Текст книги "Свидание с небесным покровителем"

Автор книги: Ольга Володарская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Габриель

Он все видел. И то, как Магдалина подходила к бунгало соседки, и как стучала в дверь, и как, не дождавшись ответа, звонила по телефону, а потом ждала отца мужа, и как тот забирался через балкон в дом…

«Прыткий старикан, – усмехнулся про себя Габриель. – Совершать подобное «восхождение» не всякий молодой рискнул бы, а этому все нипочем…»

Следить за развитием событий Габриель не стал, и так знал, что будет дальше. Вместо этого поспешил в столовую, чтобы успеть позавтракать до того, как поднимется буча. Пока шел, по привычке вспоминал былое, и делал это с удовольствием…

Вернувшись из Крыма, восстанавливаться в институте Габриель не стал. Желание учиться исчезло безвозвратно. Он забрал документы в деканате, выписался из общежития и… всерьез призадумался.

Габриель не знал, как жить дальше. Где – тоже не знал. Не на море, это точно. Там все будет напоминать об Оксане, и этих мук его исстрадавшаяся душа не выдержит. Домой возвращаться нельзя (заберут в армию), да и незачем – «проклятое место» никаких эмоций, кроме отвращения, не вызывало.

Решил в итоге поехать в Подмосковье. Где есть милые деревеньки с гостеприимными жителями, не требующими за постой много денег. Вообще-то у Габриеля денег не было совсем. Нисколечко. Так что он сел в вагон зайцем.

Это была последняя вечерняя электричка, и народу в ней было очень мало. В вагоне, где ехал Габриель, сидела всего одна пассажирка, женщина лет сорока пяти, дородная, очень добротно одетая. На ней была шуба из кусочков норки, красивая песцовая шапка, замшевые сапоги. Но главное, в сумке, которую она держала на коленях, похоже, были деньги. Естественно, Габриель не был уверен в этом стопроцентно – через дерматин он видеть не мог, но судя по ее поведению… Женщина так трепетно прижимала к себе свой ридикюль, так вздрагивала от каждого хлопка двери, так нетерпеливо поглядывала за окно…

Когда она приготовилась выходить, Габриель тоже встал. Он направился в тамбур вслед за ней, и стоило ей шагнуть туда, как Габриель налетел на нее сзади, схватил за шею и стал душить. Женщина пыталась вырваться… Или закричать… Но пальцы Габриеля смыкались на ее горле все сильнее и сильнее…

Женщина обмякла. Габриель опустил ее на грязный пол тамбура, а сумочку (ее она выронила) поднял. Сунув ридикюль за пазуху, он перешел в другой вагон и, когда электричка остановилась, шагнул на платформу. Кроме него, на этом полустанке больше никто не выходил. Зато один встречающий имелся. Стоял в начале платформы, курил. Габриель сразу понял, кого именно он ожидает, и занервничал. Однако в руки себя взял за секунду. А еще через одну спрыгнул с платформы и, быстро пробежав под поездом, нырнул за станционный домишко. Мужчина, встречающий его жертву, маневра Габриеля не заметил. Ему было не до того – сначала он высматривал жену, затем бежал по платформе, заглядывая в тамбуры. До нужного вагона он не добежал. Машинист не стал ждать, когда какой-то ненормальный достигнет конца состава, и закрыл двери. Электричка тронулась, набрала скорость и скрылась из виду.

Труп женщины нашли только утром. Вообще-то на конечных остановках было принято осматривать состав, но в этот раз кто-то наплевал на свои обязанности, и электричку загнали в депо без проверки. Так что тело пролежало в тамбуре всю ночь, и обнаружили его вошедшие на первой остановке пассажиры. Обо всем этом Габриель узнал из районной газеты и не испытал никаких эмоций: ни сожаления, ни страха. Убийство оказалось делом легким и не оставило на душе ран. А постоянная боязнь наказания была мифом. Габриель, по крайней мере, спал спокойно и по улицам ходил не таясь. Если его вычислят, он просто нападет на милиционера, и тот его застрелит…

Тогда он не страшился только сумы и смерти, а вот тюрьмы хотел избежать любой ценой!

