Текст книги "Скворцы (СИ)"
Автор книги: Ольга Фост
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
А ещё очень больно, что уже нельзя подойти к тебе и обнять. Положить голову на плечо и вдохнуть твой запах – запах покоя и надёги. Нельзя. Потому что ты далеко, а я – уже взрослая. И даже это письмо никогда не отправлю, потому что моё нытьё расстроит тебя. Ты станешь рваться обратно, ко мне, а – нельзя. Нельзя растить цепочку зла, её надо замыкать на себе.
Прощай, моя хорошая, мой самый-пресамый на всём свете любимый человечище. Как жаль, что не знала я папу, но мне кажется, он был такой же чудесный, как и ты. Иначе и не могло быть. Добра тебе, мамочка, и покоя твоему сердцу. Я справлюсь. Мы справимся.
«Всегда твоя».
* * *
Лето пришло в двадцатых числах мая, спалило весь свой эн-зэ дней за десять и плавно превратилось в некое подобие августа. А на Лису накатила странная блажь – она ни с того, ни с сего занялась тем, что взрослые замужние женщины привычно делают изо дня в день. Принялась наводить в доме порядок.
С понятным только ей одной наслаждением отмыла все окна. Да, да, именно окна – целиком, с рамами и подоконниками. Напевая вполголоса, драила всё не жалея рук, до скрипа, до лоска. Чтобы потом входить в комнату и удивляться – а есть ли в окнах стёкла-то?
Купила новые горшки для цветов, накопала и притащила им свежей земли с речной поймы – пересадила всю зелень. Ах, какие же счастливые они – наши меньшие… За ушком почешешь – мурчат! Водички свежей нальёшь – цветут! Вот отчего не умеют люди быть такими – просто счастливыми?
И украсились белоснежные подоконники Олесиной спальни колючими стрелками алоэ, вьюнком неизвестной этиологии (так его бабушка окрестила) и ещё одной труднопроизносимой ползучкой – трындысканцией. Эта переселённая с кухни фиолетовая доходяга благодарно выпустила крохотные сиреневые цветочки как только, так сразу.
На мытье окон и пересадке цветов ощутившая себя вдруг совсем большой маленькая хозяйка не остановилась. Пошуровала в бабушкином сундуке, который долгое время служил Коту подставкой для его ненаглядной «Яузы», основательно пошуровала. И извлекла из необозримых глубин симпатичный солнечно-рыжий ситчик в тонкую лимонную полоску. Конечно же, некогда ситчик предназначался совсем для другого, но Олесе захотелось изобразить из этого занавески на кухню. Изобразила. А поскольку ткани было столько, что хватило бы всю квартиру обзанавесить, она подумала, подумала и сшила ламбрекен. И как-то ухитрилась пришпандорить его к тонкой металлической струне, на которой крепились занавеси. Смотрелось, впрочем, неплохо.
Ежедневно вдруг стала мыть полы. Позавтракает – и давай наяривать тряпкой по углам. Смотрела на всё это Алька, смотрела, и однажды не утерпела:
– А ведь, гнездо вьёшь, Ли. То ли замуж тебя скоро выдавать будем?
Олеся при слове «замуж» вздрогнула, но занятие своё не оставила.
Неумолимо – как и лето – наехала сессия, из-за которой Лиса вдребезги разругалась с начальником и вылетела с работы, сопровождённая вежливым пинком в виде трудовой книжки с одними печатями – без единой записи.
– Напиши себе сама, что хочешь, – благословил шеф на прощание. И ведь всего-то просила – чтобы подменили на десяток деньков, не гоняли на заказы да по авторам. А ты говоришь – документы, мама! Правда, та в своём Бундесе вздохнула с изрядным облегчением – о чём дочка догадалась по ставшему более звонким маминому голосу: наконец-то наладилась регулярная телефонная связь. Хотя счета потом приходили – с простынку размером. Но не в деньгах же счастье, верно?
К тому же, худо диалектически нерасторжимо с добром – впервые за долгое время Лиса всласть отсыпалась, в своё удовольствие курила на балконе, готовясь к экзаменам, результатом чего стало четыре «отла» из пяти. Особенно довольна она была победой над философией и логикой. А вот по информатике вышел «хор», и то лишь благодаря тому, что к экзамену её основательно подтянул Лёша, уже вполне оправившийся от сотрясения мозга и трещины в ключице.
