Текст книги "Хранители веры. О жизни Церкви в советское время"

Автор книги: Ольга Гусакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Когда я пришел, меня уже никто не трогал: «Здравствуй, здравствуй». Все с тех пор складывалось хорошо. Удивительно! И никто из моих братьев, которые учились в младших классах, ничего подобного не испытал. Я один такое испытание прошел и так для себя трактую это: если и побили бы еще – ничего, я бы не помер. Но Бог дал почувствовать мне, что значит быть гонимым. Что мои отцы и деды в тюрьмах и лагерях чувствовали – это вообще не поддается описанию. Но и я чуть-чуть попробовал, что значит

быть гонимым. Это полезно. А то я пятьдесят лет прожил в двадцатом веке, и никто меня не арестовал, не посадил, и я даже скорблю, что в армии не был ни разу на гауптвахте. Надо было бы посидеть хотя бы пару деньков. Жалею. А вот теперь у меня комплекс неполноценности из-за этого. Второе испытание тоже было символическое. Бог снова совсем немножко дал почувствовать, как быть гонимым. Второй случай произошел уже в музыкальной школе. Я учился параллельно обычной школе еще и в музыкальной, в соседнем городе по классу скрипки. И заканчивал как раз в 1967 году музыкальную школу. А наш директор, которого, кстати, позднее тайно хоронили по православному обычаю, был коммунистом. И вот, была получена установка устраивать концерты и другие мероприятия в дни церковных праздников, чтобы на службы никто не ходил. И в тот год директор назначил лекцию-концерт на Великую Субботу. А я у него учился, он был директор и мой же преподаватель. Я ему сказал, что не приду. «Ты что? Сорвешь лекцию и концерт?» Отвечаю: «Виталий Иванович, вы разве не знаете, что это Великая Суббота? В Великую Субботу я играть не буду». Мне уже все-таки было почти семнадцать лет, я уже был почти взрослый человек. «Да? – сказал он. – Посмотрим». Подозвал он еще учительницу, а она говорит: «А я тоже не буду играть в Великую Субботу». И мы сорвали лекцию-концерт.

Директор был в ярости. Он подписал приказ о моем отчислении из музыкальной школы без права аттестата. И меня отчислили. Мы на Великую Субботу поем, на Пасху поем в храме, а лекция сорвана. Потом я приезжаю, а мне говорят: «А ты уже не ученик. Никакого тебе аттестата не будет». Помню, иду по улице рядом с ним, он меня ругает, а рядом жена ему говорит: «Виталий, ну дай ты ему аттестат. Ну зачем ты так? Не надо этого делать. Дай». «Нет. Не дам. Я коммунист. Не дам».

Но соль в том, что я все-таки поступил в Гнесинское училище без этого аттестата. Я поступил, а все остальные выпускники моего года никуда не поступили. И кстати, меня все равно потом позвали выступить в Касимове на концерте, который состоялся позже, уже после Пасхи, и я пришел как свободный художник, а не ученик школы. А играли мы струнный квартет, между прочим. Это для нас был серьезный уровень. Сыграли мы вдохновенно – «Сарабанду» Грига из Гольдберг-сюиты, и это было настоящее торжество Православия. Я и сейчас, когда слушаю «Сарабанду» Грига, вспоминаю те события, и для меня эта музыка звучит как гимн в защиту Православия.

Поступил, в общем, я в Гнесинку, пройдя маленькое испытание. Так я ближе почувствовал подвиги мучеников и святых и осознал, что такое следование православной вере.

– Отец Сергий, вам было шестнадцать лет, когда в Касимов приехал отец Иоанн (Крестьянкин) [94] . Какое влияние он оказал на вас? Что особо запомнилось?

– Отец Иоанн имел для меня и для всей нашей семьи очень большое значение. У нас в Касимове служил он целый год. Мы учились у него, испрашивая благословение в своих намерениях и планах. И он советовал никогда не проявлять лишней инициативы, а молиться Богу и ждать какой-нибудь результат.

