Текст книги "Чечня рядом. Война глазами женщины"

Автор книги: Ольга Аленова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава Шелковского района Хусейн Нутаев заверил руководство в том, что люди готовы идти на референдум и что почти все для этого сделано.

– Вот только неделю назад военные увезли у нас пять человек, – сказал чиновник, – и теперь это серьезно осложнило нашу работу.

– Я попрошу вас всех говорить об этом, – вмешался Ахмат Кадыров, – чтобы все понимали, что референдум не в Орловской области, а в Чечне. Мы проводим его в тяжелых условиях, в условиях разгула бандитизма и беспредела.

Глава Грозненского сельского района Шахид Джамалдаев рассказал, что людей беспокоит проблема блокпостов и зачисток:

– Вчера я на дороге натолкнулся на стихийный пост: «уазики», БТР, люди в масках и сплошное хамство. Моя охрана вступила с ними в конфликт.

– А как настрой людей? – спросил господин Волошин.

– Народ готов. Но все спрашивают, гарантируем ли мы безопасность.

– Безопасность на избирательных участках? – уточнил глава администрации президента.

– Да везде! Люди устали жить в страхе. Они хотят от нас гарантии, они больше ничего не просят.

– А милиция будет обеспечивать безопасность на избирательных участках?

– Есть определенные опасения. У нас недавно начальника РОВД сняли. Хороший человек, район хорошо знает.

Поднялся представитель МВД:

– Мы же сказали, решим вопрос завтра-послезавтра.

– Не надо мне послезавтра! – вспылил господин Кадыров. – А потом референдум сорвете, и будут говорить, что глава администрации Кадыров не справился, давайте Кадырова уберем! Все к этому идет! Начальников РОВД трех районов—Шелковского, Надтеречного и Грозненского сельского—сняли перед референдумом. Нормально работали люди. Это стабильные районы, и я расцениваю это как провокацию. Мне пришлось выходить на президента, он пообещал решить проблему. Но здесь саботируются и указы президента!

– Мы же вам сказали, что на отстранение от должностей был приказ Грызлова, – сказал представитель МВД.

– Не было такого приказа, – крикнул, выходя из себя, господин Кадыров. – Я с Грызловым разговаривал. Это целенаправленная провокация!

– Коллеги, – примирительно сказал господин Волошин, – проблемы большие. Надо договариваться. Но за десять дней до референдума нельзя менять людей. Ведь новые работники не успеют ознакомиться с обстановкой. Они не смогут ответить за результат. Здесь важен здравый смысл, а не амбиции – кто кого передавит. Мы уже на финишной прямой. Давайте будем аккуратнее.

Глава администрации Шалинского района Шарип Алихаджиев рассказал о систематических обстрелах селения Сержень-Юрт:

– Примерно раз в десять дней снаряды бьют по одной и той же части села. У нас там уже убито два ребенка. Многие семьи уходят ночевать в Шали. А так люди настроены нормально.

Глава Урус-Мартановского района Ширвани Эсуев напомнил о постоянных угрозах со стороны шариатских судов.

Мэр Грозного Олег Житков тоже рассказал об адресных угрозах со стороны боевиков и разгромах избирательных участков в городе.

– Участки перейдут под круглосуточную охрану только с 16 марта, – сообщил мэр. – Но надо охранять не только участки, но и целые кварталы, потому что люди боятся выйти из дома. Еще проблемы: в городе не везде есть свет. Агитацию срывают со стен. Хорошо, что мы запаслись дополнительной.

– Это правильно, что есть запас, – поддержал господин Волошин. – И в России тоже срывают агитацию – снимут и еще напишут что-нибудь на стене.

– У нас радиоактивная свалка под Грозным, – вдруг вспомнил мэр. – Люди очень переживают. Надо вывозить.

– За четыре дня вывезете?

– Все дело в оплате.

Мэр Аргуна Керим Гучигов жаловаться не стал:

– У нас все нормально.

– А безопасность обеспечите? – прищурился глава Чечни.

– Как я могу ее обеспечить, если начальник РОВД у меня не вылезает из своего бункера, – вспылил мэр Гучигов. – Я сколько раз вам говорил, замените.

