290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Алёнкины горизонты (СИ) » Текст книги (страница 1)
Алёнкины горизонты (СИ)
  • Текст добавлен: 12 ноября 2019, 16:00

Текст книги "Алёнкины горизонты (СИ)"


Автор книги: Олег Велесов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]

1

Я села в такси и сказала:

– Ин-яз, – и вздохнула: какая же сегодня жара…

У июня две приметы – жара и экзамены. Оканчивая третий курс лингвистического университета, я настолько свыклась с этими словами, что они стали для меня синонимами. Если кто-то говорит «жара», перед глазами возникает плакат с красноармейцем и надписью: «Et toi pret contre un examens?[1]». А когда произносят «экзамены», то подмышкам становится мокро. Неприятные ощущения, рука к дезодоранту сразу тянется. Господи, сплошные расходы. А ещё на такси, на косметику. Где денег напастись? Мои мама и папа люди щедрые, но бюджетники, много не дают, приходится экономить.

Ладно, прорвёмся; пусть родители не удосужились обеспечить меня финансово, зато с внешним обликом преуспели. Видать, здорово старались, когда искали меня в капусте.

– На Сенной пробка, – пробурчал таксист.

– А вы по Трудовой и во двор. Знаете, где пожарная часть?

– Знаю.

– Вот туда.

По городу я всегда передвигаюсь на такси; но не потому что не доверяю общественному транспорту – общественный транспорт сам по себе довольно удачное изобретение человечества – а потому что по ногам никто не ходит. Вплоть до первого курса мне доводилось пользоваться услугами трамвая, и скажу вам – это не самый приятный мой жизненный опыт. Как же там грустно: толкучка, вонь, ругань, злобный взгляд контролёрши – сплошная беда. Так что, при всём уважении к малообеспеченным сокурсникам, бежевый салон юркой иномарки выглядит предпочтительнее переполненной коробки грохочущего монстра.

Я опять вздохнула и посмотрела в окно. Город неспешно бежал вдоль дороги, отражаясь в стекле навязчивым блеском картинной рекламы. Ярко, красочно, однообразно. Одни и те же лица, одни и те же ширмы. Гудки автомобилей, стук каблуков, пыль. Зеркальные витрины магазинов, щиты с фальшивыми улыбками, ценники. Жара…

Как-то на волне откровения папа сказал, что в далёкие-далёкие времена, когда взрослые были детьми, наш город походил на бездомного пса, присевшего у края тротуара. Я долго пыталась понять, что именно папа заложил в этот образ. Сначала я представила так: бездомный пёс – значит грязный, голодный, неухоженный и от того закомплексованный. Чёрно-белые кадры советских документальных фильмов дают именно такую картину – пустота в домах, в магазинах, в глазах, в чувствах. И всё под знаком серости: пустота-серость, пустота-серость, пустота-серость. И скованность, как общее начало. Но потом я увидела настоящего бездомного пса, сидевшего на краю тротуара, и с удивлением обнаружила разницу между моим, нарисованным в воображении, и этим, живым. Тот, который нарисованный, он и был нарисованным, и навсегда останется нарисованным. А этот дышал. Он сидел, высунув язык, и дышал. И тогда я поняла: папа хотел сказать, что раньше город жил. Жил, не смотря на свою пустоту и скованность, а теперь…

Нет, папа не прав. Я, разумеется, не оспариваю его право на первое слово и кресло у телевизора – он заслужил это – но он сильно ошибается, если считает, что ныне город не тот. Или хуже. Не стоит следовать древней теореме и вновь доказывать подрастающему поколению, мол, «были люди в наше время» и так далее. Ничего подобного. Времена всегда одни и те же, разница лишь в техническом обеспечении. И в длине юбки, если кто-то интересуется модой. А все эти бездомные псы – не более чем застаревший конфликт отцов и детей поданный под современным соусом.

– Приехали.

Такси остановилось напротив ворот пожарного депо, и водитель выжидательно посмотрел мне в глаза. Я протянула ему сторублевку, и ожидание сменилось скорбью. Видимо, таксист надеялся на большее, но я не Светка Громова, расценки знаю.

– Прибавить бы, – прогнусавил таксист.

– Правительство прибавит, – пообещала я и вышла.