О его влиянии на мою жизнь я скажу очень кратко. Это история взаимоотношений, я бы сказал, настоящего преподобного отца с чудным юношей, который все по-своему хотел делать. Не хватало у меня ума, сердца, понимания… А все-то «я вот так хочу» и «так вот хочу». И он меня все время старался в соответствующие рамки ввести. Однако не ломал меня, не ломал мою волю. Он терпеливо ждал. Но сколько он со мной бился! Я иногда так думаю: «Господи, сколько он на меня потратил сил! Сколько энергии! Любой другой на моем месте сам давно бы стал преподобным». Это печально. Сейчас уже ничего не сделаешь, но печально. И поэтому я скорблю и вспоминаю с благодарностью все поездки к нему, его благословения, его советы. Ему трудно со мной было, но как полезно для меня и поучительно.

Не может один человек другого ломать, заставлять, принуждать. И отец Иоанн был очень аккуратен в этом плане. Очень. Он относился к моему отцу с большим уважением, потому что сам был заключенным, и отец был заключенным, сам пять лет провел в лагерях, и мой отец тоже, – окопы, как говорится, одни. Отец Иоанн щадил меня, вместо того чтобы дать хорошенько по голове и строго со мной поговорить. Щадил и потихонечку воспитывал. Но, к сожалению, отдача была очень маленькой. Если бы кто-то был на моем месте, какую бы он получил колоссальную школу и какую духовную пользу! Молитве бы научился… А я не могу назвать себя ни в коем случае ни его учеником, ни последователем. Мой опыт общения с отцом Иоанном – скорее иллюстрация того, как приходится едва-едва удерживать в святоотеческих традициях человека, который все хочет сделать по-своему.

Я даже скрывал от него, что пишу вторую диссертацию. Он знал, конечно, что я скрываю, и ничего не говорил. А когда я изнемог уже, совсем из сил выбился, не было сил закончить работу, вот тут он совершенно неожиданно и жестко сказал: «Заканчивай свою работу. Защищай ее». Он видел, что я могу сломаться, и решительно благословил меня. Очень часто мы заранее представляли, что может сказать отец Иоанн, но он всегда

говорил что-то совершенно нестандартное и неожиданное. Каждый раз невозможно было предугадать. Жалко, что на моем месте не оказался другой человек, который бы мог воспринять это богатство и действительно стать настоящим учеником и последователем отца Иоанна. А я увлекся научными изысканиями: Андрей Критский, Великий канон. А надо было отца Иоанна изучать и слушаться, молитве у него учиться, вместо своего «хочу».

– Как прошла ваша служба в армии? Как там относились к тому, что вы верующий?

– Когда я пришел в военкомат, нас там основательно погоняли. Сейчас в трусах на осмотре призывники проходят комиссию, а мы тогда были без трусов, как невольники на рынке рабов. Ходим по военкомату абсолютно голые. А у меня крестик на шее. И вот сидит в полном облачении, в военной форме генерал, комиссар Дзержинского района города Москвы. И смотрит на всех нас. Увидел меня и говорит: «Так! Это что? Псих, что ли? Зачем он крестик носит? Его в психбольницу надо отвезти!» Я говорю: «Простите, товарищ генерал. Видите ли, крестик старинный. Это моя вера. Я в Бога верю и поэтому крестик никогда не снимаю. Я ношу его всю жизнь». Он: «О! Ну все понятно. Куда его?» – обращается он к соседу. «Ну, давайте мы его назначим в наземные ВВС в Воркуту». Это значит – чистить аэродромы. Снега там много выпадает. Я потом был с концертом в одной из таких частей,

там одни очкарики сидят. Я тоже очки носил, глаза были плохие. И вот определили в Воркуту, все подписали: «Проходи дальше».

А возле этого же стола сидел майор Чигирь. Он был из военного ансамбля одной из московских частей. Еще раньше он проходил по коридору Гнесинского училища и спрашивал: «Есть среди музыкантов те, кто в армию скоро пойдет? Мне нужны музыканты». Вот мне и посоветовали: «Пойди подойди к нему». Я и подошел. Он говорит: «Ага. На скрипке играешь, на фортепиано, поешь. Хорошо». И меня записал. И заранее сумел подписать приказ от министра. И вот когда меня в Воркуту отправлять собрались, то Чигирь и говорит: «Нет. У меня на него уже команда есть. Этот Правдолюбов пойдет к нам». «Да? – удивился генерал. – Ну ладно. Берите его». И я ровно через неделю сел на такси и поехал в армию служить… в Москве. Вот что делает исповедание веры. Так я и в Воркуту не попал, и крестик отстоял.