Спокойно, мягко и толково объяснял он подруге основы своего ремесла – сам-то уже был без пяти минут программист, чем старался гордиться как можно незаметнее. Но гордился – и Олеся понимала это даже не из его слов, но из отношения к делу. Сама она с той же силой уважала свою профессию, по увлечённости юношеской не обращая внимания на подводные камни и теневую сторону. Их осознание – трудное, как всегда, и болезненное – придёт чуть позже, а пока даже гнусный эпизод с потерей работы не омрачил Олесиного энтузиазма, и не ослабела прежняя уверенность, что делать книги и газеты – торжественный и благородный труд на радость признательному человечеству.
Сессия накрыла всех, поэтому в скворечнике наступила почти библиотечная тишина. Лишь вечерами её нарушали смех, бренчание пивных бутылок да разноголосый рёв всё с того же балкона в ночную темноту:
– Халява!
Ловили по очереди – то притащивший эту студенческую традицию Кот перед историей русской литературы, то Сашка – накануне какой-то там своей физики, то Лиса – перед приснопамятной информатикой. Алька и Браун посматривали на всё это шаманство более чем насмешливо. А обычно неразговорчивый Лёша вдруг разразился в адрес Кота короткой, но очень странной тирадой, из которой следовало, что нечего насаждать мракобесие в рядах прогрессивной молодежи. Кот аж пивом в ответ на это поперхнулся, и за друга вступилась Лиса, заметив Лёше, мол, с точки зрения психологии подобная разрядка в канун экзамена очень даже способствует ясным мозгам на следующий день. Ответила ей такая скептическая улыбка, что Лисе вдруг стало неловко за их бесшабашную придурь и полуночные вопли. Ведь кому-то на работу наутро – а они людям спать не дают. Она призадумалась.
Нинель в то лето похорошела до того, что взором горящим жгли её вьюноши бледные – словом, ребята куда младше Брауна. И тот, всегда проповедовавший свободу, – от ревности, в том числе, – вдруг почувствовал, до чего ему не нравятся эти взгляды. Но наедине с собой ему доставало честности признать, до чего льстит – такая женщина, и не с кем-нибудь, а с ним.
Рейсы с перегонкой автомобилей временно прекратились. Подробностями Браун не делился, но из его недоговорок было ясно – с этим бизнесом лучше пока притормозить чуть-чуть. Но чтобы Браун – и не нашёл никому занятия? Едва-едва ребята отдышались от сессии и отметили её окончание походом в Горбушку на славный рок-концерт под эгидой Гринписа, как этот неугомонный предприниматель озадачил ребят новой задачкой:
– Народ, нужны люди – крыть крыши.
Оплату обещали сдельную, но минимальные расценки впечатлили всех. Кот с Сашкой прикинули, что в сентябре каждый сможет позволить себе по новенькому компьютеру. Озадачился и Лёша – деньги семье ой как необходимы. Браун тоже посчитал для себя совершенно незазорным потрудиться кровельщиком-герметчиком четвертого разряда – тем более, что для бригады как раз не хватало одного человека. Чем брать кого-то со стороны – уж лучше самому. Да и присмотреть надо за ребятами – чтобы заказчики не обдурили их при расчётах. На том порешили – и в последнюю неделю июня они в порыве неофитского энтузиазма уже обдирали крышу четырнадцатиэтажки на улице Народного ополчения. Потом-то узнали, что можно было и малой кровью обойтись, но опыт приходит вместе с шишками.
Ковырялись без выходных, с восьми утра и до заката – ведь, чем больше крыш их бригада успеет перекрыть за лето, тем круче итоговый заработок. Вдобавок заказчики, видимо, сами о том не догадываясь, спровоцировали ребят на нечто вроде соревнования – капиталистического, разумеется. Ведь не один лишь Браун собрал бригаду… Вот и старались опередить соперников, отхватить себе ещё одну крышу за сезон, и ещё одну, и вон ту, и можно без хлеба…
– Вы, ребят, тока не гоните, не то потом заманаетесь бловочки подчищать, – шмелём гудел осанистый подрядчик дядя Лёша, расхаживая среди ещё нераспакованных рулонов, огрызков прежней кровли и газовых баллонов, оснащённых длинными трубками, что делало их похожими на диковинные пылесосы.