Какая же сегодня… Жара. Ветерка бы самую малость. И водички. А то в одежде да на солнцепёке. И не в институт, а на Гребной канал, на Песочек…

Я прошла через арку, мимо череды припаркованных у бордюра авто, поднялась на крыльцо и юркнула в прохладу вестибюля. Возле доски объявлений слева от охранника толпились абитуриенты. Я всегда узнаю их по вопросительным знакам в глазах, ибо кроме вопросов и сомнений там никогда ничего нет. Неужели и я была такой? Не верится.

– Привет, Митрофаныч, – кивнула я охраннику.

Вообще-то, охранника звали по-другому, не помню как, но он никогда меня не поправлял и не обижался. Называя его Митрофанычем, я улыбалась, а моя улыбка стоит того, чтоб не обижаться.

– Здравствуй, Алёнушка, – кивнул в ответ охранник. – Ваши этажом выше.

– Спасибо, – поблагодарила я, хотя и без его подсказки знала, где собираются наши. Ещё на первом курсе Игорь Кураев предложил встретиться перед экзаменами в холле второго этажа. Встретились. Потом опять встретились. И опять. И до сих пор встречаемся. И никто не знает, почему там, даже сам Кураев.

– Алён… – позвал меня робкий голос. Я обернулась.

Серёжка Лунин, мой прошлогодний бой-френд. Одно время его папаша светился в губернаторском окружении, пока не попался на дорожном строительстве. Закрыть папика не закрыли, отмазали, но золотой родник иссяк, и Серёжке стало нечем меня удивлять. А жаль, Серёжка мне нравился.

– Чего тебе, Серёж?

Он замялся, покраснел густо. Меня всегда забавляла его робость, в такие минуты он походил на щеночка, которому требуется ласка и жалость; эдакий маленький серый комочек с большими грустными глазами, в которых можно найти что угодно, кроме мужчины. И я жалела его до определённых событий, а потом поняла, что не в щеночках счастье.

– Это… Алён… – замямлил Серёжка. – Я тут разжился по случаю… Может… сходим куда?

Дурачок. Никак не хочет понять, что корабль нашего счастья переименовали в «Титаник». Господи, ну хоть ты его вразуми.

– Куда сходим, Серёж? В пиццерию? Спасибо, но у меня изжога от таких обедов. И вообще, я говорила тебе, что между нами всё кончено? Повторить?

Жестоко, очень жестоко, но если щеночек остался без родословной, то пусть хлебает из общей миски.

В сумочке заиграл марш обиженных марионеток. Это я так называю мелодию моего мобильника. Вместо обычного звонка или новомодной песенки я поставила бессмертный «Интернационал». Некоторых это удивляет, кого-то раздражает, а мне нравится.

Я приложила трубку к уху и с оттенком лёгкой ностальгии спросила:

– Внимательно?

– Привет, Пузатикова! Ты где? – вырвался на свободу голос Илонки Фёдоровой. Илонка моя лучшая подруга, я её люблю и уважаю, вот только прибить иногда хочется. Ведь просила не называть меня по фамилии. Просила! Не понимает.

– Вообще-то у меня экзамен по-французскому, – сухо ответила я.

– Прикольно. А у меня сопромат. Не заскочишь на минутку?

Институт, в котором училась Илонка, находился метрах в двадцати от моего – дорогу перейти. Когда-то его называли политехом, потом переименовали в университет, но суть от этого не поменялась. Я забегала туда пару раз – ужас – там даже стены арифметикой пропитаны. Не потому ли Илонка такая наглая?

– Милая, а почему бы тебе самой ко мне не зайти? Кто кому нужнее?

По ту сторону трубки послышалось сопение оставшегося без конфеты ребёнка. Когда-то эти звуки действовали на меня удручающе, я была готова сделать что угодно, лишь бы не слышать их. Потом привыкла.

– Аааа, – минуту спустя нашлась Илонка. И затараторила. – Слушай, Пузатикова, я же тебе зимой апельсины носила. Я не спрашивала, можно или нет. Я просто шла и несла. А ты!..

Ну всё, поехали. Сейчас вспомнит, как в детстве я у неё совочек отняла… Ведь дёрнул чёрт! И чего я в ту песочницу полезла? Будто других рядом не было. А пусть и не было – не беда, в мячик бы поиграла, или в куклы. А то и совочек так себе, и ведёрочко. Теперь расплачивайся. Ох, лучше бы я со Светкой Громовой куличики лепила.

– А как совочек ты у меня!..

