Текст книги "Вилья на час, Каринья навсегда (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
22.
Будильник заверещал пронзительно и гулко. Не открывая глаз, я принялась шарить по простыне, проклиная утренний час. Надо было переставить хотя бы на восемь – я же в отпуске, все еще в Зальцбурге – и хочу досмотреть сон. Такой сон… Кто он? Неужели я так и не узнаю, кто? И я наконец нащупала то, что искала. Телефон. Да будь он проклят!
– Плиз, терн оф виз гарбидж!
Пальцы разжались. Глаза открылись. Телефон вновь оказался в чужой руке. Я подскочила и получила телефоном в голую грудь – Альберт продолжал держать его протянутым. Альберт… Я провела рукой по лбу, на котором проступили крупные капли пота. Сон или нет? Сплю я… Или это все правда. Крылья. Мама. Спина. Боль.
Я рухнула лицом в подушку – вернее, Альберт успел швырнуть меня на нее, когда я хотела откинуться на спину. А! А… Я не смогла сдержать ни крика, ни стона. Пальцы Альберта прошлись по спине чуть ниже плеча, где еще недавно торчало перо. А… Пусть старички в этот утренний час думают, что хотят. Я бы тоже предпочла стонать не от боли.
– Погоди…
Альберт ушел в ванную. Я закусила губу, зная, что вернется он с мокрым полотенцем – станет легче, но сначала будет больно. Нестерпимо больно.
Будильник сам заткнулся, но я знала, что пять минут вечны лишь когда наполнены болью, потому отключила телефон совсем, не мучаясь с приложением. Краем глаза я заметила на вешалке рубашку – Альберт не только меня вымыл, он и рубашку успел постирать. Она явно достанется мне, а он снова станет щеголять пиджаком на голое тело. Жаль только, что на груди у него прибавилась пара седых завитков – из-за меня.
– Виктория, ты сильная. Очень сильная, – говорил он, как заклинания, пока я вгрызалась в подушку, отдав спину водным процедурам. – Уже лучше, следов почти не осталось… К вечеру пройдет, – врал он напропалую.
Он, который говорит только правду и ничего, кроме правды.
– А теперь надо уснуть, – сказал он, наконец-то бросив полотенце в ванную комнату. Хорошо еще не предложил сходить за булками. От боли меня подташнивало. Не хватало еще заплевать все вокруг. Альберт и так уже намучался со мной. Чертов будильник! Зачем прозвонил?! Это еще не тот понедельник…
– Засыпай, – Альберт положил мою голову себе на плечо и подпер локтем одеяло, чтобы оно топорщилось над моей спиной, грея, но не касаясь ран. – Хорошо, что я не знал, как это больно. Иначе бы никогда не согласился дать тебе эти крылья.
– Значит, все-таки ты мне их дал? – улыбнулась я сквозь стихающую боль.
– Нет, не дал, – протараторил он и замер, раздосадованный, видно, своим проколом. – Я лишь чуть-чуть посодействовал этому. Не более того. Ты сама их отрастила.
– Ты не умеешь врать, Альберт. Не умеешь! Перед моим полетом ты кричал, что поставил на кон свою жизнь. Ради меня. И я верю, что это правда. Почему ты не хочешь сказать все, как есть? Меня сейчас уже ничем не удивишь. Хотя нет… Ты останешься самым удивительным моим знакомым.
Я чуть не сорвалась – нет, лучше не спрашивать, кто он, а ждать, когда сам проговорится. Его нервы тоже обнажены. Он хочет спать, а я не даю ему уснуть своей болью. И своим будильником.
– Хорошо, будем говорить начистоту, – сдался Альберт подозрительно быстро, и я приготовилась услышать очередную выдумку. – Я не собирался тратить на тебя больше одной ночи. Ты хотела найти в Австрии любовника, и я на эту роль подходил как нельзя лучше – во всяком случае, со мной ты была в большей безопасности, чем с первым встречным. А потом я прислушался к тебе и понял, что боль сидит у тебя совсем не между ног, а под ребрами. Сердце не вырвешь, не отмоешь от боли и не засунешь обратно. И недостаточно выговориться. Сама ведь видела, что любой мой намек на твою потерю заканчивался слезами. Только мать могла утешить дочь, ищущую прощения и прощания…
Он замолчал. Я приподняла немного голову, чтобы лучше видеть его лицо.