– Чё-чё? – вопрошала поучаемая молодёжь.
– Пузыри… А людям на головы закаплит.
Сашка, будучи жителем верхнего этажа, понимал это лучше других, и впоследствии прославился как главный борец с бловочками, чему августовский выпуск стенгазеты «Бортжурнал» посвятил передовицу. Под статьёй стояла подпись «Ваш верный летописец», но слог Кота угадывался даже за машинописными строками – как он ими ни камуфлировался.
Чертовски повезло с погодой – держалась сухая и прохладная. Благодаря этому четырнадцатиэтажку сделали за каких-то десять дней – впрочем, там и площадь невелика.
О, славные десять дней! По утрам ребята наспех завтракали, и не успевали девчонки разлепить сонные ресницы, а кавалеров уже и след простывал. Они летели на электричку семь одиннадцать, и ровно в восемь уже скидывали с себя цивильную одёжку. Аккуратно складывали её у стены лифтовой шахты и переоблачались в неописуемо живописное рваньё, которое в общении с открытым пламенем газовых горелок, расплавленной смолой и пеплом висящих в углах ртов сигарет стало ещё живописнее.
Обедали буханкой чёрного хлеба вприкуску с воблой или килькой в томатном соусе, запивая всё это дело пивом – и были счастливы, как только могут быть счастливы двадцатилетние мужчины, у которых есть хорошее, нужное людям дело.
А вот на ужин, к вящему огорчению Олеси, Али и Нины, мужчин не хватало: в лучшем случае, удавалось впихнуть в них по сосиске с парой картофелин. Разве ж это дело?
На восьмой день такого бесчинства домашний женсовет принял решение: взять процесс под неусыпный контроль. Поскольку Нинель и Аля работали, и отпуска ни у той, ни у другой не предвиделось, святая обязанность проследить за режимом дня отбившихся от рук мальчишек легла сами понимаете, на кого.
Если вы думаете, что Лиса сильно этому сопротивлялась, то глубоко ошибаетесь. Она бы и для чужого старалась, буде понадобится, а уж о своих заботиться – реально самое то.
Улица Народного ополчения встретила её летней городской симфонией – протяжную руладу вывел троллейбус, продребезжали на ухабах деревянные борта грузовика, а вот, разгоняясь от светофора, фыркнула вишневого цвета «четвёрка». Во дворах цвели липы, и в причудливые духи смешивался дурман их цветов с пыльным угаром разморенного полуднем асфальта.
Возле дома, на котором работали ребята, тональность изменилась: добавился гул аэродрома, а воздух словно пропитался тяжёлой смолистой сладостью с привкусом злой химии. Два месяца спустя Лиса перестанет замечать и этот запах, и монотонное пение горелок, забудет думать о том, как оно напоминает вой взлетающего самолёта. Но не станем бежать впереди паровоза – это, в лучшем случае, неинтересно.
Женщин порой отличает редкостная непрактичность, но в итоге оказывается, что даже эта черта помогает тем, кого по чьему-то удручающему недомыслию называют слабым полом. Когда Лиса выплыла из проёма двери лифтовой шахты, недожёванная еда застыла в приоткрытых ртах обедавших прямо на рабочем месте ребят. Какой чёрт её дёрнул в кои-то веки изменить любимым штанам, кроссовкам, футболке и влезть в узкую джинсовую юбку, белую блузку и босоножки на небольшом каблучке, знает только женский бог. То есть, богиня, разумеется.
У Олеси имелось одно-единственное объяснение – первый за лето жаркий денёк. Ну, и настроение ему подстать. Вот и…
– А что это вы так на меня смотрите? Са-а-аш? Что-то не так?
Первым опомнился Кот, сгонял за своей ветровкой и заботливо расстелил её на нераспечатанном пока рулоне:
– Не соблаговолит ли небесное явление почтить сию недостойную тряпку прикосновением своей… своих уж-умолчим-каких ягодиц?