В ридикюле денег оказалось не так много, как Габриель думал. Однако их хватило на то, чтобы снять дом на полгода и жить, не думая о хлебе насущном. Зимуя в деревне, Габриель прочел много книг. Человек, сдавший ему дом, был ректором московского вуза, и библиотека на его даче оказалась богатой. Особенно много было литературы философской и религиозной. Габриель от нечего делать прочел все книги, имеющиеся в наличии. Философия его не вдохновила (он решил, что ею увлекаются только рефлексирующие особы, не способные ни на какие осмысленные действия), а вот книги о религии его не оставили равнодушным. Проштудировав их и переварив полученную информацию, он сделал вывод, что бог – един и любит всех без исключения (а не только тех, кто в него верит). А то как-то несправедливо выходит: дашь – на дашь! Поверь в меня, и я тебя спасу! А если не веришь, то катись в ад?.. Нет, это неправильно, значит – всемилостивый господь не может рассуждать так же, как все эти церковные теоретики… Кто они? Заблуждающиеся смертные… А он – высшее существо!

И о грехах смертных у Габриеля тоже сложилось свое мнение. И оно шло вразрез с принятым. Взять хотя бы две известные заповеди: «не убий», «не укради». Разве можно так категорично? И есть лишь одна оговорка: грешить можно, главное – каяться. Покаялся – в рай попадешь. Нет – в ад. По разумению Габриеля, это было страшной глупостью. Если украл, чтоб не умереть с голоду, а убил, защищая близкого или избавляя от мук, это не грех. Так что каяться в содеянном совершенно не нужно! Он, например, нисколько не сожалел о том, что помог умереть старухе, у которой снимал комнату. Что за жизнь у нее была? Валялась в кровати да болями мучилась! А благодаря Габриелю быстрее на небеса попала, разве плохо? Но вот женщину в электричке не надо было убивать. Он теперь это понимал. Не по-божески это. Лишать человека жизни ради выгоды нельзя… Никак нельзя! «И больше не буду, – решил Габриель. – Никогда!»

Главное же – он понял, что хочет служить богу. Но вопрос – как? Габриель пару раз приходил в храм ближайшего села, смотрел, внимал, молился… Но как-то не проникся… Возможно, из-за того, что примера перед глазами не имелось стоящего. Батюшка был выпивоха и лентяй. Матушка его своих детишек ремнем порола. А те бабки, что били поклоны у икон, на праведниц также не тянули. Отстояв службу, выходили за порог церкви и вели себя столь некрасиво (ругались на нищих, препирались между собой, злобно кричали на тех, кто мешал им забраться в автобус), что Габриелю было противно на них смотреть….

«Не зря говорят, каков поп, таков приход!» – сделал он вывод и решил поискать другую церковь, где и батюшка, и его паства праведностью отличаются. Уж там-то точно на него благодать Господня снизойдет!

Село с действующей церковью находилось в сорока километрах от деревни, где он жил. Но Габриель не поленился, поехал. А когда явился в храм, узнал, что батюшка местного прихода перешел в мир иной. Его как раз к отпеванию готовили, и между делом церковные служители обсуждали личность преемника. Габриель стал невольным свидетелем этого. И выяснил, что новый батюшка прибудет к месту службы послезавтрашним утренним поездом и встречать его будет один из имеющих машину верующих.

«Вот он, мой шанс! – осенило Габриеля. – Как же я раньше не догадался, что нет лучше службы, чем служба в храме! Так я и к Богу ближе буду, и людей на путь истинный наставлю…»

Когда пришел день «Ч», Габриель доехал до предыдущей станции, сел в поезд. Нового батюшку он нашел быстро. Тот сидел на боковом месте в плацкартном вагоне. В рясе. Ему было чуть больше двадцати. Бородка – жидкая. Взгляд – наивный. Тело – несформировавшееся. Ну какой из этого мальца божий служитель?