– Крылья… В это невозможно поверить… Я бы подумала, что мне все приснилось, если бы не спина.
Альберт ласково опустил мою голову на плечо и поцеловал краешком губ в щеку. И все равно получилось колко.
– Наверное, для того и выдумана боль, чтобы подтвердить реальность происходящего. И чтобы поправить осанку, – решил он пошутить под конец. Или не пошутил?
– Я сутулюсь?
– Нет, нет, – он вновь поцеловал меня, на этот раз в ухо. – Но голову ты держала опущенной. Теперь станешь смотреть прямо. И заодно будешь знать наперед, что самую страшную боль ты уже пережила. Остальное – пустяки.
– Ты очень добрый, Альберт, – почти без сарказма пробормотала я и закрыла глаза.
– Я стараюсь таким быть. Добрые живут дольше. А я люблю жизнь. Наверное, тот, кто когда-то мечтал умереть и не умер, ценит жизнь куда больше людей изначально счастливых. Напомнить про Хайяма?
– Я все помню. Особенно про Омара Хайяма, – улыбнулась я и на секунду даже забыла про боль.
– Скоро забудешь совсем. И боль, и меня. Я – это то горькое лекарство, от которого морщатся, но, выздоровев, забывают даже название. Так еще забывают учителей – когда знания становятся частью тебя, редко помнишь, от кого получил их. Но я не обижаюсь. Я помогаю людям вновь стать счастливыми не для того, чтобы меня благодарили, боготворили и помнили до последнего вздоха, а потому что мне нравится это делать. Ты понимаешь, о чем я? – и он снова чмокнул меня в щеку, и я не поморщилась.
– Так ты помогаешь только женщинам? – почти что поверила я в ответ на свой вопрос.
– Предпочитаю – особенно молодых, красивых и умеющих танцевать вальсы под музыку Шопена, но такие попадаются слишком редко – раз в триста лет, но я не сетую.
– Так ты действительно родился в тысяча шестьсот восемьдесят пятом году?
– Теперь ты будешь знать хотя бы год рождения Баха.
Я надулась и ущипнула его за сосок. Он даже не поморщился. Нахал!
– Ладно, в Моцарта я еще верю. Но про Баха ты все выдумал, ну признайся!
Хотелось лечь ему на грудь и уставиться в глаза, но куда там – я едва дышала, боясь лишний раз пошевелиться. Я с большим трудом уснула и, если бы не будильник, то, возможно, проспала бы до заката, позабыв про боль. Но если бы не чертов будильник, мы бы сейчас с Альбертом не разговаривали, и я бы еще столько часов мучилась во сне, гадая, реален Альберт или нет. Хотя и наяву я мучаюсь вопросом, пусть и другим – кто же он, если не вампир?
– Ну, – протянул Герр Вампир, – про сломанные дирижерские палочки я приврал. Каюсь. Они не ломались, когда Бах бил меня по пальцам, потому что пальцы у меня не железные, увы… А так нет, не врал. Ну, еще про осину и осиновый кол в сердце придумал, потому что ты просила добавить в рассказ вампирских штампов.
– Так кто же ты, если не вампир? – решила я поймать за хвост улетающую птицу-удачу.
– Я – вампир. Вампир. Неужели так сложно поверить в то, что настоящий вампир не соответствует литературным и голливудским канонам? Сложно?
– Зачем тогда называть себя вампиром?
– Потому что это самое близкое название для таких, как я – мертв, но умирать не желает и потому берет чужую кровь в качестве бензина для сердца. Я – вампир. Но давай больше это не обсуждать. Так как нынче речь не обо мне, а о тебе. Я несказанно счастлив, что встретил тебя. Такую женщину можно ждать триста лет и при встрече все равно не разочароваться.
