Текст книги "Штрафбат в космосе. С Великой Отечественной – на Звездные войны"

Автор книги: Олег Таругин

Соавторы: Алексей Ивакин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Товарищ майор, то есть вы считаете, что батальон должен решение принять добровольно?! – ошарашенно приподнял бровь Лаптев.

– Прямо дроздовцы какие-то, Добровольческая армия, офицерский полк. Будем, как в «Чапаеве», в психические атаки ходить! – хохотнул Крупенников.

Особист по привычке тяжело посмотрел на комбата. Но потом и сам усмехнулся, правда, совсем уж невесело:

– Эх, водки б сейчас… Зря ты, комбат, отказался. А вот скажи, майор, ты, часом, не добровольно на фронт пошел?

Комбат удивленно кивнул:

– Конечно, добровольно. А как же иначе-то?

– Так что ж ты, в сорок втором себя тоже дроздовцем считал?

От тяжелого взгляда особиста у Виталия даже мурашки по коже побежали.

– Шучу, – без тени улыбки прервал тяжелую паузу Харченко. – Ставим вопрос на голосование. Кто за участие в войне? Единогласно? Отлично. А вот теперь к делу, мужики. Давайте обсудим вот что…

…Обсуждение затянулось на добрых три часа. За это время успели вдоволь напиться чая и кофе, сожрать целый батон копченой колбасы (Харченко поначалу обругал ее «какой-то химикалистой», однако ж ел наравне с остальными) и булку хлеба (не вызвавшего нареканий со стороны особого отдела), не раз и не два поругаться и помириться.

А через три часа Крупенников набрал на комме персональный код Автарка и усталым, но довольным голосом сообщил:

– Докладывает майор Крупенников, согражданин Маурья. Мы согласны. Но у нас есть одно крайне важное условие, и выполнить его необходимо до завтрашнего утра. После того, как личный состав батальона…

Глава 8

Грот, система Электра,

созв. Волосы Вероники, 2297 год

– Вот… и… добрели… – облегченно выдохнул Дрег, пытаясь восстановить напрочь сбитое последними метрами подъема дыхание. Получалось плохо, предательский свист вырывался из разрываемой одышкой груди. Показывать слабость перед товарищами не хотелось, тем более что Вика он знал более двадцати лет и не раз ходил с ним в походы по этим же самым горам. Но тогда, в той жизни,все было совершенно иначе; тогда он не был истощен и ослаблен и над ним не висела дамокловым мечом перспектива быть сожранным ящерами. А еще у него тогда был дом в Прибрежье, прибыльный бизнес, жена и дети. Скрипнув зубами, – не вспоминать, только не вспоминать! – он сбросил с плеча винтовку и рюкзак и тяжело опустился на размытый дождем откос тропы. Товарищи поспешили последовать его примеру, не глядя, плюхаясь рядом. Дыхание понемногу нормализовалось, исчезла раздражающая пелена и «мушки» в глазах, и Дрег огляделся. Да, все правильно, несмотря на отсутствие карты и навигатора он вышел верно. Старая турстоянка «30–57», если память не подводит. Здесь, под сенью девственных Орхонских лесов, их не найдут. Или, по крайней мере, не сразу найдут…

Дождь почти перестал, однако туман еще больше сгустился. Впрочем, неудивительно, они преодолели перевал и ушли вниз метров на восемьсот, так и должно быть. Нужно разжечь костер, перекусить остатками провианта и хотя бы попытаться просушить насквозь промокшие одежду и обувь. О том, что они будут делать завтра, никто из троих беженцев даже не думал. Проживут еще одну ночь и день – уже неплохо, а там посмотрим… Жаль, нет ни палатки, ни спальников, так что ночевать придется под открытым небом, спасибо, хоть сейчас еще не поздняя осень.

– Алекс, – все еще хрипло, но уже вполне различимо проговорил Дрег. – Смотри, вон там, метрах в ста, источник. Пойди, набери чистой воды. А мы с Виком пока костер распалим.

– Так вот же еще, – попытался было оспорить решение предводителя самый молодой член отряда, встряхнув глухо плеснувшим бутыльком.