– Я не могу заменить, – ответил Ахмат Кадыров. – Если бы моя воля, я бы его посадил за бездействие.

– Ну, Ахмат-хаджи, судить будет суд, – миролюбиво произнес господин Волошин.

Вообще, Кадыров заметно переживал и срывался, когда речь заходила о силовых структурах. Например, когда председатель избиркома республики Абдулкерим Арсаханов сказал, что МВД и комендатура исключительно хорошо работают, он взорвался:

– Ваш доклад как на партсобрании! Ни МВД, ни комендатура не работают! Если бы работали, людей бы не похищали. Вы сгладили углы, вы теперь хорошие, вас никто не тронет, а меня взрывать будут!

– Я говорил только об охране избирательных участков, – сказал председатель избиркома.

– Так и говорите, а то гладите всех по головке!

Пререкания остановил господин Волошин.

На совещании рассказывали о том, что во время полевых работ снайперы убивают людей; что в районе Ханкалы военные часто перекрывают федеральную трассу и отрезают от Грозного часть районов; что 47 работников, инициативная группа по подготовке к референдуму, выезжающие в села, не получили пистолеты; и что 1 марта в селе Старая Сунжа военные забрали двух мужчин, а потом военные в том же селе расстреляли двух милиционеров и скрылись.

– После этого в Старой Сунже мнение у людей резко изменилось, – сказал один из глав администраций. – Я сам там живу. Я вижу, что люди уже не хотят голосовать, потому что не верят в порядок. Неужели трудно найти эту группу на четырех БТР и двух «уазиках» и наказать прилюдно?

Один за другим главы администрации стали называть фамилии похищенных в последнее время людей, судьбы которых так и не установлены. Господин Волошин пообещал довести до президента все, что услышал на совещании.

– Мы все понимаем необходимость референдума, – сказал он. – Это вопрос суперважный. Конечно, на следующий день после референдума чуда не произойдет и сады не расцветут. Но это будет большой шаг. Это позволит двигаться дальше, а в случае неудачи референдума это будет серьезный откат назад для всех нас.

А когда совещание завершилось, глава администрации президента пообещал, что после референдума начнется работа над договором о разграничении полномочий между Чечней и федеральным центром:

– Я не являюсь сторонником заключения таких договоров, однако Чеченская республика – это как раз тот случай, где договор нужен.

24.03.2003. Нападение на Серноводск

Ночь перед референдумом я провела на базе чеченского ОМОНа. Было неспокойно. Старший лейтенант Бувади Дахиев был за командира.

– Не зря я опасался за эту ночь, – нервно говорил он, меряя кабинет из угла в угол. – Хорошо, хоть днем выспался.

Оказалось, час назад пропала связь с группой ОМОНа в Серноводске. Успели только сообщить, что в селе перестрелка. Посовещавшись с командирами подразделений, Бувади решил ждать утра:

– Сейчас выдвигаться нет смысла – попадем под пули на блокпостах. Ребята у нас крепкие, в обиду себя не дадут.

И пояснил:

– Ночью движение запрещено. Этой ночью даже птиц будут бояться.

Звонит телефон.

– Да, товарищ министр! – подтянулся Бувади. – Да, моих там десять человек. Еще вэвэшники, человек 40, и райотдел. Связи пока нет. Члены избиркома мобильники отключили. С Ачхой-Мартаном связь есть, но они говорят, что в Серноводск не поедут, боятся.

Положив трубку, старлей комментирует:

– Скорее всего, прострелили высоковольтные провода. Света во всем Серноводске нет.

Через час ему удается выйти на радиолюбителя, живущего в 9 км от Серноводска, и связаться с его помощью со своими.

– Бой закончился, – выдохнул Бувади. – Убитых нет. Один «трехсотый» в райотделе.

Снова звонок: министр сообщает, что нет связи со станицей Асиновской.

– В Асиновской бой? – спросил Бувади. – Так и думал. Долго молчат.

До утра шли сообщения о нападении на здание администрации в Рошни-Чу Урус-Мартановского района, о перестрелках в Курчалое и Грозном. Куда-то выезжали оперативные группы и возвращались, грязные и уставшие.