Я промолчала. Может, он никогда и не врет, но временами точно льстит женщинам, с которыми спит, для поднятия им настроения. Только сейчас его номер не прошел – лесть самое никудышное лекарство для реальной боли. А если эта боль останется со мной навсегда? Но разве встреча с мамой не стоила того? Физическую боль куда легче вынести, чем душевную. Та разрывала меня изнутри, как разъяренный тигр. Мужики уйдут, им на смену придут новые, а мамы уходят раз и навсегда. И замены им нет.
– Ты заставила меня сильно понервничать на кладбище, – разговорился вдруг Альберт. Может, короткий сон и его наградил бессонницей? – Я не имел раньше дел с крыльями: никому из моих подопечных не нужно было летать на реальное третье небо, всем хватало мнимого седьмого, – вновь хохотнул он. – А тут… Я все сделал, как говорили старые книги… И что же… Твоя боль осталась в тебе, и я лишь добавил к ней нового страха. Но я не сдался! Раз земля с костями не помогла, я решил испробовать воду, которую вильи обожают… И что же, ты захлебнулась, и я еле успел доплыть до тебя. Думал поплавать с тобой при луне, а не успел даже раздеться. Дурак! И что получилось в итоге – оказывается, мне просто надо было тебя как следует разозлить. Выходит, только злость на мужиков пробуждает в вас силу швырнуть в лицо пиджак и убежать к маме!
Я все-таки наплевала на боль и закатилась на седую грудь. Дело оставалось за малым – заткнуть разговорчивого Герра Вампира поцелуем, но он его не принял и аккуратно вернул меня обратно на плечо:
– Я учусь спать с женщиной в обнимку. Не мешай. Вдруг мне пригодится в следующий раз, – и тут он улыбнулся своей коронной улыбкой. – Умение спать с мертвой мне, надеюсь, больше не пригодится. Я в другой раз сто раз подумаю, прежде чем подарю женщине крылья.
– А что, только женщинам нужны мамы?
– Нет, но только женщинам крылья даны от природы. Мужики их на воске себе приделывают и летят куда-то, а на втором небе солнце воск, увы, растопит. Так что им все равно не долететь, а посылать на смерть – не моя забота. Я хочу возвращать людям желание жить. То, чего меня все детство лишали.
– Как же ты смог остаться добрым? Как…
– Легко. Быть добрым легче, чем быть злым. Многие просто этого не знают. А я видел, как мучается отец от своей злобы, как он медленно умирает, унося с собой чужие жизни… Об одном я жалею – что не смог убить его. Мир сказал бы мне спасибо. Да и я сам. Ждать смерти того, кого в душе любишь и жалеешь, поверь, очень больно.
– И все вампиры такие, как ты?
– Понятия не имею. Я одиночка. Я не хочу доказывать другим свою правоту и не хочу учить других жить. Но тебя я готов поучить спать. Закрывай глаза.
– А когда я их открою, ты будешь рядом?
– Буду. И не требуй клятв. Я никогда не вру. Если только по пустякам. Но ты – не пустяк. Запомни это. А теперь спи, и пусть боль останется во сне. Навсегда.
Я закрыла глаза и уснула, но боль не ушла, и я, наверное, все эти долгие часы, проведенные на груди Альберта, стонала, не давая ему спать. Но утром я даже смогла лечь на спину. Сначала случайно, пока искала в кровати Альберта, а потом уже специально, чтобы проверить целостность спины и возможность провести на ней этой ночью хотя бы несколько минут. Но когда Альберт выглянул из ванной комнаты чисто-выбритым, я не смогла сдержать стон. Стон отчаяния, что это будет наша с ним последняя ночь.
– Все еще больно? – не понял он моей боли. Мужику не понять, о чем плачет женщина, проживи он на свете хоть тридцать, хоть триста лет!
– Нет. Просто вставать не хочется.