– Смени воду, заодно и фляжки наши наполни, неизвестно, дадут ли нам время сделать это потом, – покачал головой тот. – И не спорь… пожалуйста.

– Хорошо, – парень подхватил свою емкость, другой рукой прижал к груди протянутые ему фляги. – Так куда идти-то?

– Туда, – не глядя, отмахнул рукой Дрег, прекрасно помнящий это место. – Метров через двадцать уже услышишь ручей. Не волнуйся, не заблудишься. А если и заблудишься ненароком, не ори, дождись, пока мы костер разложим, и иди на огонь. Тут все как на ладони, не переживай.

– А я и не переживаю! – обиженно буркнул тот, скрываясь в тумане.

Дождавшись, пока парень отойдет подальше, Дрег спросил:

– Ну и что дальше делаем, а, Вики?

– Костер делаем… – мрачно буркнул старый товарищ.

Он уже нагреб в кучу сухую хвою и мелкие ветки и сейчас строил из них классический шалашик для разжигания. Покопавшись в карманах, вытащил шарик сухого горючего для туристов, на ощупь раздавил инициатор и торопливо поместил его внутрь сооружения. Спустя полминуты внутри загудело веселое рыжее пламя. Вик огляделся, подобрал лежащую поблизости сухую ветку, переломил о колено:

– Слушай, я все понимаю, и об этом мы еще поговорим. Но сейчас, может, поднимешь свой уставший зад и поможешь? У меня всего три капсулы осталось, а горит она, если ты помнишь, пять минут…

Дрег, смущенно кивнув, пошел за дровами, благо сухостоя вокруг было немерено.

А его товарищ, замерев, грустно глядел вслед. Будучи в прошлом неплохим врачом, он знал, что его другу сейчас нужно именно такое обращение, грубое и прямое. И врожденное отсутствие гена горячей агрессивности вовсе не мешало ему исполнять свой врачебный долг, ибо некогда было сказано, что любой врач лечит не только тело, но и душу.

Ему было проще – там, в сожженном дотла Прибрежье, полумиллионном городе в излучине реки Ветры, – у него не было родных. С первой женой он давно развелся, детей у них не было, а найти новую так и не сподобился, хватало случайных интрижек. Почему он пошел в ополчение? Ответа на этот вопрос он, честно говоря, и сам не знал. Узнал, что Дрег записался, – и пошел на вербовочный пункт. А там никого особо и не спрашивали – если инджетон сообщал, что годен физически и психически, задавали лишь один вопрос: «Согласны, согражданин?» Вот он и ответил: «Да». На счастье, как выяснилось. Поскольку все, кто не пошел в ополчение, погибли в один миг, когда по городу ударили с орбиты. А те, кто пошел… эх, ладно! Трое уцелевших из пяти тысяч здоровых мужиков «от двадцати до сорока» – нормальный такой размен, а?! А что вы хотите, если почти никто из них не решился стрелять прицельно, боясь убитьврага?! А он – смог. И гордится этим! Попал не попал, не важно, но стрелял он, именно ЖЕЛАЯ УБИТЬ.

Потому что искренне любил бывать дома у Дрега, любил стряпню его жены и веселый смех дочки и сына.

Потому, что видел сплавленный кремнезем на месте города. Ровное такое поле, словно зимний каток, – только этоткаток был температурой в пару тысяч градусов и фонил, будто разбившийся космобот, реактор которого дал течь.

И еще он видел серое, без единой кровинки, лицо друга. И его глаза. Сухие, выцветшие за какой-то миг, неспособные плакать…

Или, может, дело в том, что он хирург? Ну, не совсем в том, конечно, понимании, как в старину, кибермедицину никто не отменял, но все-таки?

– Дрова, – Дрег шумно свалил на землю охапку мокрых ветвей. – Сейчас согреемся…

Земля, 2297 год

Утро для Крупенникова выдалось нелегким. В том самом смысле, что может быть понятен лишь человеку, хотя бы один день своей жизни прослужившему в армии. Причем не рядовым, а именно офицером. Пока приняли докладные от командиров взводов, пока второпях проверили их, пока заново не послали лейтенантов перепроверять сомнительные данные.