Явление весело фыркнуло, но против таких вольностей возражать не стало, – это ж Кот, с перцем вместо языка: как скажет, так обчихаешься. А потом – ничего, даже прояснение в мозгах обнаруживается.
Обнаружилось оно и у Сашки, поэтому он вспомнил поинтересоваться – а что его сестра забыла в этом адском чаду и вообще?
Олеся невозмутимо, будто строгий тон брата относился вовсе даже не к ней, извлекла из висящей на плече сумочки золотистую пачку «Винстона» – да, разорилась вот на «сотку». Медленно появилась на свет длиннючая сигарета, картинно поплыла к бантиком сложившимся губам… Быстрее всех среагировал Лёша:
– Эх, курилка. Ну, на уж…
И протянул ей огонёк в ладони, который она с благодарностью приняла. С наслаждением вкусила первую затяжку, улыбнулась:
– Да скучно стало дома одной сидеть. Решила вас проведать.
Самым своим честным голосом произнесла!
Хитрят не только леди всех возрастов и национальностей – у мужчин свой способ противостоять и женским чарам, и женской же опеке. Которая, что уж греха таить, бывает порой чрезмерна. Это не носи, так не стой, того не говори, сего не ешь… Короче, во всём надо знать меру.
Так что, конечно, они ей поверили. И тому, что десять многослойных бутербродов из сыра и докторской колбасы, а также здоровенный термос с крепким горячим чаем она прихватила на прогулку по крыше совершенно случайно. И наряду её поверили – такому, что любо-дорого посмотреть. В общем, когда Лиса столь же невинно поинтересовалась, может ли она иногда вот так вот запросто к ним заглядывать на обед, ответом ей было дружное «Умгум» – внятно выговорить «Ништяк! Зыкинско! Атас!» мешали бутерброды. Которые исчезли за оставшиеся от обеденного перерыва десять минут быстро и подчистую. Один, правда, достался самой виновнице пиршества, но она не возражала – обстановка, в которой происходил сей почти что пикник, располагала.
Затем Лиса благополучно пропустила мимо ушей намёки на то, что здесь сейчас будет жарко и грязно – и осталась в том же тенёчке, в котором её пристроил Кот. Отсюда, из самого центра крыши, открывалось приволье – далеко-далеко перед нею виднелись пойма Москва-реки и высотка Университета. Чуть правее без труда распознавались просторы Гребного канала и Крылатские холмы, но Олеся тогда этот район города знала плохо, поэтому для неё так и остались загадкой те просторы и пригорки.
Она перевела взгляд на ребят – взглянуть, как готовится площадка к работе. Лёша и Браун в четыре руки скидывали в помойку Карлсона пласты отслужившей своё гидроизоляции. Внизу, правда, стоял контейнер специально для всего этого мусора, но не возить же его на лифте? Трам-тарарам от грохающихся во двор кусков поднимался, хоть беруши вставляй, – так ведь, и мы тут не загораем! К тому же, лето – большая часть жильцов если не на работах, то наверняка в отпусках. Сашка тем временем ногой раскатывал рулон, вымеряя нужную для пока ещё лысого участка длину. А экстремал Кот запалил горелку зажигалкой, причём с нарушением всех возможных правил ТБ, да ещё и прикурил потом от ревущего пламени свою излюбленную беломорину. Одно слово – красавцы.
Кто-то однажды сказал, что можно бесконечно смотреть на горящий огонь, текущую воду и чужую работу. Правоту острослова Олеся в тот день осознала сполна.
Пламя, которым до состояния слегка плавленого сыра ребята прогревали изол, прежде чем накатить его на крышу, это пламя завораживало злым сиянием и рёвом – если вы когда-нибудь стояли на лётном поле и видели неистовые глаза дьявола под крыльями уходящего в небо «истребка», вы поймёте, что околдовывало Лису до неподвижности. Рождённый жаром работающих мышц тёк по загорелым спинам горячий пот, и темнели от этой человечьей воды пояса стареньких драных джинсов, низведённых до ранга шорт. Темнели и тут же просыхали на ветру, который всегда гуляет по-над крышами, и едким инеем проступала на ткани соль.