Сам Габриель был не намного взрослее будущего батюшки, но имел основания думать, что морально старше его раз в пять. И уж конечно, больше подходит на роль духовного отца. И пусть семинарий он не заканчивал, разве в этом дело? Главное – желание, стремление и истинная вера! Посему решил поменяться с мальцом местами. И поскольку попенок добровольно на это не согласится, то единственный добиться своего способ – убийство. Габриель решился на него еще позавчера. Но сомнениями помучился. Не мог понять, грешное дело замыслил или нет. В конечном итоге пришел к выводу, что если и есть в нем грех, то не великий. «Пареньку в раю уже местечко приготовлено, пусть туда отправляется, – подвел итог своим размышлениям Габриель. – А все его заботы я на себя возьму! И уж послужу Богу получше, чем этот воробей…»

Улучив момент, когда батюшка отправился в туалет, он перехватил его и попросил выйти с ним в тамбур якобы для того, чтобы совета спросить. Тот, обрадовавшись, что его восприняли всерьез, потопал за Габриелем.

Когда двое молодых мужчин вышли в тамбур, один налетел на другого, схватил его за горло и стал душить. Этот способ умерщвления Габриель выбрал неспроста: во-первых, он был ему знаком, а во-вторых, сжимая человеческое горло, не только видишь, как смерть завладевает телом, но и ощущаешь это подушечками сомкнутых на шее больших пальцев. Ведь именно под ними сначала бешено бьется, затем затихает, а в конечном итоге замирает пульс…

Когда батюшка обмяк, Габриель быстро раздел его до трусов и майки. Затем молниеносно разоблачился сам. Свои штаны и ветровку он натянул на мертвеца, после чего скинул того с поезда. В кармане его потрепанных «техасов» лежал паспорт на имя Гнатюка Виктора Тарасовича, то есть паспорт Габриеля. Себе же он взял документ покойного. И ведь как удачно вышло! С батюшкой они были примерно одного возраста и имели отдаленное внешнее сходство. Цвет волос примерно одинаков, глаза и у того, и у другого темные, телосложение – субтильное. У Габриеля и бородка имелась. Погуще, чем у покойного батюшки, но это в глаза не бросалось. В общем, подмены никто заметить не должен. А коли так, можно смело выходить на нужной станции, вон она уже и показалась…

Быстро натянув на себя рясу и крест, Габриель вернулся в вагон, схватил принадлежащие батюшке вещи и заспешил к выходу. Люди, что сидели поодаль, не заметили изменений во внешности попутчика. Они успели разглядеть только церковное одеяние, а до лица добраться времени не хватило – Габриель тут же покинул вагон.

Когда поезд остановился, Габриель вышел на перрон. К нему подлетел упитанный мужичок, поприветствовал, отобрал котомки и повел к своей машине. Пока они добирались до села, он без умолку трещал, рассказывая о покойном батюшке и его прихожанах. Габриель внимательно слушал, понимая, что это может пригодиться. А еще он понимал, что ему спешно надо учить молитвы и обряды. И тот факт, что у того, чье место он занял, в котомках было много книг (собственно, они и составляли основную часть багажа), очень его порадовал. По приезде Габриель погрузится в их изучение и, если Бог даст, скроет ото всех свою неученость. А уж если попадет по мелочи впросак, сошлется на волнение. Как-никак первая служба!

Но зря Габриель беспокоился. Все прошло как нельзя лучше. На следующий день ему нужно было отстоять заутреню, и это оказалось делом несложным. У покойного попенка в вещах обнаружились не только книги, но и тетради с конспектами, и Габриелю не составило большого труда изучить по ним все премудрости проведения обрядов. Когда одной теории было недостаточно, он отправлялся в город, переодевался в мирское и ходил на службы в храмы. Перенимал опыт.

По прошествии трех месяцев Габриель уже чувствовал себя в церкви как рыба в воде. Он мог провести любой обряд и прочитать на память множество молитв. Он крестил, отпевал, венчал, исповедовал. Он истово постился (по сути, всю жизнь этим занимался, так что было несложно), не пил, не сквернословил и всю свою зарплату отдавал в церковный фонд. Прихожане за это его безмерно уважали. А он принимал в их жизни посильное участие. И не только выслушивал их исповеди и отпускал грехи, но и помогал действием.