Проще было уже вообще не спать, благо, время перевалило далеко за полночь, но привыкший к фронтовым реалиям комбат хорошо знал цену сну. Поэтому заставил себя уснуть, а потом заставил себя проснуться. Впрочем, не он один. До последнего момента с ним сидели остальные мужики – и недоверчивый смершевец Харченко, и немногословный начштаба Лаптев, и наивный замполит Финкельштейн, как водится, задававший больше всего вопросов. Когда этот белобрысый сибирский еврей с пушистыми ресницами скрылся за перегородкой, разделявшей их кровати, Крупенников облегченно выдохнул и упал на матрац. Сил расстелить постель не было, как не было и никаких снов. Он их просто не успел увидеть, поскольку и просыпался-то на ходу. Какие уж там сны?..

Автарк выполнил его просьбу и свое обещание, неведомо как, но выполнил.

И это было достойно.

Достойно не чего-то конкретного, а просто достойно. Перед майором Виталием Крупенниковым, командиром Отдельного штрафного батальона, стояли… нет, не бойцы-переменники в мятых галифе и протертых на швах, прожженных гимнастерках.

Офицеры.

Лейтенанты, капитаны, майоры и даже полковники.

И у всех на груди блестели, отражаясь в свете невидимых ламп, ордена и медали. Те самые, заслуженные некогда собственной кровью и потом: «Красная Звезда», «За отвагу», «Александра Невского», «Боевое Красное Знамя»… У некоторых даже солдатские Славы.

Штрафбат…

Где-то с краю казарменного зала притулились артиллеристы капитана Помогайло.

Совсем уж скромно стояли водители автобата фронта.

Но и на их гимнастерках отблескивали скромные, но заслуженные медали.

Даже зная, пусть и в общих чертах, обо всех немыслимых технических возможностях этого мира и этого времени, комбат не догадывался, каким образом Клаусу Маурье и его помощникам удалось за неполную ночь воссоздать все это, выполнив его условие. Ведь сюда штрафники переносились в изорванной форме, с разбитым в последнем бою оружием и без наград, сданных еще до трибунала… Но – выполнил? Да, выполнил, чем и заслужил искреннее уважение всех четверых посвященных в тайну офицеров.

Крупенников сделал шаг вперед.

Медленно обвел взглядом свой батальон.

Кашлянул.

– Товарищи…

Строй замер.

– … офицеры!

По залу вдруг прокатилась почти неслышная волна.

Когда полчаса назад под сводами казармы вдруг прозвучало до боли знакомое «ПОДЪЕМ!!!», и они по привычке схватились за свои несуществующие гимнастерки…

Когда на этих, неожиданно оказавшихся вполне осязаемыми, новеньких и хрустящих, только что выглаженных гимнастерках прекрасного сукна вдруг блеснули золотом полузабытые погоны…

Когда тяжелым звоном стукнули по груди, по ребрам… по сердцамзаслуженные награды…

Шутили, смеялись сами над собой, верили и не верили, что искупят, что вернутся…

А вот теперь, когда комбат назвал их офицерами…

Никакие провалы во времени, никакие чудеса из будущего не стоят и обрезанного ногтя перед признанием твоей реабилитации. Ты – снова офицер.

Вот оттого-то по залу и прокатилась эта почти что неслышная, но вполне осязаемая волна. Это четыре сотни офицеровоблегченно выдохнули.

– Товарищи офицеры! – продолжил Крупенников. – Все мы уже знаем, как и где мы оказались сейчас. Мы честно воевали, и не наша вина, что там, в прошлом, мы не дошли до Победы. За нас… победили мы, в общем! Девятого мая сорок пятого года в Берлине! Но для нас война не закончилась. Впрочем, смотрите сами, комментировать ничего не буду.

Майор кивнул. Свет погас.

И на развернувшемся от стены до стены огромном голоэкране он снова увидел ЭТО.

Но сейчас комбат, хоть и заставлял себя смотреть, как огромные ящеры жгут и расстреливают людей, разрывают окровавленными зубастыми пастями человеческую плоть, думал не столько о происходящем на экране, сколько задавал себе вопросы: «Как же с ними бороться? Откуда они вообще появились и какую преследуют цель? В чем их слабость и в чем сила?»