Но придется. Альберт уже в брюках, рубашке и пиджаке. А что должна была надеть я, кроме джинсов, осталось загадкой. Ровно на минуту. Потом Альберт протянул мне свой чудодейственный плащ.
– В Зальцбурге переоденешься и пойдем гулять.
– В Зальцбурге я предпочитаю раздеться.
– Хорошо. Тогда не пойдем гулять.
Я оделась и забарабанила по полу босыми пятками.
– Не бойся. Полы чистые, – улыбнулся Альберт, но я знала, что не выйду из номера своими ногами.
Он отнес меня в машину, заботливо разложил кресло и сунул мне в рот палочку сушеной папайи, а на первой же заправке принес булочку и кофе. Что же я стану делать через два дня без его заботы? Забуду его, как он и советовал. Нет, никогда! Пусть не надеется. И не молчит. Может, он уже думает о ком-то другом, кому тоже нужна его помощь? Как же он их находит, как? Может, спросить?
– Случайно, – ответил Альберт, глядя на дорогу, даже на секунду не скосив на меня глаз. – Мне не спускают список сверху. Я вообще с ними не общаюсь, – он на секунду закатил глаза. – И понятия не имею, что там и как. И кто. И, надеюсь, еще не скоро узнаю. Я просто смотрю по сторонам и нахожу достаточно людей, которым плохо и которые об этом молчат. Хорошо, что болезнь кожи заставляет меня спать днем – иначе я не спал бы ни часа, желая сократить количество несчастных людей, даже понимая, что сделать это невозможно – их прирастает в разы больше, чем убывает.
– И все равно у тебя, наверное, есть какие-то предпочтения в… хм… жертвах?
Теперь он взглянул на меня и улыбнулся:
– Сказал же, что люблю танцевать…
– Ты можешь побыть серьезным хотя бы минуту?
– Нет, не сегодня. У меня эйфория от еще одной осчастливленной мной души. Я не могу и не хочу быть серьезным. И я сказал тебе правду – если бы я прокололся с тобой, то все, конец. Я поклялся самому себе, а это самая страшная клятва, понимаешь?
Я кивнула, но ничего не ответила. Альберта невозможно разговорить, потому лучше не перебивать. Он скажет то, что считает доступным для моего понимания. Ему триста лет. Куда мне понять его закидоны?
– Я не люблю проигрывать, как и все люди. Под конец жизни начинаешь считать себя гуру во всем.
– А разве твой конец близок?
– Я не могу это знать. Сказал же, что Дер Тодд иногда путает имена в своем списке смертей на сегодня. Потому я предпочитаю не оставлять ничего на завтра.
23.
Я не знаю, на какой скорости он гнал все это время, но я и глазом не успела моргнуть, как мы вернулись в город. Он вновь припарковался далеко от гостиницы, и я напомнила ему про мои босые ноги.
– А мы никуда не идем. Только в эту дверь.
Я выглянула в окно и в свете фонарей сумела разглядеть на темной витрине гитару, скрипку, кларнет и джембе… А за ними, в зале, чернел рояль. Неужели?!
– Но там же закрыто…
– Для посторонних, а я знаком с хозяином.
Альберт вышел из машины, распахнул мою дверь, и я повисла на его шее, а он играючи нажал большим пальцем моей левой ноги на звонок. Прошло более минуты, пока нам открыли. Старичок в серой вязаной жилетке поздоровался и, впустив нас в магазин, тут же удалился. Перед развалом музыкальных книг и нотных сборников стоял низенький диванчик, на который я забралась с ногами. Альберт без лишних слов, вернее не сказав ни единого, сел за рояль и заиграл вальс Шопена, под который пригласил меня на первый танец. Я не особый знаток музыки, но слышала немало записей от признанных исполнителей – Альберт играл на их уровне, а, может, даже лучше…
Или мне просто было хорошо под лучистыми серыми глазами: Альберт не смотрел на клавиши даже когда с одного произведения переходил на другое – он не сводил взгляда с моего лица, точно со строгого судьи, и я выдавала высший балл улыбкой. Или же он, как и я, пытался запомнить мое лицо до мельчайших подробностей, чтобы мои черты не потерялись среди прочих, таких же когда-то несчастных, которым посчастливилось встретить на своем жизненном пути Герра Вампира тогда, когда им было это больше всего нужно. Надеюсь, я тоже хоть что-то дала ему взамен. Он играл и Моцарта, и Баха… И теперь я верила, что оба гения приложили руку к его мастерству.