Была среди прихожан одна немолодая женщина. Худая до такой степени, что по ней можно было изучать строение скелета человека. Габриель думал, ей лет шестьдесят. Оказалось – нет еще и сорока пяти. Она жила с больным ребенком, сыном тринадцати лет. Мальчик страдал ДЦП и был очень слабо развит умственно. Женщина, ее звали Анной Ситниковой, родила его вопреки советам врачей. И, не вняв их же уговорам, оставила сына у себя, тогда как ей настоятельно рекомендовали отдать его в дом инвалидов.

Дело в том, что, когда Анна забеременела, ее муж попал под суд. Его обвинили (как потом оказалось, ложно) в изнасиловании и убийстве двух женщин. Ситников был в своей невиновности уверен, его супруга тоже, но когда судья огласил приговор: пятнадцать лет строгого режима, они поняли, что одной их уверенности мало. Анна подала апелляцию, решив до конца бороться за мужа, но сам он уже не имел сил к этому и посчитал за лучшее покончить с собой. Чтоб не мучиться самому, а главное – не мучить жену… Зачем ей такое наказание, как пятнадцатилетнее ожидание супруга? Все эти мытарства: передачки, редкие свиданки, воздержание? Пусть уж лучше похоронит мужа и начнет новую жизнь с другим человеком (Аня была очень хороша собой, умна, мила и домовита), на котором не будет стоять клейма убийцы…

В общем, Ситников умудрился сплести из рванья веревку и повеситься.

Когда это случилось, Анна была на шестом месяце. И все пять месяцев до этого она только и делала, что нервничала. Да так, что один раз ее даже пришлось госпитализировать. Наблюдающие ее врачи советовали избавиться от ребенка. Другого родить еще успеет, не старая, здоровая, а каким этот получится, никто не знает… Вдруг неполноценный?

Но Аня наотрез отказалась от искусственных родов. Во-первых, ей было жаль малыша, ведь он уже почти сформировался, а во-вторых, он был частичкой горячо любимого мужа…

Аня родила. Мальчик оказался инвалидом. Возможно, причиной этому была вовсе не сопровождающая беременность нервотрепка, но факт оставался фактом: ребенок – калека! Аня все равно забрала его домой. Назвала Лешей, в честь отца. И приготовилась бороться за его здоровье точно так, как до этого добивалась свободы его отца…

Но опять потерпела фиаско.

Алексея Алексеевича невозможно было вылечить. Тут уж как ни старайся, а результат один: мальчик никогда не пойдет и не сможет рассуждать здраво. Аня была вынуждена всю себя посвятить сыну. Она носила его на руках по дому, купала, кормила, возила гулять. И так из года в год. Врачи говорили, что такие дети долго не живут. А Леша жил! В тринадцать лет это был уже очень крупный подросток. Пусть худой, но высокий, ширококостный, и мать очень уставала, перетаскивая его с кровати на горшок или в коляску. Он постоянно плакал, и это утомляло еще больше… А еще он требовал есть. Ежечасно! Если не давали, стучал пятками по матрасу и выл…

Односельчане Аню жалели. Все судачили, что взвалила на себя она ношу тяжеленную и тащит ее много лет не жалуясь. Она и вправду не жаловалась. Смиренно принимала все тяготы. Даже на исповеди только терпения у Бога просила, а никак не избавления от мученической доли своей. Габриель, выслушивая ее, только диву давался. Откуда у женщины столько сил? Вон высохла вся, обессилела, ни единого просвета в жизни, сплошные заботы об инвалиде, постоянная нехватка денег, никаких развлечений, одни обязанности, а держится…

Святая женщина!

И решил Габриель Анне помочь. Облегчить ее участь. Он так же, как и остальные, считал, что, умри Алешка, мать вздохнет свободно. Поэтому как-то вечером, когда Анна отлучилась подоить козу, Габриель проник в дом и задушил мальчишку. Просто взял подушку, положил тому на лицо и надавил. По прошествии двух минут стало ясно, что Алеша умер и Анна свободна.