За все время показа над строем не пронеслось ни звука.

Когда вновь загорелся свет, и комбат собрался продолжить свою речь, Финкельштейн неожиданно сделал шаг вперед. Над шеренгами батальона раздался его усиленный динамиками тонкий голос:

– Мужики! Помните, мы по Белоруссии шли? Помните, что мы там видели? Так чем же эти крокодилы от фашистов отличаются? Вы все видели сами. Мы здесь не просто так. Нас сюда вытащили. С просьбой. Не с приказом, а именно с просьбой – спасти тех, кто еще жив. В бой пойдут только добровольцы, только те, кому не все равно. Я иду. Потому что ненавижу фашизм в любом его виде, в любом его исполнении. И мне наплевать на смерть! Я уже умер, там, на немецкой границе, под танками. И потому хочу, чтобы никто больше не умирал, кроме меня!

– Те, кто захочет остаться здесь, в мирной жизни, может оставаться, – продолжил Крупенников. – Никаких репрессий ни с нашей стороны, ни со стороны местной власти не будет, я гарантирую. Лично я в бой иду.

Комбат сделал шаг вперед, встав плечом к плечу с замполитом. За ними шагнули Харченко и Лаптев.

– Добровольцы! Шаг вперед!

Секунда прошла… Самая длинная в жизни Виталия Крупенникова. За эту секунду где-то рухнули империи, вымерли динозавры, открыли Америку, написали Библию… Но ее хватило, чтобы четыре с лишним сотни человек сделали шаг вперед. А что им еще оставалось делать? Ждать, пока ящеры-фашисты придут к ним в дом? Придут в этот новый дом, как когда-то пришли в дом старый? Да и не в этом дело, честно говоря, а в том, что все они были обычными советскими людьми, которые всегда думали в первую очередь не о себе, а о тех, кто рядом. О ближних своих. Впрочем, почему были-то? Нет, не были они, а есть…

– Ну, вот так вот, значится… Командуй, капитан, – расслабленно выдохнув, шепнул Крупенников, хлопая Лаптева по плечу, и пошел в сторону своего закутка. И там, едва опустившись на аккуратно заправленную койку, широко улыбнулся и неожиданно для самого себя задремал. Прямо с полуприкрытыми глазами и под аккомпанемент раздаваемых начштабом команд:

– Товарищи офицеры, внимание. Сейчас проведем переформирование батальона согласно ВУСу. Все остальные вопросы позже и через командиров рот и взводов. Летчики – вот в тот угол. Да, туда, товарищи. Товарищ полковник, с вами мы отдельно поговорим чуть позже. Саперы! Саперы, ждите команды. Пока с танкистами разберемся. Товарищ полковник, ну я же сказал, позже поговорим!.. Так, теперь артиллерия…

Зал наполнился гулом голосов, топотом ног, знакомым скрипом новеньких портупей. Отсутствия комбата никто не заметил, кроме разве что бросившего быстрый взгляд Харченко, да и тот был слишком занят, просматривая составленные ночью списки личного состава, чтобы обращать на это внимание…

* * *

Больше ничего особенно важного за этот день не произошло. Комбату дали выспаться аж до обеда, чему он был несказанно рад. Личному составу ввиду особой важности момента – официальному снятию судимости и единогласно принятому решению помочь потомкам разгромить врага – было объявлено личное время до самого отбоя. Которое офицеры использовали кто как. Кто-то изучал и подгонял найденное в индивидуальном шкафчике обмундирование и амуницию, кто-то спал, кто-то отправился в спортзал, бассейн или клуб, где, как выяснилось, имелось множество игр, от банальных карт или шашек до шахмат и чего-то совершенно экзотического, не то японского, не то африканского. Кинозал тоже не пустовал, судя по доносящемуся оттуда смеху, бойцы снова смотрели что-то комедийное.

По случаю столь торжественного события Харченко, не советуясь ни с комбатом, ни с начальником штаба и политруком, распорядился выдать к обеду по сто граммов водки или любого иного алкоголя по выбору и снял пост возле бара. Никакого риска в этом, в принципе, не было, поскольку при заказе алкоголя приходилось пользоваться браслетом, и бар «запоминал», кто и сколько себе брал. Связываться с особистом никто из вчерашних штрафников не захотел, и эксцессов не возникло.