За несколько прошедших дней ребята сработались до состояния команды – причём, если Кот и Скворцов уже знали друг друга, как облупленных, то Брауну и Лёше пришлось сложней. Но – они справились.
Да разве есть хоть что-нибудь, с чем они – и не справятся? Они же мужчины! Такие родные все, и такие разные. Кряжистые и высокие, с широкими спинами и крепкими бёдрами, весёлые и умные, добрые и задиры… и где-то есть среди вас один, единственный, от огня которого захочется пригреть искру, чтобы засияла на свете ещё одна жизнь.
Олеся глубоко вздохнула – её охватило странное чувство… словно бы голод, но – не голод. Прозвучала неповторимой красоты мелодия – и унеслась дальше, и заболело без неё под сердцем – нежно заболело и сладко.
А над городом плыл долгожданный зной, вокруг прохожих томно обвивался утончённый аромат лип, возле станций метро выстроились шеренги пожилых женщин – в тот день нарасхват покупали у них пиво. И никто из всех этих людей ещё не знал, что уже другой рукой написаны новые строки в книге их общей судьбы.
* * *
«…вон, Котяра какой – плечистый и плотный. Макушкой я ему едва до подмышки, а он почему-то кажется ниже ростом… интересно… наверное, и дети Киркины будут такие же крепыши, – даже дочки.
Браун… Давид ты мой Микеланджельский… чёрт!!!!!!!!
А Сашка, Сашка-то – весь в меня, чудо! Вот бы и племянники – такие же! Да что я?! У Шурупчиков будут свои чудушки, похожие сразу на обоих. А мои дети будут похожи на меня и моего… Мои дети. Нет, не так – наши. На-ши. Какое же это все-таки чудо! Ведь это самая что ни на есть фантастика – были двое людей чужими, а родили ребёнка и оказались – родные!
Так хочется стать мамой!!!!!!! Первой чтоб – девочку, а после – сыночка. Но как быть с отрицательным резус-фактором? Бабушка сказала однажды – для женщин это проклятие, и что маме и нам с Сашкой очень повезло с папой – у него тоже был резус-минус.
Лёша… Правду говорят, женщины – гибкие, а мужчины – пластичные. Вот, и ты…», – Олеся перелистнула страницу дневника, чтобы продолжить запись, и вдруг удивилась яркой картинке воспоминания: а ведь, ни с кем и никогда не танцевалось ей так спокойно и хорошо, как с Лёшей. Она отложила ручку, опустила подбородок на сцепленные в замок пальцы. Взгляд устремился в окно, и проворные ласточки-мечты защебетали в поднебесье.
В то утро Лиса вскочила вместе с Сашкой и Алькой, проводила их на работу и присела к дневнику. Но оформиться в слова новая мысль не успела, и размышлизмам не суждено было чернилами впитаться в бумагу – без стука вошла Нинель, в последнее время зачастившая к Лисе на кофеёк и сигаретку перед уходом на работу.
– Ну, мать-кормилица, почему ещё не на вахте? – Нинель, как обычно, не отказала себе в удовольствии мягонько подколоть Лису. Та уже попросту пропускала эти шпильки мимо ушей – на каждый чих не наздравствуешься.
– В овощной сейчас пойду, всё куплю, тогда и.
Старшая подруга чуть сбавила обороты:
– А что нынче у мальчиков в меню?
Лиса сняла джезву с огня, аккуратно разлила кофе по бабушкиным японским чашечкам – уж очень поэстетствовать хотелось – и пожала плечом:
– Борщ.
Нинель приняла у Лисы чашечку и заметила, усмехнувшись, что с такой женой кому-то и курорты не понадобятся. Чья-то будущая жена и на этот подкол не отреагировала – кофе удался. Не абы где зёрна брала, специально в Чайный дом на Мясницкой за «Арабикой» ездила.
Однако у Нины, похоже, был целый план, и она этот план старательно претворяла в жизнь.
– Тебе стричься пора, – сообщила она подруге. – Шея уже закрыта, а такую длинную – нельзя. Надо показывать. Лёша на тебя засматривается, да и Кирка неровно дышит. Думай, девушка.