С чувством исполненного долга Габриель покинул ее дом.

А утром ему сообщили о том, что Анна убивается, рвет на себе волосы и хулит Бога за то, что он отнял у нее единственную отраду. Бабки, сообщившие батюшке эту новость, просили его сходить к женщине и вразумить ее. Габриель пошел. И долго говорил с ней, пытаясь донести до Анны мысль, что Господь избавил ее от страданий. Но та не слушала. Захлебываясь слезами, она кричала о том, что Алешенька был ее счастьем, а не наказанием. И пусть это счастье давалось ей с трудом, это не имеет значения. Она любила сына и мечтала, чтобы он прожил как можно дольше.

Похоронив мальчика, Анна замкнулась. Она свела к минимуму общение с односельчанами и в церковь ходить совсем перестала. И вскоре заживо сгорела в собственном доме. Никто из односельчан не знал, случайно ли возгорание произошло или Анна сама пожар устроила.

После этого случая Габриель помог еще одной прихожанке.

Ее звали Виолой. Необычное имя чрезвычайно ей шло, хотя девушка и не походила на ту рисованную блондинку, которая украшает судочки с плавленым сыром. У Виолы были светло-каштановые волосы, ореховые глаза и смуглая кожа. И она не являлась образцом стройности. Пухлая, невысокая, вся в милых ямочках и складочках. Аппетитная, уютная, очаровательная, Виола походила на плюшевую игрушку, которую хочется мять в руках и целовать. За девушкой ходили толпы поклонников. Это, естественно, вызывало недоумение у некоторых ее ровесниц, более ярких и стройных, а вот Габриель прекрасно понимал тех парней, которые не отводили от Виолы взгляда. В этой девушке было столько женственности, столько мягкости, столько скрытой сексуальности, что при виде ее у мужчин замирало сердце и в роли супруги они хотели видеть только Виолу. Глядя на эту очаровательную симпапушку, можно было не сомневаться, что из нее выйдет отличная жена и мать…

Но, несмотря на это, Виола в свои двадцать семь была не замужем.

И в этом виновата была ее мать Полина. Женщине перевалило уже за семьдесят. Тучная, высокая, с больными ногами и сердцем, она еле-еле передвигалась по дому, но стоило дочери куда-то уйти, Полина покидала жилище, вставала у калитки и начинала орать на всю улицу: «Шлюху мою не видели? Ушлепала три часа назад, и ее все нет! Мать голодная сидит, а ей все нипочем! Шляется и даже не вспоминает, что та, которая ее в муках родила, не кормлена…»

На самом деле Виола никогда не оставляла мать дольше чем на час. Она и рада была бы, да та такие концерты закатывала, что было стыдно перед односельчанами. Пришлось девушке надомной работой заниматься: изготавливать из бисера бусы и сдавать их оптом в областной Дом народного творчества. И кормила она матушку свою исправно: четыре раза в день. Но та сытости не знала, поэтому требовала пищи постоянно. А вот что Полина дочь в муках родила, было сущей правдой. Вышла замуж она очень поздно, за мужчину младше себя на десять лет. Он детей не очень хотел, но Полина, которой уже исполнилось сорок два, мечтала о материнстве, да и супруга молодого нужно было как-то к себе привязать. Забеременела. Трудно отходила положенные девять месяцев, а когда срок пришел, поехала рожать. Но девчушка такой крупной оказалась, что Полина никак ее из себя вытолкнуть не могла. Когда сие событие все же свершилось, у мамочки началось сильнейшее кровотечение, которое не удалось остановить, и ей удалили матку. После этого от Полины ушел муж. Друзья ему нашептали, что женщина, лишенная главного – половой принадлежности, перестает исправно функционировать. «На черта тебя фригидная баба? – вопрошали они. – Да еще и старуха? Ты себе получше найдешь!» Тот с друзьями согласился и ушел из семьи, а в скором времени нашел себе женщину и переехал с ней сначала в другое село, затем – в другую область, а чуть позже в соседнюю республику. Так осталась Полина и без мужа, и без алиментов.