После обеда все четверо – выспавшийся Крупенников, как всегда собранный Харченко, серьезный Лаптев и погруженный в себя Финкельштейн – уединились в одной из дальних, никем не занятых ячеек казармы.

– Ну, что ж, товарищи офицеры… – особист загадочно улыбнулся, полез рукой под койку и неожиданно выставил на столик бутылку коньяка. – Считаю, имеем право и мы немного того, принять. Провести, так сказать, внеочередное и неформальное заседание штаба батальона. Кстати, не мешало б нам его как-нибудь и обозвать, не «бывшим же штрафным» называться.

– Назовем, Сергей, обязательно назовем, – Крупенников едва ли не впервые со дня их знакомства назвал товарища по имени. – Хоть Первый офицерский штурмовой, хоть еще как.

– А что, звучит, – согласился Харченко, распечатывая бутылку. – Ну, товарищи офицеры, давайте-ка по первой, – он разлил янтарную жидкость по небольшим пластиковым стаканчикам, которые вместе с уже нарезанным лимоном на тарелке и плиткой шоколада достал откуда-то из-за спины: видать, заранее подготовился. – Между прочим, коньячок так на минутку полувековой выдержки, небось, и не пили такого раньше?

– Можно подумать, вы пили, товарищ майор, – хмыкнул начштаба, нюхая коньяк. – Да, вроде ничего… А где ж вы такое буржуйское богатство достали-то?

– Места нужно знать, – с хитрой ухмылкой на лице уклонился тот от ответа. – Уж понятно, что не в общем баре. И почему сразу «буржуйское»? Коньяк – напиток благородный, героический, можно сказать, а значит для советского офицера – в самый раз. Ну, за победу, товарищи! И за вклад в нее нашего геройского батальона!

Выпили. Крупенников хотел было спросить, какую именно победу имел в виду особист, но передумал – какая, в принципе, разница? Победа – она всегда победа, вне зависимости от времени и поверженного противника…

После третьей, за павших товарищей, закурили, причем Харченко и тут удивил, угостив офицеров какими-то местными сигаретами, длинными и тонкими. Разминая в пальцах непривычное курево, Виталий понял, что особист уже успел наладить контакт с местными, причем явно не с каким-то рядовым лаборантом. Когда он успел это сделать, так и осталось тайной.

– А заметили, мужики, – Харченко критически оглядел наполовину скуренную сигарету и безжалостно затушил ее в приспособленном под пепельницу стаканчике. Вытащив из кармана галифе помятую пачку «Беломора», он достал привычную папиросу, продул гильзу и, смяв мундштук, сунул в рот. – Так вот, заметили, что об истории с послевоенных времен и до этих дней нам практически ничего не рассказали? Ни под гипнозом этим, ни после? Кроме разве что скудных сведений об образовании этой самой республики?

– Заметили, товарищ майор, – осторожно кивнул замполит, несмотря на отданный приказ «без чинов» продолжавший именовать особиста по званию. Непривычного к алкоголю Яшу уже слегка развезло, его обрамленные густыми, какими-то девичьими ресницами глаза маслено блестели. – А почему, как думаете?

– Думаю, есть им что скрывать, раз не рассказали, вот что думаю! – буркнул тот. – И считаю, что решить этот вопрос по-любому придется еще до того, как мы начнем занятия с личным составом. Без знания истории, понимаете ли, ни о какой политической подготовке и прочем морально-боевом духе и речи быть не может. Согласен, замполит?

– Я? А, ну, да, так точно, согласен! – делая попытку подняться, испуганно отбарабанил Финкельштейн, вызвав улыбки на лицах офицеров.

– Сиди уж. Я вот чего думаю, нужно напрямую с этим ихним Автарком поговорить. Если его запрет – спросить, почему, если гипнотизеры местные недоглядели – со всей строгостью потребовать…

– Да ладно тебе, Сергей, – примирительно махнул рукой Крупенников. – Тебя послушать, так прямо заговор какой-то обнаружился. Маурья ж прямо сказал: нам будет доступна любая информация, без каких-либо ограничений.