– Довольно! – сказал Альберт и аккуратно закрыл крышку.
Потом встал и поклонился в сторону витрины. И только тогда я заметила, что он собрал на улице толпу слушателей, забывших, куда спешат этим поздним сентябрьским вечером. Но Альберт к ним не вышел, а пересел ко мне на диван.
– Жаль, дверь одна, магазин без черного хода. Не ускользнуть незаметно, как это умел делать Моцарт.
Я опустила голову ему на плечо. Он осторожно прижал плащ к моей спине. Уже не болело, хотя лопатки еще чуть-чуть ломило – может, от долгого сидения в одной позе. Как долго он играл? Нить времени оборвалась на первом аккорде, и мне не хотелось сейчас связывать ее узлом, приближая минуту расставания. Просидеть бы так до утра, а потом и до вечера и не ехать ни в какую Вену, не садиться ни в какой самолет, не лететь ни в какой Питер.
– Ты не думал никогда остановиться и…
Я действительно чуть не произнесла это слово. Альберт улыбнулся.
– Нет. Это слишком эгоистично – делать счастливой только одну женщину, когда можешь осчастливить тысячи. И я надеюсь никогда не повстречать на своем пути эгоистку, которой не сумею отказать.
– Может ведь надоесть? – прошептала я, чувствуя на ресницах соленую обиду.
– Ну, это у меня не так часто… Мужчины ведь тоже страдают, а старики порой хуже молодых. И дети, сколько несчастных детей вокруг!
– Мама сказала, что моя подружка потеряла ребенка.
– Но ты ведь не радуешься? Ты ведь этого не желала?
– Не заставляй меня лгать…
Альберт прижал к груди мою голову и поцеловал в макушку, как ребенка. Я обхватила его руками и всхлипнула, но он тут же отстранил меня со словами:
– Если ты сейчас заплачешь, это будет означать, что я проиграл.
Я кивнула. Неужели ты думаешь, что с тобой так легко расстаться?
– Идем. Все ушли. Теперь ты никого не напугаешь в этом рваном плаще, – улыбнулся он и подхватил меня на руки. – Тут недалеко до ближайшего ресторанчика. Шницель очень хорошо поднимает настроение, когда он без мух.
Я улыбнулась. Какой же Альберт классный! И как он умудрился не закостенеть за столько лет и сохранил мальчишеский задор, который найдешь не у каждого тридцатилетнего, а именно на столько он сейчас выглядел. Когда не смотришь на седые волоски на груди. Впрочем, когда смотришь, думаешь, что он сорокалетний мужчина в великолепной форме. Господи, меня столько на руках носили, наверное, только в детстве, завернутой в пеленку! Когда еще не кормили шницелем.
Я ела и смотрела на Альберта. Он улыбался. Его глаза светились счастьем. И это счастье подарила ему я!
– Как ты стал таким? Разбей, пожалуйста, очередной голливудский шаблон.