Утром группа ОМОНа повезла в Сунженский район боеприпасы. Я попросилась в машину. Грозный в десять утра безлюден. На улицах только саперы, сотрудники ГИБДД, спецгруппы на БТР и редкие журналисты. После бессонной ночи перетяжки с лозунгами «Выйдем как один на референдум» и «Будущее Чечни в твоих руках!» казались по меньшей мере ироничными. Зато граффити на стене частного дома «Ходить в избирком опасно!» многое объясняло.

В Серноводске нас окружили сотрудники ОМОНа и провели в среднюю школу № 1 – избирательный участок № 240.

– Часов в девять вечера раздался выстрел из гранатомета, потом тишина, – рассказал командир взвода ОМОНа Заур Юсупов. – Погас свет. И через пять минут шквал огня. Стреляли из автоматов и подствольных гранатометов. Около двух часов был бой, потом они отступили. К утру мы уже знали, что несколько групп по 30–40 человек вошли в село и стали обстреливать все четыре избирательных участка – все сельские школы.

– Заур полчаса контуженный пролежал, – говорит его помощник. – А вообще, я думаю, ниоткуда они не заходили. Скорее всего, местные. Вон, смотрите, сколько их тут. Ночью стреляют, а днем на участки приходят.

У школы много молодых парней. От объективов фотокамер отворачиваются. Я подошла к одной группке, у самого входа в школу.

– За что голосовали? – спросила я.

– За Путина, – с сарказмом засмеялись ребята.

– А как вы думаете, кто стрелял тут ночью?

Парни снова засмеялись, но ничего не сказали.

– А вон там ваш флаг продырявили! – крикнули мальчишки. Я обернулась и увидела два флага, российский и чеченский. Российский в двух местах был прострелен.

Школа № 4 пострадала от обстрела больше остальных – проломлена крыша, выбиты стекла, на земле битый кирпич. Омоновцы говорят, что с утра здесь вообще не было избирателей. Первыми пришли старики. Поговорили с избиркомовцами, заполнили бюллетени и ушли. Потом потянулись остальные.

– Старики специально приходили, чтобы потом всем сказать, можно идти или нет, – объясняют омоновцы. – Ну, что-то вроде разведки. Стариков у нас ведь никто не трогает.

К нам подходит молодая женщина – председатель местного избиркома Мариам Асаева. – Люди хотят мира, – говорит она. – У нас уже 700 человек проголосовало. Это третья часть. Вы посмотрите списки, чтобы потом не говорили, что выборы ненастоящие. Нам очень неприятно, когда так говорят. В списках все, как положено: фамилии, адреса, паспортные данные.

Заходит седой старик. Его отмечают, выдают три бюллетеня, провожают в кабину.

– Давайте помогу, – предлагает член избиркома.

– Не надо, – нервничает старик. – Я сам.

Через пять минут он выглядывает из-за ширмы:

– Где тут писать, чтобы мир был?

Я выискиваю избирателя помоложе. 30-летний Тамерлан Надиров говорит, что не пришел бы на участок, если бы не ночной обстрел.

– Надоело все. Беспредел, война, стрельба. Мать плачет. Сегодня мы с друзьями решили – пойдем, чтобы нас не запугивали. Мы сами за себя должны постоять.

Выхожу из школы. За мной идет только что проголосовавшая полная краснощекая женщина.

– Нормальных человеческих законов хочется, – говорит она с неожиданной злостью и проводит пальцем поперек шеи. – Вот здесь уже эти ночные законы!

1 августа «КамАЗ» с террористом-камикадзе за рулем прорвался за шлагбаум Моздокского военного госпиталя и привел в действие СВУ – машина разлетелась, госпиталь обрушился. В этом госпитале лечились в основном гражданские. В Моздокском районе, после войны практически забытом властями, медицинское обслуживание стало платным – просто потому, что в больнице не было медикаментов, а хорошие врачи отсюда уходили. В госпитале же работали военные врачи из Санкт-Петербурга, об их мастерстве ходила добрая слава. Взрыв произошел ближе к вечеру. Погибло 50 человек, 80 получили ранения. Я вылетела в Минводы в тот же вечер и ночью стояла на блокпосту на въезде в Моздокский район. Меня, родившуюся в этих краях и знавшую здесь каждый метр, не пропускали – милиционеров смущала московская прописка. В этом госпитале служила моя родная тетка, и я тогда еще не знала, жива ли она. Но для милиционеров я была чужой – человеком, который приехал делать славу на их горе. Так они воспринимали всех журналистов, прошедших через Моздокский район за обе чеченские войны.