Олеся запустила пальцы в вихры на макушке, сгребла в горсти и так забавно помахала получившимися хвостиками, что Нинель и не хотела, а улыбнулась почти умильно – перед ней сидел щенявый лисёнок, шевелил ушами и всем своим видом показывал: «Оставьте меня в покое!»
Но ещё Александр Сергеевич намекал: с замыслившей что-то женщиной даже чёрт не сладит…
– Глупыш, носи платья, каблуки. Да, и Альке скажи, пусть юбки носит – грех же такие ноги штанами скрывать! Пусть мужчинки любуются.
Младшая возмутилась:
– Но у неё же Сашка!
Взрослая ответила ещё одним смешком:
– Ну и что? Одно разве другому мешает? Не кривись ты так, недотрога! Женщине необходимо нравиться – жизнь от этого только вкусней! А когда ты в полной боеготовности… у-у-у, ну какой мужик станет налево смотреть, когда вся из себя такая конфетка под боком? – рентгеновский взор Нинели стал маслянисто-сладким. – Но ты от темы-то меня не уводи, не уводи. Алька дура – такое тело прятать! Но вообще, между нами, Сашке плюнуть надо на все оглядки и срочно ей ребёнка заделать, а то…
В ответ Нинель получила такой взгляд, что ей на мгновение послышался натужный свист боевого топора. Она поправила прядь над ухом и неожиданно расхохоталась. Хохотала долго, с наслаждением, придерживая животик, словно боялась не дойти до уборной. Отхохотавшись, выговорила:
– Ой, блин, да что ты такая чи-пи-тильная у нас?! Леська, ты со своей чистоплюйской интеллигентностью пропадёшь ни за грош. Проще будь, проще, – и народ к тебе потянется.
Умолкла, задумалась – циник боролся с педагогом. Дружба победила, и голос Нинели вопреки хулиганскому взгляду прозвучал величавыми аккордами органа:
– Бабы мужиков животами к стенке, конечно, припирают. Но и наоборот – ого как работает.
Бывалые рокеры со своих фотографий добродушно улыбнулись подслушанному откровению. Дрогнули губы и у Лисы – но в улыбке сочувствия. Ответить она ничего не ответила, но уже не первый раз взгрустнула над судьбой старшей подруги.
А хозяйка меж тем не спеша прибрала со стола, бережно вымыла драгоценные чашечки и достала из ящика пакет: в магазин идти. Нинель очень хорошо поняла всё невысказанное, и гордо поведя бровью, ушла к зеркалу. Отрихтовать уже нарисованное личико умеючи – недолго, и минут пять спустя девчонки уже выходили из подъезда.
У каждого в жизни случались дни, когда успеваешь прожить столько, сколько иной раз и в месяц не удаётся. Вот и Лиса на всю жизнь запомнила восьмое июля девяносто третьего.
Ребята уже перекрывали пятиэтажку на «Щукинской» – не ближний, однако, свет! Даже по московским меркам. Суп на электричке и с одной пересадкой в метро пару раз едва доехал. Лиса погоревала, погоревала, а потом плюнула и весело принялась кутить – спускала на частных извозчиков остатки последней зарплаты и стремительно дешевевшего бабушкиного вклада. За стоимость двух бутылок водки довозили Лису с кастрюлей, термосом или банками совершенно спокойно – а когда узнавали, что едет кормить брата с приятелями, то подбрасывали прямо аж к крылечку.
Так же было и на сей раз. Расплатившись с водителем и вбежав в пропахшую кошачьими секретами душную прохладу подъезда, Лиса спохватилась, что ложки – забыла! Ух, дырявая твоя башка-а!
Разговаривая сама с собой примерно в том же духе, она незаметно одолела неизменный атрибут всех хрущёвок – лестницу. Чуть запыхавшись, притормозила на площадке пятого этажа, разглядывая потолок. Подвернула джинсы до колен – жарковато что-то стало… Попутно её осенило, что могло подсказать Малевичу сюжет его самой знаменитой картины – люк уже был открыт, ребята ждали её. Лиса привычно вскарабкалась на чердак с полной кастрюлей, но полностью влезать не стала: ноги на ступенях, сама – по пояс там. Торопливо поставила сумку с едой на бетонный пол и юркнула вниз.