– Ну, это он, может, тебе, комбат, такое говорил, а мне он, извини, не докладывался, – в голосе начальника особого отдела на миг промелькнули памятные по сорок четвертому нотки, но лишь промелькнули, не больше. Не та была нынче ситуация, чтобы хоть в чем-то не доверять друг другу. Да и какие могли быть сейчастайны у людей, навсегда вырванных из своего времени и своей реальности?

– А коньяка больше нет? – неожиданно осведомился замполит, сделав неуклюжую попытку сменить тему. Неуклюжую, поскольку огорчиться опустевшей бутылке мог кто угодно, но уж никак не практически непьющий Яша.

Харченко цепко взглянул на него – не издевается ли? – и ответил:

– Надо будет, найдем. Так что там, майор, насчет истории, царицы наук?

– А вот прямо сейчас и узнаем! – залихватски отпарировал тот. То ли алкоголь так на него подействовал – со дня вступления в должность командира батальона Виталий, как ни странно, так ни разу и не напился с офицерами, а уж о последних семи, нет, уже восьми днях и говорить нечего, – то ли напористость особиста, но он неожиданно подошел к настенному коммуникатору и набрал знакомый код. Личный код Автарка, разумеется.

Останавливать его не стали, разве что Яша еще сильнее захлопал ресницами да Харченко недовольно нахмурился.

На вызов ответили почти сразу. На развернувшемся голоэкране появилось холеное лицо главы Эйкуменской республики – вовремя вспомнивший про особенности местных средств связи особист торопливо убрал со стола бутылку:

– Слушаю вас, согражданин Крупенников?

Былой запал, как оно обычно и бывает в подобных ситуациях, мигом угас, и Виталий, смутившись, спросил:

– Разрешите, гм, вопрос?

– Конечно, согражданин, – Маурья мягко улыбнулся. Чему-чему, а этой способности – с первых слов располагать к себе любого собеседника – его учили хорошо. Как и всех предшественников.

– Я вот насчет истории. Мы не нашли в нашей памяти никаких сведений, касающихся того, что происходило между нашим, гм, переносом и нынешним временем. Это так специально было сделано?

– Что? А, понял. Конечно, нет. Просто проведенной в капсулах недели никак не могло хватить на полный курс обучения. Мы дали вам лишь основное – науку, военные знания, социологию. История… с этим вам придется разбираться самостоятельно и в свободное время. Боюсь, на новый курс гипнообучения может просто не хватить времени.

– То есть вы дадите нам доступ к исторической информации?

– Дам… что?! – Маурья глядел на майора почти что с ужасом. – Но ведь у каждого из вас есть индбраслеты и выход во всемирную информационную сеть! Поверьте, запрашиваемые вами данные никогда не были ни засекречены, ни искажены. Пользоваться и коммуникатором, и мнемопроектором вы умеете… ведь умеете?

– Умею… – совершенно убитым голосом пробормотал Виталий, только сейчас осознав, в какую глупую ситуацию попал. – Простите, что потревожил, согражданин. Я просто еще не слишком разобрался в ваших технологиях…

– Ничего страшного, согражданин, – все с той же всепрощающей мягкостью кивнул Клаус Маурья. – Я понимаю. Удачи вам и стойкости. Поверьте, она вам понадобится…

Спросить, что именно Автарк имел в виду, комбат не успел – экран мигнул и свернулся. Крупенников тяжело опустился на койку рядом с ухмыляющимся особистом:

– Что, съел? А ларчик-то просто открывался, да? Да ладно, не журись, я и сам лажанулся по полной, даром, что такую должность занимаю, – он щедрой рукой выбулькал в стакан остатки коньяка и задвинул пустую тару под кровать. – Выпей.

– А вы?