– Ладно, ладно, успокойся, – пошла я на попятную. – Что там у тебя?

Илонка успокаивается так же быстро, как и заводится, и когда начинаешь ей уступать, голос у неё становится мурлыкающий.

– О, Пузатикова, видела бы ты его! Такой лапушка, никаких эмоций не хватит. Весь отполированный, блестящий. А пахнет!

– Ты о ком?

– Портмоне. У Сашки завтра день рожденья. Забыла? Я ему портмоне купила. У него старый, а этот новый, из змеюкиной кожи. Дорогой, правда, но могу я любимому мужчине хороший подарок купить? Вот, купила.

Действительно, у Илонкиного ухажёра завтра день рожденья. И не день рожденья даже, именины. Да и не ухажёр он, а так, крутит она ему мозги, на подхвате держит. А он старается, в рестораны водит. И меня заодно. Но чего-то не хочется. Нудный он, и приятели его нудные. Бабки на халяву рубят и красуются, пиры закатывают. Мажоры.

– А я здесь причём?

– Как причём? А посоветовать?

– Так ты его уже купила.

– И что? Всё равно посоветуешь. Жалко тебе?

– Не жалко. Если хочешь – посоветую. Но обратно ты этот кошелёк всё равно не понесёшь.

– Не понесу.

– Тогда чего советовать?

Илонка опять засопела, настраиваясь на очередное воспоминание, но я быстренько сказала:

– Иду, – и положила телефон в сумочку.

Серёжка по-прежнему стоял рядом, уткнувшись глазами в пол. Мог бы в коленки мои уткнуться что ли, или в блузку… Нет, не быть ему генералом. Если всю жизнь смотреть мимо, то ничего не увидишь – не тот кругозор. Подвернулся случай – пользуйся, а пол и в старости разглядывать можно.

– Вот что, дорогой, ты поздороваться приходил? – спросила я.

Он кивнул.

– Тогда привет и до свиданья. У меня экзамены.

Я помахала ему пальчиками и вышла на улицу. Жара. Отовсюду жара – от людей, от машин, от мыслей. Как я ненавижу эту жару! И пыль. Когда жара – всегда пыль. Въедливая. Волосы потом не промоешь. Это у Илонки стрижка под мальчика, ей всё равно, а у меня волосы густые, длинные, развеваются. У меня на них шампуни уходит больше, чем у Абрамовича бензина на яхту. И никакой прибыли, одни расходы.

Илонку я увидела сразу. Она стояла у входа в свой арифметический институт и болтала по мобильному. Меня она тоже увидела. Не хочу сказать, что быстрое моё появление вызвало у неё радость, но подобие улыбки на лице всё же образовалось. Она сделала жест ладошкой, мол, шевелись, и я шевельнулась – напрямую, через дорогу. Не трудно было, конечно, до перехода дойти, но это такой крюк, а тут…

А тут громко скрипнуло и ударило по ногам. Больно! Я взвизгнула, покатилась по дороге. Колени выбили искру из асфальта. Запахло землёй, мелькнул лист подорожника, одуванчик. Снизу нависли колёса. Мамочки, куда я? Из пальца медленно сочилась кровь, капля за каплей, и растворялась в небе, высоко, под солнцем… И стало тихо-тихо…

А потом кто-то рявкнул надо мной:

– Аже глупая девка! Дура!

Дура?

Я подняла голову. Перед моим носом нервно топтались две конские лапы, точнее, копыты. Или как там ещё? Ноги, в общем. Ни разу в жизни не видела я это хозяйство так близко. Однажды мне довелось лицезреть ментов на конях, но у тех ментов ноги были стройные и тонкие, а ноги, которые топтались предо мной, больше походили на два мохнатых бочонка с ошмётками сухого навоза на волосьях. Ндааа…

Ноги потоптались и повернулись ко мне боком, а голос сверху повторил сердито, будто я с первого раза не расслышала:

– Дура!

Не знаю как вам, а мне такое обращение не нравится. Оно меня расстраивает. Поэтому я встала, отряхнулась и сказала:

– ?

Ничего я не сказала, говорить разучилась. Все слова из памяти выключились. А звуки испарились. Остались одни эмоции, да и те вопросительные.