Потом меня уволили из ансамбля. Я в нем служил полтора года – в офицерской форме, и не только со скрипкой, но и пел, и на контрабасе играл, был конферансье, все делал, только что не плясал.

После этого меня уволили с треском, и вот за что. Было столетие со дня рождения Ленина, 1970 год. А весь наш музыкальный взвод дал, как выяснилось (я этого не знал), обещание быть стопроцентно комсомольским. И меня они тоже рассчитывали записать в комсомол. Все знали, что я с крестиком хожу, и направили трех комсоргов, чтобы меня вовлечь в комсомол. Ходили комсорги вокруг, но почему-то ни один из них не решился ко мне подойти. В итоге торжественно постановили: уволить из ансамбля. А в армии есть замечательная пословица: «Не спеши выполнять команду, потому что может поступить команда „отставить"». И я продолжал тихо себе служить, команда «уволить» была, но в то же время руководство не спешило с исполнением. И так продолжалось, пока у нас не произошел неприятный случай – один мой однополчанин попытался покончить с собой.

Мой сосед по койке взял веревку, прицепил ее к кровати верхнего яруса и ночью повесился. А я слышу: хрипит. Я подумал, что он пьяный, сейчас на мою кровать его вырвет и придется потом все стирать. Начал раскачивать его, а он по радиусу двигается. Присмотрелся, а он на веревке висит. Я быстро поднял сержанта, прибежал фельдшер, вытащили его из петли. И он выжил. Потом он на меня даже не смотрел, словно возненавидел меня зато, что я ему помешал. Пришли с проверкой из Особого отдела и говорят: «Пишите объяснительные записки. Ты, что ли, разбудил? Пиши». Я пишу объяснительную записку, а особист документы смотрит и вдруг спрашивает: «Так, а почему он не уволен?»

Ну и уволили. Разжаловали в стройбат нашего же полка. Обычно последние полгода службы люди отдыхают – они «старики», «ветераны», а меня на строительство дома, на тяжелые работы с бетоном отправили. И надо сказать, довольно тяжело мне было. Я ведь уже привык к аплодисментам, а тут грязные и тяжелые работы. Там со мной еще один баптист служил, он принципиально не брал автомат в руки.

Ансамбль песни и пляски. В верхнем ряду, пятый слева – Сергей Правдолюбов. 1970 г.

И вот, представьте себе, я до сих пор с благодарностью вспоминаю сержанта из стройбата. Не помню его фамилии. Простой сержант. Часто сержанты бывают вредные, неприятные, они не только «давят», но и «ногами потоптать» могут. Но он, когда увидел стойкость моей веры, сумел понять мое психологическое состояние. Вот идем мы на объект. Распределение пошло: «Вы делаете это, вы делаете то, а вы – то…», а мне говорит: «Правдолюбов, иди сюда. Вот эту березку видишь? Вот иди ложись там и лежи». И так целую неделю. Это было поразительное психологическое понимание стрессового состояния – он пощадил меня, дал возможность привыкнуть. К концу недели он опять предложил полежать, но я говорю: «Слушайте, товарищ сержант, а можно я поработаю?» «Ну, наконец-то, – говорит. – Давай. Подключайся». Вот такой был он психолог. Простой наш советский сержант, который вдруг меня понял.