04.08.2003. Здесь был госпиталь

– Стой! Проезд запрещен! – кричит немолодой майор на контрольно-пропускном пункте у въезда в Моздокский район. – У нас распоряжение – в город пускать только местных, с моздокской пропиской. У вас моздокская? Тогда до свиданья.

На обочине собралось несколько машин, мужчины-кавказцы сидят прямо на земле уже несколько часов. Они ехали в Моздок из соседней Кабардино-Балкарии, чтобы проведать родных.

Мы пытаемся объяснить майору, что направляемся в командировку, но тот, внимательно изучив наши удостоверения, только качает головой:

– Город закрыт. Чтобы проехать, нужно получить разрешение из Владикавказа, от министра.

– Но не могу же я сейчас поехать во Владикавказ! И вообще у меня договоренность с мэром города Адамовым, можете ему позвонить, – на ходу сочиняю я.

Я знаю, что звонить в час ночи майор никому не будет. Наконец, связавшись по рации с городской милицией и передав мою историю, майор открывает шлагбаум. Мужчины, сидящие на земле, с завистью смотрят нам вслед.

На улицах города – ни души, в окнах домов темно, не работает ни одна торговая точка, а в нескольких местах выставлены патрули. Только у госпиталя, точнее, там, где он был, раздается шум и чьи-то выкрики. То, что мы видим, похоже на сцену из фантастического фильма: остов здания и руины вокруг освещены бледным, искусственным светом. Маленькие темные фигуры движутся, как в замедленной съемке. Это спасатели осторожно разгребают завалы и пытаются спасти хоть кого-то еще. Но спасать больше некого. Дорогу преграждают три солдата с автоматами:

– Дальше нельзя.

Подходит капитан, у него блестящие глаза и хриплый голос.

– Там нечего снимать, ребята, поверьте, – говорит он тихо. – Там даже тел нет, просто потихоньку вывозят мусор. Если попадается человеческий фрагмент, работа останавливается. Смотришь и не веришь, что это от человека осталось. И так всю ночь.

Капитана зовут Андрей. Он бы пропустил нас, но у него приказ. Андрей служит в Моздоке по контракту уже пять лет. В госпитале у него остался друг.

– Он лег подлечиться, а потом в отпуск собирался, – говорит капитан. – Этот госпиталь считался лучшим, все стремились сюда попасть. У товарища старая контузия, и здесь ему обещали помочь. Его еще вчера нашли, под средним слоем.

Госпиталь располагался на небольшой территории бок о бок с картонной фабрикой. Здесь вообще было мало места. Отделения были переполнены, и поэтому недавно рядом с основным корпусом построили инфекционное отделение из металлопласта и дерева. Именно в этом здании, которое от взрыва буквально сложилось как карточный домик, почти все уцелели. Из основного кирпичного корпуса спасли только тех, кто был на четвертом и третьем этажах.

– Первые часов пять стоны прямо из-под земли шли, – вспоминает капитан. – А потом стихло. Все умерли. А там еще человек 15 должно находиться. Только собаки уже ничего не чуют. – Помолчав, Андрей добавляет: – В Чечне такого не видел. Огромный черный гриб поднялся и все похоронил. Я вот только здесь понял, что такое война.

– Товарищ капитан, – отозвали Андрея два солдата. – Был же приказ с журналистами не разговаривать.

Капитан махнул рукой и пошел прочь.