– А я же уже рассказал. Эпидемия холеры, вот потому-то все вампиры и трансильванцы. А не потому, что так решил какой-то ирландец. Тогда многие богачи принимали яд для долголетия. Он помогал, конечно, но только аптекарям – разбогатеть. Но вот во время холеры он вызвал в пациентах летаргический сон, и если кто потом просыпался не в земле, то уже не совсем живым. Одни понимали, что им нужно для жизни, кого-то сразу губило солнце, кто-то гибнул сам от ужаса – лишь единицы приноравливались. Отец приноровился, а я… Я почти умер, и отец, хоть и понимал, что я относительно жив, хотел сначала меня закопать… А потом передумал и вытащил из гроба. Он растил меня один, потому не нужно было особо скрывать свой ночной образ жизни. В замке он оставил только пару старых слуг, и те свято верили в мою болезненную непереносимость солнца и невозможность принимать нормальную пищу. Свою-то отец тайком скармливал псу. А я жил на красном лекарстве и долго не знал, что за чудодейственный бальзам я пью. А когда узнал, долго не понимал, как с этим жить. Отец не хотел, чтобы я стал самостоятельным. Но я стал. И это в итоге добило его. Злоба на меня иссушила его быстрее других таких же, как он, жестоких кровососов. Я сжег тело и развеял прах на все четыре стороны. Пустое. Отец не умер. В моем сердце он будет жить вечно, и он это знал, потому умирал с улыбкой. Но его дух каждый раз там переворачивается, когда я улыбаюсь и когда мне улыбаются в ответ. И мне нравится мучить отца, потому я не особо добрый, верно?
И Альберт улыбнулся еще шире, а потом подхватил с моей тарелки остатки капусты и запихнул мне в рот:
– Ты так до утра есть будешь! – сказал он слишком строго, и я заторопилась. – Ешь! Ешь! Не думаю, что ты станешь намного тяжелее от австрийской еды.
Тяжелее для кого? Для трехсотлетнего вампира? Я могу сожрать всю кондитерскую, и он этого не заметит. Хотя штрудели я точно есть перестану – будет больно вспоминать, как он кормил меня с ложечки. Неужели Альберт действительно верит в то, что с ним можно расстаться и остаться абсолютно счастливой?
Нет, ложка дегтя расставания с ним испортит весь мед его лечения. Хотя – любишь же ты, дура, помечтать! – может, он не всем представительницам прекрасного пола дарит такую любовь; возможно, он с ними даже не спит, ведь сам сказал, что проблемы лечатся совсем не этим… Наверное, он решает их финансами. Может, находит безработным хорошую работу или выслушивает сопливые речи, от которых другим становится тошно – да столько всего можно сделать, чтобы помочь людям. Постель наоборот может все испортить.
Альберт нес меня на руках и улыбался всем тем, кто оборачивался на нас – босоногое чучело в несуразном театральном плаще не сочеталось со щегольски одетым джентльменом. И я с несказанной радостью сняла балахон и возвратила его хозяину со словами благодарности.
– Мне еще хочется что-нибудь для тебя сделать. Слова благодарности кажутся такими пустыми.
– А что стало бы для тебя не пустым? – спросил Альберт, вешая пиджак на спинку стула.
– Например, вымыть пол в твоем замке, – с грустью выдала я.
– У меня нет замка, – Альберт обернулся и вальяжно облокотился на стул. – Уже нет. Разрушился. Даже туристам нечего показывать. Думаешь, я не пригласил бы тебя в гости, будь у меня замок?
Я опустила глаза – это стало бы прекрасным продолжением отпуска.
– И где же ты живешь?
– То здесь, то там. Путешествую… Следую за несчастными. Как-то так.
– А, может, это даже хорошо, что у тебя нет замка? Был бы ты шаблонный вампир.
– Я думаю об этом в том же ключе. Глупо жалеть о том, чего нет. Время замков ушло. Главное, не строить себе воздушных. Верно?
Я кивнула. Завтра мой воздушный замок рухнет. Я поймаю на ладонь единственную оброненную о нем слезу и сдую на все четыре стороны света. Все. Дальше одни улыбки. Всем назло. Нет, всем на радость. И я не забуду, кто меня этому научил. Забыть бы только, как он этому учил. И руки забыть, и губы, и слова… И эти простыни, и свечи… И сладкий привкус последних слез… Какая же гладкая у него щека. И где же он откопал бритву?
– Тебе нравится?