Потом и позорный момент был в моей армейской биографии. На объекте работали, копали траншею. Просто от нечего делать, не было фронта полезных работ, вот и копали траншею без всякого смысла. Это ужасно! Работать так было невозможно. Так вот, к концу дня один боец побежал в магазин, купил водочки. Меня позвали: «Правдолюбов, иди сюда». Я говорю: «Что, угощаете?» «Угощаем». «Ну, давайте». И я с ними выпил. Вдруг идет лейтенант. «Что вы здесь делаете?! Построиться! Быстро!» Ох и ругался он. «Я знаю, что вы здесь делали! Вот Правдолюбов один, – говорит, – не пил, это точно». А я же не баптист, чтоб ни капли не пить. Но я молчу, потому что не понимаю: признаваться или нет. Лейтенанта неудобно обидеть – если сказать, что я пил, то его в неловкое положение поставлю. Он назначил наказания какие-то, развернулся и ушел. Я своим говорю: «Ребята, неудобно. Я же тоже пил. Надо было признаться». «Нет, все правильно. Ты веру не поколебал этого лейтенанта. Это хорошо. Мы, – говорят – знаем, выпить чуть-чуть не так страшно. Но лейтенант пускай дальше в тебя верит».

А потом на Казанскую меня вызвали. Ансамбль наш, откуда меня разжаловали, в блестящих своих мундирах бесконечно репетировал выступление к концерту 7 ноября, и почти два месяца солдаты должны были выступать с концертами. И только после Нового года всех сразу должны были уволить в запас. А один из наших разбойников-стройбатовцев сильно напился, ночью шумел. Его и вычеркнули из списков. А кого поставить на его место? Поставили меня. На целые две недели раньше своего срока, 4 ноября, на Казанскую, я с чемоданчиком был отправлен домой. Тут я свредничал, специально зашел в клуб и говорю: «Ребята, желаю вам еще два месяца хорошо потрудиться, а я уже еду домой!» Как они завистливо вздыхали!.. И поехал я домой с крестом – как говорится, не на щите, а со щитом (то есть вернулся с победой. – Ред.). И этот ансамбль, кстати, многих батюшек для Церкви дал в дальнейшем.

Вот такая история, связанная с хрущевским и с брежневским временем. Жизнь показала, что такие качества, как стойкость и твердость, для христианина – самая главная опора в жизни. Почему-то большинство моих одноклассников сегодня какие-то сломленные люди. Кто их ломал? Я не знаю. У многих из них как-то в жизни не сложилось. А я, каким был в классе, такой и сейчас. Времена изменились. А я говорю: «Вы понимаете, ребята, я и однополчан своих тоже иногда вижу, – как было в школе и в армии, так у меня ничего не менялось, не ломалось. Все хорошо». А у них жизнь – большие трудности и обиды. Так что я рад тому, что имел возможность почувствовать гонение, хоть и маленькое.

Применяю к себе слова владыки Антония Сурожского. Он говорил, что Господь ведет нас Сам. Он нам помогает. Он нас учит. И Церковь нас учит. Причем Бог радуется всему, что мы сделаем, пусть даже не сами… Как мама, которая берет своей рукой ладошку младенца и начинаетвместе с ним писать. «Пиши, пиши! Как ты хорошо написал!» А это ведь не сам младенец писал, а мама водила его рукой. Так же и я: меня побили, из школы прогнали, в армии тоже проблемы были. Но это что? Разве что-то ценное? А мне говорят: «Вот какой ты молодец! Смотри, все вынес!» Да чего выносить-то было? Это просто маленькое испытание, чтобы появился навык веру сохранять. Зато, как я уже говорил, начинаешь лучше понимать святых, преподобных и тех, кто страдал в лагерях и умирал, тех, кто был расстрелян.

– Отец Сергий, а как объясняли родители то, что в вашей семье при существующем режиме сплошные узники? И что говорили дома про советскую власть, про Ленина, Сталина, про современников – Хрущева и Брежнева?

– Я считаю, что двоякий взор на нашу историю невозможен. И отец, и мать не скрывали ни когда того, как и при каких обстоятельствах арестовывали наших родственников. Мама рассказывала со слезами об аресте ее отца, совершенно невинного человека. Невиновность и реабилитация потом подтвердила. Я знал, как арестовывали моих отца, деда и прадеда [95] . Конечно, они не думали, что будут святыми: Бог, Он знает, какими они были. Помню, отец сказал про близкого человека для нашей семьи – Веру Самсонову [96] , которая умерла за две недели до освобождения, теперь мученица, прославленная Церковью. Отец всегда, ее вспоминая, говорил: «Как Бог ее интересно сподобил. Она стала мученицей, она домой не вернулась». «А мы, – говорит, – вернулись, и мы – исповедники. А она мученица». Отец без пафоса говорил это, просто и естественно.