Растила она дочь одна. Было трудно. Особенно в первые годы, когда девочка часто хворала, а поддержки ждать было неоткуда. Но даже когда Виола подросла, Полина все равно не могла расслабиться. В дочь она вложила всю свою душу, поэтому не хотела пустить ее жизнь на самотек. Тем более что Виола явно пошла в отца. Уродилась легкомысленной, необязательной, шебутной и, что греха таить, морально неустойчивой. Полина видела, как на нее смотрят парни, и понимала, что дыма без огня не бывает. Значит, ее девочка дает им повод, раз они так на нее пялятся. А уж если в дом приходят якобы за тем, чтоб сводить ее на дискотеку, значит, Виолка им дала надежду на более интимное свидание. Нет, не для того Полина свою девочку в муках рожала, чтоб она по рукам пошла! Не затем в строгости воспитывала и в церковь с младых ногтей водила и блюла ее…

В общем, у бедной Виолы жизни не было никакой. Перезревал плод сахарный, грозя в скором времени упасть с ветки. Габриель долго наблюдал за этим, пока к Виоле хороший парень не посватался. Был он из приезжих. Лет тридцати. Видный, серьезный, холостой. Имел в одном из крупных городов квартиру и небольшой, но успешный бизнес. Стал он к Виоле захаживать, а незадолго до отъезда предложение сделал. Девушка с радостью согласилась, да только мать, узнав об этом, скандал устроила. «Не пойдешь за этого заезжего! – орала она на всю улицу. – Был бы достойный, благословила бы, а этот ушлепок тебя несчастной сделает! Вижу я, что у него на уме… Не для того я тебя в муках рожала…» И далее по тексту.

Виола не знала, как поступить. С одной стороны, это был последний шанс выйти замуж (причем удачно), с другой – против воли матери идти не каждый отважится, тем более что она тебе всю жизнь посвятила. Да и как ее одну бросишь в поселке? Если уезжать, то вместе с ней, а Полина наотрез отказывалась принимать дочкиного избранника…

Габриель не выдержал – вмешался. Явился в отсутствие Виолы в дом, взял Полину за шею да со всего маху шарахнул головой об стену. Та в мгновение умерла. А дочь, обнаружив ее, решила: плохо матери стало, она упала да лбом неудачно ударилась.

Похоронили Полину. Виола мать, естественно, оплакивала, но почти сразу после погребения жениха в дом привела. Сказала, подождем до сорокового дня, потом можно и к тебе ехать. Да только парень так долго ждать не мог. Сказал, что дела требуют его непосредственного присутствия, и уехал. Вернуться обещал аккурат после поминок. Но больше его в поселке не видели. Права оказалась Полина. Прощелыгой был дочкин ухажер. А сама она… шалавой! Как только стало Виоле ясно, что не вернется к ней женишок, так она по рукам и пошла. С кем только не путалась. И, главное, без всякого стыда. «Слишком долго я себя сдерживала, – смеялась она. – Надо наверстывать…» И наверстала! За полгода из добропорядочной девушки превратилась в потаскуху, а вскоре погибла. В погоне за удовольствиями и деньгами – не до бус ей стало! – достигла Виола обочины федеральной трассы, где и закончила свои земные дни. Один из случайных любовников в нетрезвом виде вышвырнул девушку на скорости из машины. Она упала и ударилась головой об асфальт. Умерла мгновенно. Точно так же, как ее мать, которая, оказывается, была во многом права…

После этого случая Габриель долгое время не вмешивался в жизнь прихожанок, пока его до глубины души не затронула история одной из них…

Женщину звали Верой. Ей было лет тридцать восемь. Невысокая, крепкая, с длинными толстыми косами… За эти косы ее муж-алкоголик и таскал по всему селу. Накрутит их на кулак и волочет… Не забывая пинать, хлестать по лицу и обзывать грязными словами. Обычно это случалось два раза в месяц, когда мужику зарплату давали и он на все деньги покупал водки, а продолжалось минут пятнадцать – дольше тот стоять на ногах не мог, падал и отключался. Как только он затихал, поднималась с земли Вера. Утерев окровавленный рот, отряхнувшись, поправив растрепавшиеся волосы, она хватала своего благоверного под мышки и тащила домой. Соседи кричали ей: «Брось этого урода, проспится, сам домой придет!» А она отвечала: «Как же бросить? Вдруг замерзнет (если зимой) или задавит его кто (если летом), нет-нет, пусть дома лежит… Мне так спокойнее!»