Я вздохнула поглубже, зажмурилась – может пройдёт? – не прошло, и начала оглядываться. Все предметы, которые окружали меня только что, пропали. Не было больше дороги, не было Илонки, института, машин. Ничего не было. Зато появились лес, травка, две параллельных тропинки, две лошади и два бородатых мужлана на лошадях. Один мужлан смотрел на меня сердито, видимо, он и обзывался, у второго лицо выглядело добрее. Немножечко.

По спине поползли мурашки. Признаться, смена картинок меня не порадовала. Я мало чего боюсь – слишком много страхов в этой жизни, чтобы тратить на них нервы – но здесь я испугалась по-настоящему. Я даже зубами клацнула, а ладони потяжелели и стали горячими. И внутри сжалось… Нет, нет, не правда. Прочь!..

Я снова вздохнула и попыталась трезво оценить ситуацию. Значит так: бояться рано, ибо всё, что я перед собой вижу – бред. Быть такого не может. Вернее, может, но лишь в двух случаях. Первый: я в коме. Второй: я тоже в коме… потому что быть такого не может! Правда… есть третий случай: телепортация. Но это из разряда фантастики. Я попала в фантастику? Реально. Но тоже бред.

Стоп. С такими рассуждениями я ни к чему не приду. Давай с начала: что могло случиться? Меня сбила машина. Это понятно. Алёнушка постеснялась дойти до перехода – и вот вам результат. Дальше. Машина сбила меня насмерть и я на небесах. Снова бред. Я без сознания, лежу в больнице и мне это снится. Ближе к истине. Что ещё? Телепортация… Опять телепортация!

Можно предположить – но только предположить! – что я и вправду куда-то телепортировалась. В экстремальных ситуациях такое возможно, теоретически. Практически… получается тоже возможно, иначе объяснить появление этих ослов на конях трудно. Господи, что же происходит?!

Мне захотелось завыть – в полный голос. Я ничего не понимала, но было ясно одно – что-то не так. Всё поменялось, даже воздух, из прежнего остались только я и мои шмотки. И сумочка пропала. А там косметичка, мобильник, кошелёк, салфетки!

Ладно, продолжим думать. Сейчас самый удобный для меня вариант – телепортация. В противном случае я труп. Или около того. Поэтому телепортация. Но куда я телепортировалась? По визуальным ощущениям я в лесу. Значит где-то рядом деревня, а эти охламоны на кобылах – местные менты. Интересная версия.

– Не зашиблась, девка? – спросил тот, что подобрее. – Пособить тебе?

Нет, это не менты. Во-первых, говорят не по-ментовски. Произношение у них какое-то хромающее, будто олбанского в суматохе нахватались. Во-вторых, форма неправильная. У наших ментов форма синяя, а у этих железная, в колечках. И мечи как в фильмах. Толкинисты? Хотя… Я недавно смотрела кино про Невского, там такая же форма была. Может они из киногруппы? Какой-нибудь фильм снимают? Места у нас для исторических событий подходящие: улочки старые, кремль, река, лес за рекою… Отсюда вторая версия: я недалеко от города, но тоже телепортировалась. Получается, я паранормальная.

Хорошо. Теперь: что я знаю о телепортации? Где-то я про это слышала. Или видела? Не важно. Телепортация – это прыжок. Куда? Прыжок в пространстве. Млин, в здравом уме не приснится. Ладно, забыли. Значит, прыжок в пространстве. Расстояние значения не имеет, место тоже… И чего я в «Том Клайм» не перепрыгнула? И недалеко, и распродажа там сегодня. Правильно сердитый подметил – дура.

– Полный бред, – сокрушённо прошептала я и принялась разглядывать бородатых.

Они меня тоже разглядывали, особенно сердитый. Воткнул глазищи мне в колени и не мигает. Не хочу сказать, что мужские взгляды меня беспокоят, привыкла я к их напору, но этот смотрел так, будто никогда в жизни коленей не видел. И ладно бы просто смотрел, а то норовил товарища в бок ткнуть, мол, глянь какие. И рот даже открыл. Я ненароком подумала: уж не маньяк ли?.. А действительно?

В голове опять завертелся хаос. Если и вправду маньяки, да ещё на конях… Куда бежать-то? Не убежишь! И в лесу не скроешься. Он хоть и лес, и деревья толстые, а всё равно догонят!

Но добрый меня успокоил. Он с первого взгляда мне почти понравился. Его причесать, одеколоном помазать – нормальный дядечка получится. Он улыбнулся и спросил:

– Ты, девка, отколь будешь? Уж прости, милая, но одёжа у тебя… – он замялся, подбирая слово, – непонятная у тебя одёжа… да и рваная.