Наудачу принялась звонить в квартиры – вдруг повезёт ложками одолжиться? Она уже занесла руку к четвёртой кнопке, как за второй дверью зашуршало. Что-то не спешат открыть. Наверняка, бабуленька какая-нибудь…
Дверь распахнулась, и впечатлительное Олесино сердце тихонечко ахнуло: перед ней стоял былинный витязь, только почти совсем седой. Тёмные глаза смотрели приветливо, но цепко – пытаясь рассмотреть разбудившее его недоразумение в футболке навыпуск, с двумя серебряными колечками в одном ухе и мальчишеской стрижкой, от которой уважающий себя парикмахер уже бился бы в истерике. Правда, по общим контурам фигуры мужчине удалось понять, что перед ним – дама:
– Чем могу быть полезен?
Мать моя женщина – а голос какой! Именно такие – низкие, бархатистые мужские голоса были сильнейшей Лисиной слабостью, которую она тщательно скрывала ото всех, думая, что никто не замечает ни этой страсти, ни попыток утаить её.
Как всегда, в минуту волнения, горло будто широкой и плотной лентой перехватило, отчего поначалу у Олеси получилось что-то вроде:
– Здрсть-звиньть-пыжста!
Словно со стороны увидав, насколько нелепы и шёпот её и вид, девчонка расправила плечи, отклеила взгляд от тапочек визави, втянула побольше воздуха… И, хотя голова ещё кружилась, – от резкого притока кислорода, конечно же, – она сумела произнести не то, что разборчиво, а вполне великосветски:
– Здравствуйте! Мы тут у вас крышу кроем, а ложек я не захватила! Не найдётся ли у вас минут на тридцать ровно пять ложек?
Богатырь улыбнулся – уж очень забавное вышло преображение – и удивительно быстро для мужчины разобрался в сварганенной Лисой каше:
– Здравствуйте! Значит, это ваши друзья тут гудят дни напролет? А вы им еду принесли? Ну, кто бы мог подумать, совсем по-старинному, по-крестьянски… Не стойте на пороге, заходите!
Дверь распахнулась, а он, не дожидаясь, пока Лиса войдёт, шагнул из чисто символической прихожей в столь же махонькую кухню. Зашумела вода.
«Эх, а посуду-то перед употреблением моет», – ласково усмехнулась шальная лисья мыслёнка. Отсвет этой улыбки лёг на лицо девушки, и вернувшийся в прихожую хозяин глянул удивлённо – с чего это она так развеселилась? Поди пойми этих женщин…
– Вот, – и он протянул Лисе букет влажных ложек.
– Через полчасика верну, нормально? Вы дома будете?
И снова задумчивый и долгий взгляд в попытке определить, что же это за нахалка такая застенчивая.
– По нынешним временам не следовало бы мне отвечать на этот вопрос. Но ложек в доме осталась только одна, так что придётся поверить в вашу порядочность.
Только-только пришедшая в себя Лиса снова злостно смутилась – а с нею такого давно не случалось – да так и застыла с поднятыми удивлённо бровями. Возникшая тишина вдруг показалась неловкой, как слон в фарфоровой лавке.
Смущение заразно, к слову, но взрослые люди лучше умеют его прятать и быстрее преодолевают, поэтому Олесин собеседник кашлянул пару раз и сообщил своим доводящим до вожделеющей дрожи голосом, что никуда он не денется, будет дома, поскольку приболел немного. Помолчал и неожиданно для себя добавил:
– А мои все в деревне…
Лиса, которой, судя по всему, гены бабушки-врача передались ещё и на душевном уровне, при слове «приболел» насторожилась и вгляделась в великана пристальнее. А поняв, что бедняга к тому же и один-одинешенек болеет, выпалила:
– Может, вам каких лекарств купить надо?
Нет, ну что ты будешь делать?! Слова ей лишнего не скажи – тут же десяток найдёт!
– Девушка, – протянул он саркастически, – вас вообще-то друзья с ложками ждут.
Она быстро кивнула, круто развернулась…
Уже даже щиколотки её ускользнули в чердачный проём, а он всё ещё стоял и смотрел туда, прислушиваясь к юным балагурящим голосам. Затем качнул головой, поморщился от резкого движения и захлопнул дверь.