Кроме мужа-алкоголика, у Веры были на иждивении больная мать и две дочки-школьницы. Всех женщина на себе тащила. Работала с утра до позднего вечера: утром на коровнике дояркой, вечером в детском саду уборщицей. А потом еще по дому хлопотала до ночи. На сон времени оставалось часов пять. Да и в эти жалкие часы не всегда удавалось отдохнуть. А все из-за алкаша-мужа. Он то орал благим матом, то требовал денег на вино, то начинал крушить мебель, то приводил в дом дружков и они вместе уносили что-нибудь из вещей на продажу…

В общем, жизнь Веры была похожа на ад. Не будь мужа, все по-другому бы пошло. И денег бы более-менее хватало, и спокойствие бы воцарилось в доме, и личная жизнь бы у Веры появилась, а то исключительно ради семьи жила, рукой на себя махнув. Глядишь, еще и замуж бы вышла за хорошего человека.

Этого мнения придерживались все сельчане. И все ждали, когда Верин муж допьется до могилы. Но тот надежд соседей не оправдывал. Более того, пил все больше и больше и работу бросил. А вот жену свою по улицам таскать за косы стал гораздо чаще. И пришлось вмешаться Габриелю. Как-то вечером он пошел на реку и встретил Вериного мужа. Тот был привычно пьян, сидел на берегу, рыбу ловил (пить на что-то нужно было, а из дома все ценное уже вынес). Габриель подошел к нему сзади, схватил за шею, сунул лицом в реку и держал голову пьяницы под водой до тех пор, пока тот не перестал дышать.

Труп Вериного мужа обнаружили утром. Ни у кого не было сомнений в том, что он умер своей смертью. Все решили – свалился в реку и утоп, что сельчан очень порадовало. Они этого, конечно, Вере не показывали, но на похоронах ни один по покойнику слезы не проронил. Тогда как вдова исходила плачем, кидалась на гроб и все кричала: «На кого ж ты меня покинул?» Односельчан это не удивило, они посчитали такое поведение нормальным для погребения. Испокон веку был такой обычай – по усопшим убиваться. Иной раз для этого специально обученных плакальщиц нанимали, а тут сама вдова на себя взяла их обязанности, чем не молодец баба?

Но Вера не перестала горевать даже после сорокового дня. Почернела лицом, исхудала, домашние дела забросила. Каждый день на кладбище ходила и у могилы часами просиживала. Когда просто плакала, когда вела тихие беседы с покойным мужем, когда вслух их жизнь вспоминала. И, главное, такой эта жизнь, оказывается, радостной была, что те, кто слышал ее монологи, осуждающе головами качали. Это ж надо иметь такую короткую память! Ни побоев, ни безобразий будто и не было, а имела место идиллия с редкими срывами благоверного… Да и срывался он потому, что характером был слаб, нехорошие люди спаивали…

Смотрел Габриель на все это, смотрел и понял вот что… Первое: люди не понимают своего счастья. Второе: все они неблагодарные твари. И третье: больше он никому помогать не будет. Пусть живут как хотят и мучаются, коль не способны оценить дара Господнего.

И как только он сделал такие выводы, желание быть священником бесследно исчезло. И вспомнились слова Толстого: «Тому не нужен храм, у кого Господь в душе». А коли так – незачем ему оставаться более при церкви. И уж тем паче замаливать грехи неблагодарных прихожан…

Пошли они все!..

Габриель снял с себя массивный крест и рясу, повесил и то и другое на молитвенник. Достав из ящичка для подаяний немного денег, он сунул их в карман брюк. После чего зашел в домик, где обитал эти два года, собрал свой неизменный рюкзак и покинул село навсегда.