Вместо ответа я хотела вновь поцеловать его, хотя очередной поцелуй уже бы ничего не добавил к нашей последней ночи. Даже холодно не было, и я не искала ногой одеяло. Если я укроюсь, он перестанет меня гладить, а так, может, еще сыграет на моей забывшей про боль спине вальс…
– Я не про щеку, – остановил он пальцем мои губы. – Я вот про это…
Он поднял ладонь к моим глазам, и я зажмурилась, но не от искусственных свечей, а от искусственных камней ожерелья, свисающего с его длинных пальцев.
– Прими это от меня. Но не на память, а на всякий случай. Если вдруг тебе потребуются деньги. Только неси его к проверенным антикварам. Это очень дорогая вещь семнадцатого века. Если спросят, откуда оно, можешь говорить правду – все равно не поверят. Когда мне нужны деньги, я делаю то же самое, и мне, представь себе, не верят, когда я говорю, что это фамильные драгоценности.
Я оттолкнула его руку. Нет! Настоящие бриллианты? Он сдурел!
– Не смей отказываться. И носи спокойно. Никто никогда не подумает, что женщина в здравом уме наденет на шею не фальшивку. Носи. Я многому научился от тебя, и мне действительно доставит радость мысль о том, что эти камни живут и дышат твоим телом. Сейчас они мертвы, и мне их жалко.
Я не могла ему сопротивляться. Замок щелкнул на моей шее, но мои глаза остались в его, в которых играли настоящим огнем искусственные свечи, расставленные вокруг нашей кровати.
– Я ведь даже не вымыла тебе пол…
Альберт расхохотался и рухнул в подушки.
– Где ты взял его?
– В шкатулке в своем тайнике… А, ты про сейчас? Оно в бардачке лежало, вместе с папайей. У меня было предчувствие, что нынче в Зальцбурге оно мне понадобится. Это подарок Моцарта, думай об этом так.
– А что стало с его могилой?
– Козы затоптали, но зато в румынской земле его никто не потревожит переездом. А вообще мы же уже говорили, что тело тлен. Главное – сердце.
– И кровь, – я легла на подушку и попыталась не смотреть на грудь, но бриллианты продолжали мерцать и слепить меня, или это уже прощальные слезы дрожали на ресницах. – Альберт, если ты вампир, то тебе нужна кровь, а не пустое спасибо. Я не знаю, где ты ее обычно берешь, но сейчас тебе не надо далеко за ней ходить.
Повисла тишина. Однако она не была полной – мое сердце разрывало грудь, и ожерелье подпрыгивало, будто в танце.
– Ты права, – глухо отозвался Альберт со своей подушки. – Обычно это действительно маленькое дополнение к спасибо, которое люди дают добровольно. Я уже говорил, что кровь, она как бензин. Очищенный и неочищенный. Очищенный бережнее относится к мотору. Врут, гады, наверное. Но с кровью это работает. От добровольной, насыщенной, вместо страха, благодарностью, сердце меньше изнашивается, и потому я до сих пор жив, а отец мертв. Но не беспокойся за меня. Отец в детстве морил меня голодом, и я привык есть мало и редко.
– Альберт, почему ты отказываешься? Ты столько сделал для меня…
– Я делал это не ради крови, – перебил он резко и зло. – И даже неблагодарные люди не отвращают меня от помощи другим. Я знаю, что ты мне благодарна и без твоей крови. Иногда, когда мне совсем плохо, я сам прошу у людей хоть каплю, только чтобы пережить рассвет. Но сейчас, когда даже ты сама предложила, я откажусь, потому что не умираю с голода.
– Почему? Ты заслужил награду…
– Да потому что это будет больно, а я не хочу причинять тебе боль. Ты слишком много ее вытерпела. Впервые я оказался настолько горьким лекарством.
