилась метрах в пятидесяти, дала задний ход…
Она смотрела, прищурившись – видимо, зачем-то пыталась разглядеть номера.
Потом вдруг снова выругалась:
– Черт, надо же… Бывает же такое…
А дальше все стало совершенно непонятно. Она сказала:
– Никита, я сейчас… Подожди меня, я сейчас вернусь! Ты не переживай – там, в машине, мой знакомый. Он нам поможет.
Быстрыми шагами она удалялась от него…
Остановившись и приоткрыв дверцу, она стала разговаривать с человеком, садящим за рулем. Он слышал ее голос, но не мог разобрать слова.
Потом увидел, как вспыхнул огонек сигареты в ее руке.
А потом она скрылась в салоне, и он вдруг отчетливо понял: на этом – все.
Вот и закончилась она, «фаза присутствия». Вот и закончилось его неожиданное счастье…
Так быстро оно промелькнуло. Так беспощадно быстро – задело лишь на секунду, одним крылом, и пролетело – мимо. Как всегда, мимо…
Хлопнула дверца автомобиля. Почти не слышно. Машина тронулась с места, равнодушно мигнув фарами.
– Ирина! – крикнул он в темноту и выбежал из своего нелепого укрытия. Но было уже поздно.
Через минуту он снова стоял один на пустой дороге.
Один, как прежде. Как всегда…
Как будто и не было ничего.
Ни-че-го. И этого облака-музыки – тоже не было. Но может быть, все-таки…
Он вернулся обратно – туда, где еще, возможно, витал в воздухе запах ее волос. Ему даже показалось, что он сумел уловить его, снова вдохнуть в себя, вдохнуть поглубже… Но он не был уверен в том, что это – на самом деле.
Заметив вдруг на траве какой-то светлый прямоугольник, он наклонился, взял в руки, поднял… Вспомнил книгу, которую она отложила в строну, доставая из пакета провизию. При свете одной лишь луны с трудом различая буквы, прочитал: Анна Ахматова. Избранное.
Даже не удивился – показалось естественным, что она, эта девушка, которая ему только что снилась, читает то же самое, что читал когда-то Лексин. Кто знает, может быть, и Лексин тоже ему приснился?
Вернулся в машину, включил мутную лампочку на потолке, открыл наугад…
– Останови! Останови машину, сейчас же!
– Успокойся, прошу тебя… Прошу тебя, пожалуйста, Ирочка…
– Ни черта я тебе никакая не Ирочка! Останови машину, я не просила меня никуда вести!
– Да, я понимаю… Нам надо поговорить, все выяснить, разобраться во всем наконец. Нам давно пора…
– Черт! – выругалась она и стукнула сжатыми в кулаки пальцами по передней панели. – Ну почему все так?!
Теперь уже было совершено понятно: он не остановится. А если и остановится, она уже никуда не выйдет из машины. Слишком далеко они уехали…
– Послушай, Андрей, – она попыталась успокоиться и успокоить его, на сколько это было возможно. – Прошу тебя… Там, на дороге, остался человек. Один мой знакомый. У него сломалась машина, ему нужно как-то добраться до города. Давай вернемся и поможем ему.
– У меня нет троса, – ответил он почти безразлично. – Что за знакомый?
– Какая тебе разница…
Она знала, что трос у него есть. Не то чтобы видела своими глазами этот чертов трос в багажнике, но почему-то ни минуты не сомневалась в том, что он есть.
Ирина притихла. Ей больше не хотелось уже его ни в чем убеждать, просить о чем-то. «Как с вещью, – в который раз уже пронеслось в голове избитое сравнение. – Он обращается со мной, как с вещью. Захотел – и поехал, и даже не спросил, хочу ли я с ним ехать…»
– Ты что, так и проторчала все это время на дороге?
– Не на дороге. Мы на обочине сидели. Бутерброды ели, музыку слушали…
– Да кто это – мы?
– Какая тебе разница…
– Большая. Я хочу знать, с кем ты провела время…
Она даже засмеялась. Но не тем беззаботным смехом, которым смеялась весь день – почти новым, почти забытым – а тем, другим, привычным уже для нее, горьким смехом.
– Послушай, это смешно. Сначала ты выкидываешь меня из машины, а потом требуешь, чтобы я отчитывалась перед тобой, с кем и как я провела время…
– Я тебя не выкидывал. Я кассету твою дурацкую выкинул и пакет твой…
– Все равно – отчитываться перед тобой я не намерена.
– Ах, вот как мы заговорили… Эх, Ирка! Ну почему ты такая, а?
– Какая?
– Сама ведь не понимаешь – чего тебе надо. Вот скажи сейчас, скажи, не раздумывая – чего ты хочешь?
– Я хочу вернуться обратно и помочь человеку добраться до города. Я ему обещала…
– Да что ты заладила – помочь, помочь! Говорю тебе – нет у меня троса! На своем горбу, что ли, тащить этого твоего человека прикажешь?