К утру из городской больницы, куда больше суток поступали раненые из госпиталя, эвакуировали всех тяжелых. Их увезли в ростовский госпиталь, в госпиталь имени Бурденко в Москву и в военно-медицинскую академию Санкт-Петербурга. В моздокской больнице осталось несколько человек. Их мы нашли в травматологическом отделении. Медсестра Марина Магомедова устроилась в госпиталь, в терапевтическое отделение, год назад, чему радовалась вся ее семья. Теперь семья радуется тому, что Марина выжила; у девушки несколько переломов и ушибы позвоночника.

– Я на четвертом этаже была, – рассказывает она. – Что-то меня тряхнуло, оглянулась, а сзади ничего нет, пустота. Все четыре этажа исчезли. Я кинулась куда-то вперед и провалилась. Очнулась от боли. Кирпичи на лице, руками пошевелить не могу. Рядом санитарочка наша оказалась, ее не сильно придавило, она кое-как выбралась, лицо мне освободила, чтобы дышать я могла, и побежала за помощью. Привела ребят из рабочей команды – это мы так срочников называем, которые в госпитале все чинят и ремонтируют. Они меня вытащили, поймали какую-то машину и отправили в больницу.

Я спрашиваю у Марины, кто виноват в том, что произошло.

– Я не знаю, кто виноват, – говорит она. – Никто не думал, что это может случиться с нами. Мы ведь никому зла не сделали. Мы людей лечили.

– Мы тут уже десять лет мучаемся, – говорит Вера Митяева. – Как началась первая война, так и пошло: убийства, похищения. Но такого еще не было. Весь город в трауре, у всех кто-то да был в госпитале.

Вера почти не пострадала, потому что за полчаса до взрыва вышла из госпиталя погулять.

– Я на лавочке сидела, – вспоминает она. – Вижу, «КамАЗ» мчится прямо на меня. Он резко свернул направо, на огромной скорости врезался в ворота, и я на земле оказалась. Помню только, что за рулем мужчина был, кавказец, в белой рубашке. И лицо у него было странное. Пустое.

Весь вчерашний день у госпиталя стояли люди. Те, кто здесь работал, и те, у кого здесь лечились родственники. Люди не отрываясь следили за тем, что происходит за воротами, во дворе госпиталя. Многие не верили, что больше никогда не придут сюда на работу. Медсестра Наталья Порошина не уходит домой уже вторые сутки. Говорит, что госпиталь – это ее жизнь. Она проработала здесь много лет.

Из ворот в сопровождении высокого военного выходит молодая девушка с пыльными руками и пыльными папками. Лицо она закрыла руками, плечи трясутся. Катя Назаренко работала в госпитале бухгалтером, теперь она вместе с военными ищет финансовую документацию, без которой нельзя выдать работникам зарплату и пенсии.

Кате всего 19 лет. Вечером в пятницу ее вызвали на работу: забыли выдать расчет солдату-дембелю. Чтобы девушка освободилась пораньше, ей помогал госпитальный программист Сергей Тарануха, срочник из Сургута. Катя закончила около семи, и Сергей отвез ее домой. А сам вернулся к своему компьютеру. Через десять минут раздался взрыв. Сергея до сих пор не нашли. Его родители, совсем молодая пара, неделю назад приезжали проведать сына. Привезли хороший телефон для медчасти, чтобы сын мог дозвониться. Теперь в глаза этой паре трудно смотреть. Их уже несколько раз возили в морг, куда поступают тела и то, что от них осталось, но своего сына они так и не опознали.

Плечи у Кати по-прежнему вздрагивают. Высокий военный, командированный из Ростова какой-то финансовой службой, просит ее собраться.

– Нам очень нужна ваша помощь, – растерянно произносит он.

Мама Кати Елена Назаренко, машинистка из медчасти, говорит, что в полдень будут хоронить двух пациентов госпиталя и одного врача, Андрея Кнышенко. С врачом пойдут прощаться все сотрудники госпиталя. Только она не пойдет.

– Я его помню веселым и добрым. Не хочу видеть его мертвым.

Вечером в пятницу травматолог Андрей Кнышенко, хирург Александр Дзуцев, ординатор Арсен Абдуллаев и еще несколько медсестер и врачей делали сложную операцию в операционном блоке на втором этаже. Взрыв застал их, когда операция уже подходила к концу. Никто не выжил. Когда спасатели разгребали нижние слои завалов, увидели руки в резиновых перчатках и кусочек халата. Крикнули, что нашли врача. Это было тело хирурга Дзуцева. Спустя несколько часов нашли остальных.