– Ну, если командир батальона настаивает…

И Харченко, состроив потешную гримасу, снова полез под койку…

* * *

В эту ночь Крупенников что спал, что не спал. Как и трое его товарищей, впрочем. Мнемопроектор теперь виделся ему тем самым хрестоматийным «корнем зла». Простейший, с точки зрения XXIII века, прибор, способный напрямую загружать информацию в человеческий разум, за каких-то несколько часов перевернул всю его жизнь и всё его мировоззрение. Да, наблюдая происходящее вокруг себя, он понимал, что Советского Союза, в привычном ему виде, уже не существует; понимал, хоть всеми силами и старался абстрагироваться от этого страшного знания. Но он и представить не мог, насколько все страшно, глупо и… быстро закончилось тогда, в родном двадцатом столетии. Страны, которой он присягал, за которую проливал свою кровь и кровь вверенных под его командование бойцов, больше не существовало. Не существовало уже несколько веков. Более того, его страна не прожила и полувека после той великой Победы, выстраданной такими усилиями и такими жертвами! Смерть Сталина, расстрел Берии, Карибский кризис, «холодная война», Корея, Вьетнам, Афганистан, «перестройка», путч девяносто первого… ему, комбату Виталию Крупенникову, не было никакого дела до этих ставших нарицательными понятий. Он и так делал все, что мог, посылая бойцов на смерть и идя вместе с ними. Не на электронных страницах всемирного информаториума, а там, на залитых кровью, пропахших кордитом и тротилом полях сорок второго, сорок третьего, сорок четвертого! Он и сам погиб, в клочья разорванный немецким снарядом, и жив сейчас лишь благодаря непостижимым технологиям далеких потомков… которые и сами-то живы благодаря ему – и еще миллионам таких, как он. Порой безвестных и безымянных, но до самого конца, до никому не ведомой могилы, преданных Родине солдат той войны. Вот такой вот замкнутый круг…

Сначала Крупенникову захотелось застрелиться. Но не было из чего – несмотря на восстановленную в мельчайших деталях форму и амуницию, оружия им не вернули. Потом – напиться вдогонку к уже принятому с мужиками, но на сей раз чтобы в полную и абсолютную жопу, чтобы пол под койкой наутро мыть. И забыть все напрочь…

Потом – и того, и другого вместе.

Потом Крупенников пришел в себя на мокрой от пота кровати. Голова кружилась, но отнюдь не от выпитого накануне. И во рту горько было тоже вовсе не от коньяка. Это была горечь разрушенных надежд и поруганной мечты. Скрипнув зубами, Виталий заставил себя сесть и нащупать папиросы и зажигалку особиста. Стащив с головы упругий обруч мнемопроектора, он закурил. Потыкал кулаком над собой, убедившись, что Харченко куда-то ушел. «Никак тоже переживать», – отчего-то злорадно подумал комбат. Словно отозвавшись на мысленный призыв, по коридору затопали сапоги, и в простенке возник Сергей:

– Не спишь, конечно? Вот и мне того… не спится. Знаешь уже?

– Угу, – Крупенников сосредоточился на алом огоньке зажженной папиросы, крохотной далекой звезде в бескрайней тьме казарменного космоса.

– Стреляться раздумал? – саркастически осведомился Харченко, тоже закуривая. – Я вот сходил с мужиками переговорил, чтобы они тоже… успокоились. На всякий случай.

– Как же так…

– А вот так, – отрезал особист. – Может, такие, как я, стреляли мало, может, еще что, не знаю. И знать не хочу. Прошлого мы уже не изменим, и я хочу, чтобы ты это очень даже хорошо понял, майор. Потому что, если мы сейчас крокодилов не остановим, все это вообще не будет иметь никакого значения.

– Почему?

– Да потому, чудак-человек, что хоть они Союз наш и просрали, но все ж таки наши прямые потомки, вот почему! У тебя дети остались?

– Ну, да… – Крупенников вдруг ощутил жгучий стыд оттого, что даже не догадался запросить Сеть относительно собственной жены и родившегося три года назад сына.

– Расслабься, я глянул, – будто прочитав его мысли, сообщил особист. – Хороший пацан вырос, правильный, книги писал. Тоже правильные. И внуки у тебя были, и правнуки.

– Кто?! – подался вперед Крупенников. Дыхание перехватило.

– Вот победим – узнаешь, – полыхнул взглядом особист. – Извини, но я эту информацию заблокировал. Хорошая все-таки штучка этот браслет… А знаешь, почему?