Обычно Лиса с наслаждением смотрела, как мальчишки уминают её стряпню, а на сей раз сидела задумчивая, позабыв черпать из общего котла свою – вполне, впрочем, птичью – порцию. Оперлась щекой о кулачок с зажатой в нём ложкой и глядела куда-то в пространство.
– Ты чего, опять не выспалась? – сочувственно спросил Лёша, на что она рассеянно и как-то невпопад качнула головой.
– Оставь девушку в покое, Лёх, – наставительно промычал сквозь еду Кот, – она влябилась.
Знал бы Кирка, насколько близок к истине, возможно, и помолчал бы. Но он не знал.
– Поручик Ржевский, а вам слова никто не давал, – это уже Сашка вступился за так и молчавшую сестру.
Браун только глянул тепло на подругу и вполголоса попросил:
– Ли, давай-ка, поешь ещё – вкусно же…
Олеся поблагодарила его улыбкой и принялась есть – борщ и правда, удался. Впрочем, вкусна та еда, которая приправлена любовью.
«Раз, два, три, четыре», – Татьяна Николаевна шагами мерила кухню. Муж нынче уехал до вечера – в Потсдам: выступить на мероприятии, посвящённом историческому событию, которое в сорок пятом году определило дальнейшую судьба мира – и всех, кто в нём жил, живёт и очень бы хотелось верить, будет жить. Михаил готовился к лекции более, чем тщательно, днями просиживал во всех доступных на тот момент библиотеках, а уж волноваться начал за неделю до.
– Не беспокойся, – рассеивала Татьяна Николаевна его сомнения, – всё пройдёт хорошо, ты прекрасно прочитаешь материал, и микрофон не сломается на полуслове, и все поймут, что ты хочешь сказать своей лекцией.
Да, он очень хотел верить Танечкиным словам – настолько важным ему это выступление представлялось. Нет, не только для связей и карьеры. Отчего-то в последнее время Михаил Леонидович стал всё острее, всё многограннее чувствовать не только драматическую связь с предками, две тысячи лет ищущими по миру дорогу к родному храму, но и сопричастность свою всему, что в этом мире происходит. Однако с особой болью ощутил он вдруг тоску по оставленной России. Свободное время проводил теперь Михаил Леонидович за чтением эмигрантской прессы да за просмотром телевизионных передач российских телеканалов. Каждый вечер ходил в берлинский «Русский дом», где в общем зале все желающие могли посмотреть сначала «Сегодня» по НТВ, потом «Вести» по РТР и, не приходя в сознание, – девятичасовой выпуск новостей по «ОРТ». Ходил – и настаивал, чтобы Танечка непременно его сопровождала. А ей уже не хотелось, она уже давно заполнилась теми новостями по маковку, пресытилась валившейся с экранов информацией, и хотелось ей одного: сосредоточиться на мысленном чувстве детей – так Татьяна Николаевна называла для себя то странное ощущение сердца, когда она, будто чувствительная антенна, ловила в эфире Сашенькин и Лесин… голоса? переживания? образы? Словом, чуяла она их почти ежеминутно – и шла по их следам мыслью, словно обезумевшая гончая за потерянными щенками.
Татьяна Николаевна ходила теперь, всё время опустив глаза; и правильно: обращённый зрачками внутрь взгляд – зрелище не из приятных. Медитация ли то была, молитва ли – она почти не выходила из этого состояния, включаясь во внешнюю жизнь лишь при сильных раздражителях. Как, например, при Михаиле Леонидовиче, который беспокоился по поводу грядущего выступления, репетировал его неоднократно, и просил Танечку быть аудиторией.
На счете «восемь» кухня заканчивалась, Татьяна Николаевна поворачивалась на пятках и начинала снова: «Раз, два, три, четыре». Иногда в этих бесконечных прогулках ей вспоминалась мама, точно также измерявшая от окна к двери и обратно их комнатку-пенальчик в Малом Козихинском. Там шагов было пятнадцать… Но длилось это недолго: в августе сорок первого обоз отца попал под налёт мессеров.
Его прошило пулемётной очередью, но мама всю жизнь полагала, что ранение не было смертельным, что Коленька бы выжил, если бы под тем обстрелом уцелел хоть кто-нибудь…