Но у каждого отца наступает период, когда его дети начинают мало с ним считаться, особенно мальчики, будущие мужчины. Так было и у нас. «Ну и что? Ну и кто он такой?» – думали мы. Отец со скорбью говорил, это я очень хорошо помню: «А ведь раньше к исповедникам относились с почетом, потому что они страдали за Христа. Их не замучили окончательно, они остались живы, но они – живые свидетели страданий за Христа». «А сейчас, – говорит, – нет. Время не то пошло».

Он осознавал, что пострадал, но никогда не выставлял себя и не хотел, чтобы его как святого почитали. Никогда этого не было. Но, к сожалению, ощущал, что мы к нему без должного почтения относимся. И я только сейчас понимаю, что мы действительно неправильно относились к отцу.

При этом почитание мучеников – домашнее, семейное – было всегда, и я их почитаю как-то просто, сколько живу. И более того, если бы дочки ныне почитаемого священноисповедника Сергия Правдолюбова потрудились бы составить его жизнеописание еще тогда, нам было бы легче жить. А мы как будто все время были первопроходцами. Когда нас пытались склонить работать на секретные службы (а меня трижды пытались вербовать), мы отказывались, но думали, как это сделать, как поступить. А надо было просто посмотреть, как поступали отцы и деды.

Дочери священноисповедника Сергия все это скрывали. Я как-то спросил у старшей его дочери, Веры Сергеевны: «Тетя Вера, ну расскажи про своего отца. Мне так интересно! Расскажи!» В ответ: «Если я буду рассказывать только одно хорошее, то это будет неправдой, а если буду и плохое рассказывать, то это будет хамством. Поэтому я не могу рассказывать». Я говорю: «Ну, тетя Вера, хоть какой-то дай нам образ своего отца». «Нет. Не хочу. Это будет неправильно». Ей сейчас девяносто лет, она жива еще, но так ничего

и не написала. Жена отца Сергия – бабушка Лидия – кое-что рассказала. Мой отец многое рассказал, на магнитофон записал шесть часов рассказов: о заключении, о Бутырке, о Соловках.

Так вот, уроки отца и деда были бы восприняты гораздо лучше, если бы все это было записано. А когда я составлял картину по фрагментам, тетя Вера мне сказала: «Отец Сергий, что ты там написал про моего отца, что он в каменоломнях, как древний мученик, страдал? Такого не было». Я говорю: «Чего не было? Каменоломни?» – «Да нет!» – «Он же был в каменоломне?» – «Да. В каменоломне он был, но ты ничего не понял». А я говорю: «А что я должен был понять? Я читаю его завещание детям, вижу, что он был в каменоломнях, так ведь и написано, и у меня сразу возникла ассоциация с ранними христианами». Она говорит мне: «Какой ты непонятливый!» Я спрашиваю: «Почему?» – «Да это было благодеянием для него!»

Оказывается, накануне памяти святителя Николая деда вызвали в НКВД и сказали: «Батюшка – это был 1943 год, – мы вас пустим служить в храм. Вы коли служите, служите на здоровье, но вы должны нам обязательно сообщать, сколько и кто ходит, как часто ходят, о чем они разговаривают… Каждую неделю должны нам писать рапорт о том, что у вас в храме происходило, иначе мы вам служить не разрешим». Он ответил: «Ни за что. Я предавать своих людей верующих вам не буду