Погибших было бы меньше, если бы у въезда в госпиталь стояли бетонные блоки. Но медсестры объясняют, что блоки начальство не ставило, потому что хотело спасти больше жизней.

– Вон там, рядышком, на поле, садятся вертолеты, которые обычно привозят тяжелых раненых. Наши «скорые» забирают раненых и мчатся в госпиталь. Если бы на дороге стояли какие-то заграждения, мы просто не довозили бы этих мальчишек до операционного стола. Сколько жизней спасли эти считанные минуты!

Хоронить врача Андрея Кнышенко поехали почти все, кто выжил в госпитале.

– Вон тот врач, хирург, друг Андрея, – показали мне на темноволосого мужчину. – Его Эрик зовут. Они с Андреем были не разлей вода. Все время над всеми шутили.

Эрик взял нас в свою машину. Когда у него зазвонил телефон, он сказал самым будничным голосом: «Я к Андрюше», как будто ехал к Андрюше в гости. Сидящая рядом со мной девушка всхлипнула. Больше Эрик не сказал ни слова. Мы прошли за ним во двор аккуратного дома, где живут родители жены Андрея Кнышенко. Сам Андрей приехал в Моздок из Украины, но хоронить его решили здесь. Во дворе у закрытого гроба сидели недавно приехавшие родители и брат погибшего. Мать обнимала гроб руками и просила, чтобы сын забрал ее к себе.

Ветер задул свечу у траурного портрета, с которого смотрело симпатичное молодое лицо. Пришел священник в белом, отслужил за упокой. Кто-то снова зажег свечу. Рыдания стали тише, на лице у матери появилась обреченность. Она обняла сидящего рядом старшего сына и сказала удивленно: – Тебя в Кабуле спасли, а его в Моздоке не спасли.

И снова обняла гроб.

Андрея Кнышенко похоронили на старом моздокском кладбище. Наверное, это правильно. В этом городе он лечил и спасал людей, и здесь его все любили. Значит, на его могиле всегда будут цветы.

6.10.2003. В гостях у Кадырова

Вчера состоялись выборы президента Чечни. Проголосовало более 80 % избирателей. Серьезных ЧП не было. То, что выборы прошли спокойно, вполне объяснимо: реальных противников у Ахмата Кадырова не было.

Попасть к Ахмату Кадырову перед выборами было практически невозможно. Делегация за делегацией входит в его дом в Центорое, еще несколько человек ждут личной аудиенции во дворе. Наконец господин Кадыров, в шапочке и темном пиджаке, появляется во дворе, провожая группу молодых мужчин, чем-то неуловимо похожих. Мужчины проходят мимо рослых парней из «Альфы», наблюдающих за посетителями, и исчезают за воротами. После этого кандидат минут двадцать общается с десятилетним танцором Мансуром Мусаевым, которого в Чечне называют вторым Махмудом Эсамбаевым и которому необходимо ехать в Москву на лечение. Мансур – беженец и живет в Ингушетии, а в Центорой он приехал вместе с мамой. Мама говорит, что Ахмат Кадыров – спонсор ее сына и что в августе Кадыров выделил $13,5 тыс. для поездки Мансура на международный фестиваль в Кейптауне; мальчик победил и стал лауреатом фестиваля.

– Я загадал два желания, – говорит мальчик, одетый в черкеску и папаху, своему спонсору, сидящему рядом. – Чтобы я победил на фестивале и чтобы Ахмат-хаджи победил на выборах.

Господин Кадыров смеется и говорит Мансуру, что папаху тот носит неправильно, а надо носить так, чтобы уши не торчали. Потом, выслушав Сациту Мусаеву, достает стодолларовые купюры, отсчитывает и отдает ей деньги.

– Ему в Америке предлагают учиться, – говорит женщина и показывает на сына.