– Ты спросил, чего я хочу. Я ответила, Андрей.
– Я не об этом спрашивал тебя. Я спрашивал – чего ты хочешь от жизни.
– Жить, – ответила она. – Жить и радоваться ей, этой жизни. Хотя бы иногда.
– И что, не получается?
«Сегодня – как раз получилось», – мелькнула мысль, но вслух высказывать ее она не стала. Ответила неопределенно:
– Не всегда.
– Тогда скажи, что я должен сделать? Что я должен сделать, чтобы ты могла радоваться жизни?
«Исчезнуть из нее», – снова возникла предательская мысль, и снова Ирина промолчала.
– Молчишь… Молчишь, потому что не знаешь, чего ты хочешь. А если ты сама не знаешь, скажи, откуда мне это знать, а?
«Баклажан, – поток бессвязных мыслей продолжался. – Девятка цвета „баклажан“… Я даже номера не запомнила. Да мало ли по городу этих „баклажанов“ ездит? Безнадежно… Господи, почему же все так безнадежно?!»
От досады она снова чуть было не ударила кулаком по панели.
– … я хочу, чтобы у нас все было нормально. Как у людей…
– О чем ты? У каких людей?
– У нормальных, обыкновенных людей, Ирка. Я устал от твоих бесконечных приступов меланхолии, я не могу к ним приспособиться, я не понимаю их природы. Ты вся – как стихийное бедствие, ты всегда настолько внезапная…
Она с некоторым удивлением прислушивалась к его словам. За шесть лет ей впервые доводилось слышать подобное.
– А я хочу определенности. Я хочу, чтобы все было понятно и просто. Я устал от бесконечно преследующего меня ощущения, будто ты от меня ускользаешь. Будто я теряю тебя… А я не хочу тебя терять, Ирка.
Она вдруг вспомнила о том, над чем задумывалась еще утром: что-то в нем изменилось. И только в этот момент вдруг отчетливо осознала, что: он на самом деле боится ее потерять. Панически боится… Этот страх появился совсем недавно. Этой ночью, той самой ночью, когда оба они не спали, и, находясь в разных концах города, думали друг о друге. «Только почему, – в который раз подумала она, – почему именно теперь, именно сейчас – этот страх? Раньше он был абсолютно спокоен на мой счет и даже не задумывался о том, что меня, оказывается, можно потерять… Странно!»
– Ты меня не потеряешь, – выдавила из себе с огромным усилием привычные уже слова. Они не подействовали. Помолчав некоторое время, он снова спросил:
– Так что это был за знакомый?
– Да никакой не знакомый. У него машина сломалась, а я мимо шла. Вот и познакомились…
– И как, договорились встретиться? – спросил он почти язвительно.
Она чуть не задохнулась от нахлынувшей внезапно злости.
– Не успели. Ты слишком вовремя появился…
Он резко сбросил скорость, остановил машину.
– Ладно. Хорошо. Пусть будет по-твоему. Давай вернемся и дотащим его до города. Давай, если для тебя это так важно. Я же вижу, ты только об этом и думаешь…
– У тебя нет троса.
– У меня есть трос.
– Тогда давай вернемся. Давай вернемся, Андрей, – ответила она торопливо, почти заискивающе, ненавидя себя саму за это подобострастие и испытывая одновременно еще тысячу разных чувств.
Она даже не смогла сразу понять, какое из них было главным.
И только потом, когда он на самом деле повернул машину и они поехали в обратном направлении, поняла – надежда.
Чувство было давно забытым, почти не знакомым. Она уже слишком долго жила, ни на что не надеясь. И вдруг…
Ирина даже накрыла своей ладонью его руку, сжимающую рычаг переключения скоростей. Она ощутила пронзительную благодарность к этому человеку, который уже начинал в ее сознании постепенно сливаться с образом того самого палача из мрачного стихотворения Ахматовой.
– Андрей, спасибо тебе. Ты даже не представляешь… На самом деле, я обещала помочь – и уехала. Это ведь совсем не по-человечески получается…
– Да успокойся ты, ради бога, – ответил он сухо. – Я вижу, сильно он тебе запал в душу, этот случайный знакомый. А я – просто последний дурак. Идиот, который совершает непростительную глупость. Что ты со мной сделала, Ирка?
– Ты не идиот, и я ничего с тобой не сделала. Мы просто поможем ему добраться до города, и все. В этом нет ничего особенного…
Она говорила что-то еще, успокаивала его, чувствуя, что сама не может успокоиться. Что эта предстоящая встреча для нее слишком волнительна и, определенно слишком важна… И удивлялась этому новому ощущению: как давно в жизни не случалось ничего важного, ничего такого, от чего могло так быстро биться сердце.
Они успели отъехать достаточно далеко – Андрей повернул машину, когда огни города были уже совсем близко.
– Только бы успеть, – поговорила она вслух то, о чем подумала.
Он усмехнулся какой-то ядовитой усмешкой.