ни за что. Все». «Да? – говорят. – Ну, посмотрим». При этом отец Сергий уже много сидел и, выйдя на свободу, так твердо сказал с пониманием, что его за это арестуют. И конечно, он рассказал своим дочкам и жене, они рассказали соседкам, соседки рассказали всем. Понимая, что он из лагеря уже не выйдет, отец Сергий сел за стол и написал первое краткое завещание детям и внукам. Волна прошла по всему Касимову. И тут женщины касимовские… вот тут я реконструирую события, мне тетя Вера этого не рассказала, она только делала намек, и я реконструирую события… (Почему они молчали? Они не давали подписку о неразглашении. Страх был, страх был и остается у всех.) Моментально слух разнесся, и стали думать, как спасти отца Сергия, как его избавить от очередного ареста. А он, конечно, в лагере погиб бы, это точно. Бросились люди туда-сюда. Знакомые побежали к военному комиссару. Без комиссаров не бывает, а во время войны он самое главное лицо в городе. НКВД – на втором месте. Комиссару говорят: «Что делать, что делать, что делать? Вы придумайте, что нам делать. Отца Сергия надо вытащить, чтобы его не арестовали». Он отвечает: «Стоп. Сейчас мы сделаем». И прямо тем же числом пишет распоряжение военного комиссара города Касимова – это я реконструирую события, – срочно призвать на трудовой фронт Правдолюбова Сергея Анатольевича. Немедленно. «Так. Берите машинку, которой волосы стригут, и обрейте его прямо сейчас. Вручите ему немедленно повестку, пусть распишется: „Явиться в военкомат", чтобы НКВД не успело». Прямо перед службой обрили ему волосы (у него и так их было мало на голове), и он бритый пошел служить всенощную под Николу. Весь обритый! О! «Святителю отче Николае, моли Бога о нас…»

И с вещами его собрали и отправили на трудовой фронт в двадцати километрах от города Касимова. Печать, подпись – все, как полагается, и он уже на фронте. Спасли его тогда. Он три года там был, три года. Он мог там написать детям и внукам завещание, мог и молиться. Приходили к нему люди и молились с ним, подкармливали его. То есть это было совершенно другое дело. Во много раз легче лагеря.

Я хочу даже благодарность написать родственникам этого комиссара и родственникам тех людей, которые его вытащили, буквально едва-едва успели. И уж после этого, после трех лет этого военно-трудового служения, он снова стал священником в Касимове, потом в Спасске, а затем в Лебедянь уехал. Так что, видите, как интересно получается, – несгибаемость, твердость у деда были. Если бы мы знали об этом раньше, нам было бы легче, когда уже нас пытались вовлечь в такое же дело.

– Отец Сергий, если можно, расскажите об этих попытках, потому что сейчас не все помнят и понимают реалии советского времени.

– Я тогда был семинаристом. Меня вызвали, лампочка светит, а он рукой лицо закрыл и сквозь пальцы на меня смотрит, изучает… Мне сразу мама вспомнилась, ее рассказы. Я думаю: «О, не пройдет, ребята, не пройдет это со мной. Со мной – нет. Пойду в лагерь, но ни за что не буду с вами работать, ни за что». И в итоге получился у меня эксперимент: а что будет, если не соглашаться? Я решил: арестуют – арестуют, нет – нет.

Вербуют меня: «Вы должны нам докладывать, кто у вас на курсе учится в Академии, кто плохо учится или хорошо, о чем говорят». Я отвечаю: «Знаете, у меня такая головка слабая-слабая». А сам в руке держу книгу. И нет чтобы подумать и спрятать эту книгу! Там на обложке написано было: Л. С. Выготский «Психология искусства» – довольно сложная и серьезная книга. Но он не стал разбираться, чего это у меня слабая головка, а такую книгу в руках держу. «Мы вас переключим на Собор Патриарший. Вы там будете как сыр в масле кататься». А меня предупреждали: «Только не раздражай, только не раздражай их», чтобы они не обиделись и не было бы последствий. Но я ему ответил: «Нет, я не могу этим заниматься. Нет, я не буду».