– Зачем тебе в Америку? – обращается к мальчику Ахмат Кадыров. – Выучишься в Чечне, мы тебя в хороший институт устроим. А потом и в Америку можно.

– И вот так целый день, – говорит кандидат, проводив гостей. – И мирные, и чиновники, и боевики приходят.

– Предпоследние ваши гости – боевики? – спрашиваю я.

– Это люди Гелаева. Они хотят легализоваться и мирно жить. Переговоры с ними давно велись, и вот они пришли. Говорят: «Ахмат-хаджи, мы обеспечим мирные выборы в Урус-Мартановском и Ачхой-Мартановском районах. Выстрелов не будет, обещаем». Я сказал им: «Хорошо, давайте посмотрим. Если вы мне поможете, я тоже помогу».

– Как вы им поможете? Легализуете их?

– Легализую. А какой еще может быть вариант? Люди не хотят воевать, они хотят мира, надо им помочь.

Всю ночь в Грозном шла перестрелка. Стреляли из автоматов и подствольных гранатометов. Журналисты, ночующие на территории правительственного комплекса, обсуждали, стоит ли наутро вообще выходить в город. Накануне всех потрясло известие о смерти водителя съемочной группы телеканала «Новые коммуникации» Саид-Махмуда Заурбекова – его машину расстреляли в центре Грозного неизвестные. Ходили неясные слухи о том, что охотились на самом деле за самой съемочной группой, которая в поисках эксклюзивов передвигается по Чечне без сопровождения. О том, кто охотился и за чем, можно было только догадываться. Во всяком случае, эта ситуация оказалась на руку всевозможным сотрудникам правительства и администрации Чечни, попытавшимся приструнить слишком самостоятельных журналистов: «Ситуация очень сложная, не советуем вам завтра покидать территорию правительственного комплекса без сопровождения».

Тем не менее утром все, что смогли предложить СМИ работники всевозможных пресс-служб, ограничивалось поездкой в Центорой, где в десять утра господин Кадыров должен был опустить свой бюллетень в избирательную урну, и сопровождением премьера Чечни Анатолия Попова, направляющегося туда же. Поэтому в Октябрьский район Грозного – туда, где ночью и была перестрелка, мы отправились своим ходом.

Главная улица Грозного – проспект Победы – словно вымерла: на улицах нет людей, не ездят машины и вообще очень тихо. Самое оживленное место на проспекте – рынок, но и здесь сегодня ни души: еще накануне торговля в городе была запрещена.

На улице 8 Марта в здании библиотеки для слепых расположился 393-й избирательный участок. У этого квартала в Грозном печальная слава. Во время войны в подвалах нескольких домов на этой улице от бомб прятались старики из республиканского центра слепых. Многие из них так и не вышли из этих подвалов. Слепой Увэйс Ногмурзаев помнит все, что с ним было зимой 2000-го, и всех, кто погиб. Но он не хочет об этом вспоминать. Увэйсу 53 года, он глубокий старик. На избирательный участок его привели товарищи. Он и сам хотел проголосовать, тем более что живет двумя этажами выше избирательного участка, в разрушенной пятиэтажке, да боялся, что не дойдет.

Я спросила Увэйса, за кого он голосовал. – За Бугаева, – сказал мужчина. – Мы уже месяц с соседями решали, за кого голосовать. И решили, что это достойный человек. Он бывший обкомовский работник. Он со стажем. Мне его речи нравились. Он ведь при Завгаеве работал.

– А при Завгаеве жилось хорошо?

– Жилось лучше, чем сейчас. Но Завгаеву не дали работать. Да и Кадырову не дают.

– Как вы думаете, кто пройдет из кандидатов?

– Думаю, что Кадыров. Почему? Не знаю. Так мне кажется.

К нам подходят еще двое пожилых мужчин.

– А вы не знаете, почему Кадыров пройдет? – сердито спрашивает один из них, Муса. – Да уже давно решили, кто пройдет!

– Если Кадыров пройдет, ему все равно придется порядок наводить, – примирительно говорит третий, Увэйс Джадаев. – Такое доверие оказано, ему деваться некуда.

– Вот бы дом побыстрее построили, – говорит слепой. – Вода привозная, покупаем воду. Топить нечем. Холодно, буржуйки не у всех есть.