– П…почему?

– А чтоб ты, майор, погибнуть в первом же бою раздумал, мать твою, вот почему!!!

– Кто они?

– Да скажу, скажу, – примирительно хлопнул его по плечу Сергей. – Но – позже. И без обид. Нам сейчас нужно наших бывших переменников на правильный лад настроить, а уж потом о себе думать. Вот когда с этим справимся, все и узнаешь. Считай это моей просьбой – сначала общественные интересы, потом – личные.

– Ладно, договорились. А что, ты и вправду можешь информацию в Сети блокировать?

– Нет, конечно, – с искренней грустью в голосе вздохнул Харченко. – Просто хотел тебя немного в чувство привести. Получилось?

– Получилось, – вынужден был признать Крупенников. – Спасибо, я понял.

– Тогда слушай, что еще скажу. Народ наш батальонный в самое ближайшее время тоже эту тему просечет, так что давай-ка сразу всё в свои руки возьмем и, так сказать, правильное направление укажем. С утра отдай приказ об обязательном ускоренном курсе изучения истории, до обеда они как раз успеют, заодно проверь, все ли умеют мнемопроектором пользоваться. Не лично, конечно, ротных со взводными напряги. А после обеда мы по горячим следам партсобрание проведем…

– Чего проведем?! – заморгал Крупенников.

– Собрание. Партийное, – отчеканил особист. – А ты как думал? Большевики мы или кто? А то сколько дней тут, а все никак не соберемся. И уж там потихонечку все эти вопросы обсудим. Заодно и настроение личного состава понаблюдаем. Может, даже так – нарочно не станем вопрос об истории на повестку выносить, поглядим, как народ отреагирует. Согласен?

– Да, согласен, согласен, главное, чтоб Яшка рогом не уперся. Наверное, ты прав, так и нужно. А то вдруг и в самом деле думать начнут… в неверном направлении. Выпить есть?

– С сегодняшнего дня – сухой закон, – предупредил собеседник, доставая фляжку. – Извини, коньяк выпили, только водка осталась. Да, кстати, имей в виду, автобар я заблокировал. На этот раз не шучу, правда. Так что, давай по маленькой – и спать, тут до утра всего ничего осталось…

* * *

Разбудил Виталия, естественно, Харченко. Несмотря на вчерашнюю пьянку и наполненную не самыми приятными открытиями ночь, особист был, как обычно, собран и подтянут. Как ему удавалось при его комплекции всегда выглядеть подобным образом, Крупенников так и не сумел понять. В одной руке тот держал контейнер с завтраком, в другой – пластиковую кружку кофе.

– Доброе утро, товарищ комбат. Выспались?

– Издеваешься?

– Просто констатирую несбывшийся факт, – важно сообщил особист, аккуратно ставя завтрак на столик. – Давай, Виталий, шамай. Не каждый день тебе представитель особого отдела жратву в постель приносит, что той мадаме из буржуйских фильмов, – довольный шуткой, Харченко заржал. – Короче, комбат, ешь давай, а потом на построение. Через двадцать пять минут – как штык. Там и объявишь, о чем мы вчера говорили. Не забыл, надеюсь?

– Забудешь тут…

– Вот и ладушки. А я пока пойду Финкельштейна накручу, чтобы тоже готовым был.

– Слушай… – протянул Крупенников, отрываясь от созерцания аппетитно пахнущего контейнера. – Так ведь наши бойцы в партии-то не восстановлены?

– А вот об этом с замполитом поговорим, после построения. Ему всяко виднее. Ешь, майор, дела у меня…

Какие такие дела могут быть у Харченко, пробывшего в этом времени не больше остальных, комбат спрашивать, конечно, не стал. Какой смысл, все равно не ответит. Вон, и коньяк давеча достал, и сигареты… откуда, спрашивается? Хитрый он хохол, ох, хитрый! Хотя, конечно, правильный мужик. Однозначно.

Ухмыльнувшись, Виталий с аппетитом принялся за еду.

– Товарищи офицеры? – кашлянул заглянувший в «загородку» Финкельштейн.

– А, явился? – буркнул Харченко. – Что так долго? Через Северный полюс на собаках добирался?