– Я тебя не понимаю. Если ты имеешь ввиду, что мы успеем подобрать его раньше, чем это сделает кто-то другой – я тебя просто не понимаю. Какая разница, в конце концов, кто именно потащит его на прицепе – ведь главное, чтобы он смог добраться до города? Или совсем не это главное?
Ночь мчалась навстречу, врезаясь в лобовое стекло всей своей чернотой и тысячами осколков бледно мерцающих звезд. Нужно было что-то сказать в ответ, и она сказала:
– Я просто ему обещала, понимаешь? Не злись, прошу тебя…
– Я не злюсь. Я всего лишь пытаюсь понять. Тебя и себя. И – не понимаю… Я не понимаю, зачем делаю это. Зачем мне нужно среди ночи тащиться бог весть куда, чтобы подобрать какого-то придурка, прицепить его и тащить в город. Зачем мне это нужно…
– Он не придурок, – хотела промолчать, но все-таки сказала Ирина.
– Хорошо, допустим. Тогда скажи, кто он? Я ведь, по крайней мере, должен иметь хотя бы приблизительное представление о том, ради кого, собственно…
– Он обыкновенный человек. Просто очень хороший человек…
– Ты давно его знаешь?
– Нет, совсем недавно.
– Вот как. И что же в нем хорошего?
– Все… Прошу тебя, Андрей, успокойся.
– Я спокоен. Я совершенно спокоен. Значит, хороший человек. Значит, недавно… И где же вы познакомились?
– Здесь, на трассе, и познакомились. Я шла мимо, а у него машина сломалась… Я ведь, кажется, уже говорила тебе.
Ирина не стала посвящать Андрея в подробности их странной встречи. Не стала говорить о том, что эта встреча была уже не первой. В принципе, та, первая, была не в счет, и рассказывать о ней было бы глупо. Не хотелось о ней рассказывать.
Вообще ни о чем не хотелось рассказывать Андрею, но теперь ее обязывало к этому «положение». Положение зависимости от человека, который благородно протянул руку помощи, прислушался к ее словам, пошел навстречу. От человека, который мчится сквозь ночь спасать черт знает кого, находящегося за двадцать с лишним километров от города – только потому, что так захотела она.
И от этой мысли стало совсем не по себе. Волна неприязни снова сменила непродолжительный момент нежности – она вдруг поняла, что он все продумал. Он всегда предпочитал видеть ее в зависимом положении, и вот теперь снова…
– Послушай, скажи. Скажи мне честно, зачем ты это делаешь? – спросила она, с трудом сдерживая дрожь в голосе.
Он долго молчал. Так долго, что она решила уже с раздражением повторить свой вопрос. Но не успела.
– Я же сказал тебе уже: сам не знаю. Просто, наверное, я почувствовал, что ты меня возненавидишь. Возненавидишь, если я этого не сделаю.
– Андрей…
Он сидел, нахмурившись, сосредоточенно глядя на полосу дороги, высветленную фарами. Ей вдруг стало жаль этого человека, который, наверное, до сих пор любил ее. По-своему, но все-таки любил.
– Глупости. Я не способна ненавидеть, ты же знаешь.
– Может, ты и сама не знаешь. Ты ведь не видела своего лица в тот момент, когда требовала остановить машину.
– И что же было с моим лицом?
– Не знаю, что это было… Может быть, ты мне скажешь, Ирка. Там, на трассе, с этим парнем – что это было?
Ирина вздохнула и отвела взгляд. Если бы она могла ответить…
Что это было, она не знала. Знала точно только одно – что ей было легко и просто. Что ей было хорошо рядом с этим немного смешным парнем, который умеет смотреть на облака так, как смотрит настоящий ребенок.
– Брось, Андрей. Не стоит усложнять. Я просто обещала помочь, вот и все.
Больше к этой теме не возвращались. Ехали почти молча, лишь изредка перебрасываясь незначительными фразами. Она задала пару вопросов о том, как прошел отдых на даче, выслушала рассеянно и тут же забыла – про дачу, про Пипина, и даже про то, как чертовски плохо было Андрею на этой даче, как он все время думал – о ней. Отметила про себя равнодушно, что она-то о нем совсем не вспоминала, ни разу за весь день…
– Вот он, этот поворот. Только что-то я никого здесь не вижу…
он притормозил, остановил машину.
– Ты уверен? – спросила Ирина, хотя и сама уже была уверена совершенно точно: поворот был именно этот.
Деревья были знакомыми – врут те, кто говорит, что все деревья похожи друг на друга! – и изгиб дороги, и даже неразличимая в ночной темноте желтая трава. Вот здесь, совсем неподалеку, должен был стоять сломавшийся «баклажан»…
Вокруг было пусто. Абсолютно и неосязаемо пусто. Она крикнула на всякий случай:
– Никита!
И услышала в ответ знакомый голос:
– Вот как. Оказывается, его зовут Никита…
Совсем не тот голос, который так хотела услышать.