– Эх, не скоро здесь порядок будет, – машет рукой Муса.

Мужчины берут под локти слепого и уходят к своему разрушенному дому.

Милиционеры, охраняющие участок, говорят, что только старики в Грозном ничего не боятся.

– Они свое отжили, – объясняет майор Султан Шаипов. – А молодежь боится. Не все решаются сюда прийти.

Султан потягивается, резко выдыхает и говорит:

– Одиннадцатые сутки мы на ногах. Еще бы день простоять да ночь продержаться.

У избирательного участка вижу молодого парня. Он внимательно разглядывает входящих.

– А вы за кого голосовали? – спрашиваю у парня.

– За Яндарбиева, – смеется он. – Не хочу ничего говорить, а то меня убьют.

И при этом смеется. Минут через пять сам подходит ко мне:

– Напишите, что за Кадырова голосовал.

– Почему за Кадырова? – удивляюсь неожиданному ответу.

– А что, там кто-то еще был? – зло говорит парень. – Кого там вы еще за кандидатов считаете? Их двое было, Сайдуллаев и Кадыров. А теперь один остался.

Я оглядываюсь на здание, на двери которого сиротливо белеет листок – обращение главы Чечни Ахмата Кадырова к президенту Путину и директору ФСБ Патрушеву с просьбой разобраться с военными преступлениями в Чечне. Между листком и дверью втиснута небольшая записка: «Пропали без вести. Помогите найти». И две фамилии пропавших.

Первое президентское интервью Ахмата Кадырова появилось в «Коммерсанте» на следующий день после выборов. Общаясь с ним в его доме в Центорое, я поняла, что этот человек, всегда вызывавший у меня смешанное чувство неприязни, страха и уважения, возмужал, стал более мудрым и вообще на этот раз производил более приятное впечатление.

Я познакомилась с ним весной 2000 года в чеченском селе Чернокозово – там находился следственный изолятор с боевиками, и Кадыров, которого Кремль тогда только «прощупывал» на предмет президентства, делал первые шаги в роли прокремлевского чеченского лидера. Он плохо говорил по-русски, практически не умея выразить свои мысли. Но в его фигуре, его жестком взгляде уже тогда чувствовалась монументальность. Он был сильным человеком, не побоявшимся пойти на переговоры с кремлем, когда вся чечня называла его предателем. И ощущение этой внутренней силы, исходящей от него, говорило о том, что он никогда не станет марионеткой.

В Кремле, который выращивал в регионах лидеров-марионеток, это поняли слишком поздно. Его сын Рамзан, с которым по дороге в Чернокозово я сидела рядом в вертолете, а потом в автобусе, смотрел на отца с обожанием. Рамзан был моим ровесником и откровенничал со мной всю дорогу. Он говорил, что отцу все время угрожают и что поэтому в охране у отца самые преданные люди, в том числе и он, рамзан.

Кадыров-старший тогда, весной 2000 года, объявил о первой амнистии чеченских боевиков. У него был план закончить чеченскую войну, перетянув на федеральную сторону всех, кто был в лесах с оружием в руках. К тому времени путину война уже была не нужна. Она дала ему президентство и теперь только мешала. Он увидел в кадырове человека, который сможет закончить войну – любым способом. Путин не учел одного фактора: военная элита в лице главы генштаба генерала Квашнина и других военачальников приняла Кадырова в штыки. Кадыров делал популистские заявления, говоря о необходимости скорейшего вывода войск из Чечни и ликвидации блокпостов, что вызывало горячую поддержку у населения и делало его из предателя национальным спасителем. У военных были другие планы. Начав войну, они не хотели ее заканчивать на полпути. Кому-то нужны были деньги, кому-то погоны, кому-то слава. А кто-то просто ненавидел Чечню, за которую погибли тысячи солдат и офицеров. И это противостояние с самого начала было не в пользу Кадырова.

7.10.2003. Ахмат Кадыров

– Перед выборами вы сказали, что ваш первый президентский указ будет о создании комиссии по расследованию преступлений против чеченского народа. Не передумали?