А соль была в том, что в армии служил я в военном ансамбле при МВД СССР, то есть в родственных войсках. В нашем полку висели бархатные знамена НКВД, вышитые золотом. Я каждый раз, как их видел, ужасался: «Мама, где я нахожусь? Моих дедов расстреливали под этими знаменами, а я здесь музицирую». Я отцу Иоанну (Крестьянкину) написал: «Что делать, уходить?» А он мне отвечает устно, он не любил писать, потому что время такое было: «Дорогой мой, ты сам туда рвался? Нет, не рвался. Тебя взяли? Взяли. Держат? Держат. Только в комсомол не вступай». Так они думали, что я свой в доску. Отличник воинской службы. Нам надавали специально этих знаков, чтобы, когда на сцене стоишь, солидно выглядеть. И мне дали знак отличника службы внутренних войск МВД СССР. Так что они очень расстроились моему отказу и довольно сурово и резко со мной распрощались. В принципе, это было отречение от мира, как это бывает у монахов, жизнь после этого идет совершенно другая, не твоя. Бог Сам ведет, а твои желания не имеют никакого значения.

– Это имело какие-то негативные последствия для вас?

– У меня же были большие планы, я даже сказал бы – честолюбивые. Идея у меня была очень мощная, и чувствовал я в себе силы необъятные: хотелось мне учиться в одном из западных университетов. Причем я выбрал почему-то Гейдельберг [97] . Когда меня, уже позже, везли на операцию в Германии, то сообщили: «Вот Гейдельберг, посмотрите в окошко». А я отвечаю: «Ой-ой, моя любовь!» Мимо МГУ, если я проезжал, то никогда не умилялся. Его ведь заключенные строили – тяжело, а в Гейдельберге хотел учиться. Ой как хотел учиться! Так вот, у меня было желание проскочить все запоры и на законном основании, в командировке, учиться, как это было до революции. Хотел по-настоящему приобщиться к европейскому уровню науки, читать на языках и т. п. То, что потом реализовалось в моей диссертации о каноне Андрея Критского… за границей я смог бы еще лучше всему научиться. Но не пустили, я не согласился ведь на них работать.

Жена мне говорит по этому поводу: «Хорошо, что они не пустили. Онемечился бы ты и стал бы и не немец, и не русский. И кому бы ты нужен такой был?» Правильно, что не пустили, говорит, так и надо. У Запада есть свои хорошие качества, но и плохие качества – тоже.

А вербовать пытались всех, я так думаю. Почти всех. Не вербовали тех, у кого такой вот синий огонь в глазах, – «фанатиков». Стеснялись, боялись, когда человек «фанатик». И слава Богу, меня не заставили, хотя я в таких войсках служил, но огня в глазах у меня, видимо, было достаточно. Так я и уцелел.

Но и перемены уже ощущались. Когда я служил в армии, был у нас баптист, отслужил два года, а присягу так и не принял. И полковник за руку с ним здоровался: «Молодец, держись». Вот такое было время – 1970 год – настолько все прогнило в советской идеологии. И инакомыслящих люди стали уважать. Ну, Брежнев уже здоровался с Патриархом за руку в Кремле, во Дворце съездов.

И вот тогда началось движение жен коммунистов, которое выразилось в поминовении покойников на Пасху. Они стали на Пасху ездить на кладбище. Этого раньше не было, в Москве тоже не было. Это приблизительно 1975 год был, тогда, значит, и появился обычай, похожий на культ предков в Римской империи. Мой первый год священнического служения проходил в Зеленограде в 1989 году. А в 1990 году, в Великую Субботу, к нам пришел работник горисполкома и говорит: «Батюшки, я принес вам бумагу, которая показывает, как мы хорошо к Церкви относимся». Я говорю: «Ну, покажите, какая бумага?» «А вот видите, к нам поступило заявление с просьбой устроить дискотеку вечером Великой Субботы под воскресенье, то есть на Пасху. А мы написали… вот видите, пожалуйста, смотрите – в связи с тем, что на Пасху вспоминаются усопшие наши предки, покойники, нельзя устраивать дискотеку на Пасху». Они так и написали черным по белому: «Пасха – день поминовения покойников». Ну, что же это такое? Не мытьем, так катаньем. Христос воскрес, жизнь жительствует, а вы всех на кладбище отправляете. День покойников. Это, что называется, по Фрейду, то есть их миропонимание. Что ты поделаешь? На Пасху главное – покойники!