– Боль? – я села и схватила его за плечи, чтобы он смотрел мне в глаза, а не в потолок. – Альберт, ты представить себе не можешь, как мне было больно до встречи с тобой. Больно? Больно! – я не сумела сдержать дикого смеха и уткнулась в подушку, чтобы чуточку успокоиться. – И это говорит вампир! – я смотрела в его пустые серые глаза, без искринки смеха. – Живые причиняют друг другу куда большую боль каждый день, каждый час и ни секунды не сожалеют об этом. Бери! – Я ткнулась шеей в его губы. – Кусай! Я уверена, это не будет больнее комариного укуса… Ну, ладно, осиного… – шептала я ему в плечо. – Как змеи кусаются я не знаю… Хотя знаю. Очень больно. У тебя так не получится. Ты не женщина и не лучшая подруга.
Я почувствовала на шее поцелуй и больше ничего. Альберт отстранил меня, встал с кровати и стащил со стула брюки.
– Не уходи! – взмолилась я.
Он вперил в меня пустой взгляд и произнес холодно:
– Я никуда не ухожу.
Он сунул пальцы в карман и отшвырнул брюки. В руках его осталась длинная черная палочка с завитком наверху – такими коктейли смешивают.
– Знаешь, что это? – Альберт присел на край кровати и протянул мне палочку. – Только не порежься. Это очень острый нож.
– Нож? – Я взяла его за самый кончик. – Из чего он сделан?
– Из обсидиана. Это ритуальный нож индейцев Майя. Я потратил на него сущие гроши. В мое время их привозили из-за океана сотнями. А знаешь, почему? Потому что их набралось очень много. Почти у каждого индейца был такой. Это нож для самопожертвований. Боги Майя вовсе не кровожадные, хотя им и нужна кровь, чтобы пережить рассвет. Но они не берут ее сами. Они ждут, чтобы им ее принесли от чистого сердца, желая, чтобы они продолжали жить и творить для людей добро. Нам, европейцам, это сложно понять. У нас существует понятие «жертва» – и мы эту жертву жалеем и эта жертва жалеет себя, и у нас есть кровожадный злодей, которого надо убить, чтобы он не брал чужое. Мы все берем чужое и не желаем отдавать свое. А там, за океаном, было все иначе. Богов не боялись, богов любили… И отдавали им кровь не для того, чтобы избежать после смерти ада, а чтобы боги помогли им хорошо жить на земле, сейчас.
Я перехватила ножик покрепче.
– Где лучше резать? – спросила я громко, чтобы перекричать собственное сердце.
– Режь палец. Кровь быстрее остановится. И заживет без следа.
Я прикрыла глаза и полоснула лезвием подушечку указательного пальца. Больно, но терпимо. Медсестры в детстве жали палец сильнее, чем теплые губы Альберта. Я не открывала глаз, а когда открыла, увидела небо в алмазах и повалилась на подушку. Одеяло тут же легло поверх ожерелья.
– Поспи и проснешься здоровой. Обещаю.
Он еще с минуту просидел на краю кровати, глядя мне в лицо, а я смотрела, как дрожит в его пальцах нож с капелькой моей крови.
– Я им побрился сегодня, – Альберт повернул ко мне голову. – Было больно. Но я рассматриваю эту боль как самопожертвование богине любви.
Он наклонился ко мне, но не поцеловал. Я провела порезанным пальцем по гладковыбритой щеке – теплой, даже слишком.
– А клыки так и не покажешь?
Он покачал головой.
– Я давно разучился их выпускать. Если живые перестанут давать мне кровь, то я просто не переживу какой-нибудь рассвет. Жизнь не стоит того, чтобы жить, когда твое пробуждение никому не нужно.
– В ближайшие лет пятьдесят даже не вздумай умирать. Если проголодаешься, просто приезжай в Санкт-Петербург. Там живет девушка по имени Виктория. Она всегда нацедит для тебя стопочку крови.
Альберт улыбнулся и поцеловал меня в лоб. Поднялся, спрятал ножик в карман брюк, оделся и… Мое сердце замерло. Нет, он вернулся к кровати, и я в последний раз почувствовала на губах огонь его поцелуя.
Альберт не сказал «прощай», и я не сказала ему «прощай». Он тихо затворил за собой дверь. Как в нашу первую ночь. Только завтра в этом номере меня уже не будет.