Ну а потом были служба, восстановление храма, преподавание. То есть что я хотел, то и получил. Я хотел преподавать – преподавал целых пятнадцать лет в Духовной академии и четырнадцать лет в Свято-Тихоновском институте. И научной работой немножко занимался. И как-то вот все было хорошо. А сейчас храм почти восстановили.

– Отец Сергий, можно ли услышать краткий рассказ о вашей матушке, про то, как вы с ней познакомились, про вашу семью?

– Здесь никакого секрета нет. Я просто увидел свою будущую матушку в гостях у учительницы литературы. В Москве к ней многие студенты приходили, она преподавала в Гнесинском училище. Меня сестры привели тоже к учительнице познакомиться, и я в первый раз увидел свою невесту в день, когда она впервые причастилась Святых Христовых Тайн. Так мы тогда и познакомились. И это очень важно – то, что она не из-за влюбленности в меня пошла за христианством, а сама дошла до этого.

А у нее семья была совершенно неверующая. Она внучка профессора Марковникова [98] , известного русского ученого, возглавлявшего химическую лабораторию в МГУ. Там даже где-то висит его портрет, в музее сохранились некоторые его личные вещи. Он был большим специалистом по нефти. Многие его работы так до сих пор и не переведены на русский язык – на немецком написаны.

Она – музыкант, окончила музыкальную школу, потом училище, потом институт по фортепиано и много лет преподавала в Гнесинской музыкальной школе, которую сейчас упразднили (семилетку). И вот это знакомство с ней – мы симпатию друг к другу проявляли, переписывались. По линии матери у нее был предок, который был диаконом с многолетним служением, наверное, это тоже сказалось.

Отец Иоанн (Крестьянкин) говорил, что нужно на человека посмотреть во все времена года – зимой на снегу, весной, когда цветочки расцветают, летом на травке и осенью, когда все опадает. Следует пройти цикл проверки отношений. Тогда проясняется многое о человеке. Даже есть такая практика психологическая. В течение года человек выявляет себя.

И когда отношения окрепли и второй год пошел уже, то мы, конечно, съездили к отцу Иоанну. Он много говорил с ней и благословил на брак. Потом у нас было венчание, мой отец нас повенчал в старом храме, где служил.

Потом мы были бездетные, мучились целых шесть лет, просили у отца Иоанна молитвенной помощи, сами молились, искали причины. Все медицинские показания нормальные были, а детей не было, как мы ни бились, как мы ни страдали. Я видел маленьких детей на улице и переживал, что таких детей никогда у меня не будет.

И вот уже внуки: пять мальчиков и четыре девочки. Это такая радость! Сначала Бог послал дочку. Она, старшая, вышла замуж за будущего священника. Внуки приходят в церковь, надевают стихари и служат, помогают. Отец Серафим (Романцов) [99] в свое время сказал моему отцу (мы же тогда были школьниками): «Держите детей поближе к Церкви. Если они когда-нибудь отойдут от нее, Бог их потом за то, что они служили в раннем детстве, вернет в Церковь». Вот какие интересные слова.

Мы от Церкви не отходили, но, конечно, были всякие трудности, шероховатости. С отцом много спорили. И Владимира Соловьева я очень любил, а отец терпеть не мог. И Флоренского не очень понимал отец, а я люблю очень.

По слову отца Серафима сейчас внуки мои тоже при Церкви. То есть тащить детей нельзя, но и препятствовать им в этом тоже нельзя.

Диакон Сергий Правдолюбов с матушкой Маргаритой и дочкой Анной. 1982 г.

И вот, слава Богу, все живы, здоровы. Моя матушка Маргарита на клиросе поет, управляет хором, уже двадцать два года. В первое время довольно трудно было, отсутствовало отопление в храме, холодно, стены мокрые. А мы пели. Отец Матфей [100] говорил, что не надо петь, если температура ниже одиннадцати градусов, повредите себе и дальше петь не сможете. А мы пели. Все эти два года без отопления пели. И слава Богу, до сих пор поем, теперь уже в тепле. Правда, теперь уже сил стало меньше, как и что будет дальше, не знаю.