Хм, может он и добрый, но насчёт одежды явно поторопился. Одежда у меня что надо: блузочка от Business Line, юбочка из последней коллекции Dolce & Gabbana, туфельки вообще чудо, один каблук пятнадцать сантиметров. А он – рваньё! Сам ты рваньё. Посмотрел бы на себя, чучело… Мне так и захотелось объяснить ему всё это, но что-то удержало, наверное, интуиция. Не стоит ругать медведя, если шкура ещё при нём. Да и выбраться отсюда не мешает, хотя бы до ближайшей деревни. Поэтому я поджала губки, распахнула глазки пошире и всхлипнула:

– Заблудилась…

Поверил. Оба поверили. Могу я жалость нагнать, когда необходимо. Сердитый оторвался от моих коленей и переключился на блузку, а добрый сочувственно качнул головой.

– Ничё, девка… – Он прищурился, поскрёб бороду, размышляя о чём-то, потом повернулся к напарнику. – Господь всему голова, и здесь его воля явно видима. Возвращаемся, – и глянул на меня. – Подь сюды. Тут Нове град Нижний недалече, сопроводим тебя.

Другой разговор. Туда-то мне и надо, сопровождай. Я шагнула к нему и едва не упала. Ходить в туфлях по тропинке оказалось совершенно не ice, каблуки проваливаются. Как я до города дойду? Может разуться? Но добрый вдруг нагнулся, схватил меня под мышки и рывком закинул в седло перед собой. Сердечко ёкнуло и застучало: ух ты! В нос ударило немытым телом, деревья качнулись, сдвинулись. Перед глазами замаячили два конских уха, а между ними – широкая полоса вытоптанной земли. Дорога.

Я вздохнула: да, на коне лучше. Во всяком случае, о каблуках можно не беспокоиться. Вот только с запахом перебор, могли бы помыться, а то все мысли перебивает. Однако минут через пять я пообвыклась, принюхалась – деваться-то некуда – и начала поглядывать по сторонам.

Смотреть было не на что: сосны, подлесок, кусты. Здесь, наверное, грибы хорошо растут. И ягоды. Надо будет наведаться. Когда у нас грибной сезон открывается? Илонку спрошу. Она про лес знает, у неё бабушка в деревне живёт. Мы однажды ездили к ней в гости, ещё до университета. Купались, по землянику ходили, потом в каком-то коровнике под Рому Жукова выплясывали. Хорошо отдохнули, почти что экстрим. Пора бы нашим турагентам не только Красные моря туристами снабжать, но и о родине подумать. Нарисовать девчушку с конопушками, ёлочку, кинуть рекламный слоган: Глубинка родимая вечно любимая! – и проложить пару тропинок в лесные пределы. Думаю, народ потянется, хотя бы ради любопытства. Заодно поддержим рублём деревенского жителя, отобедаем под яблонькой: молоко, пироги, похлёбка – экологически чистая пища. Илонкина бабушка вкусные пирожки пекла, с малинкой, до сих пор забыть не могу.

В животе заурчало – покушать бы. Утром я только кофе пила, а сейчас время к двенадцати подходит. К двенадцати? Ну да, солнышко, вон, над соснами зависло… Время летит, наши уже заканчивать должны, а я тут с этими канителюсь… Нет, не успею, придётся в деканат идти, продлевать сессию. Млин, опять этот декан, и глазки его колючие. А может, успею?

Я покосилась на доброго:

– Слышь, всадник, долго ещё?

Тот выглядел сосредоточенным, будто езда верхом сложнейшее занятие, и казалось, разговаривать со мной настроен не был. Но нет, ответил:

– Потерпи, милая, скоро… Не долго.

И в самом деле, ещё через минуту сосны кончились, и дорога вывела нас на открытое пространство.

Хотите верьте, хотите нет, но раньше я в этом месте бывала. Последний раз, помню, слева от меня высились серые пятиэтажки бывшей областной номенклатуры, а справа протекала Волга. Впрочем, Волга и сейчас там текла, а вот слева было пусто. Абсолютно. Только где-то далеко, у горизонта, где по определению должен находится Гребешок, переливались в золотисто-жарком мареве русские избушки с картины Левитана… И набережная исчезла; вместо привычного асфальтобетона и зелёных насаждений – голый откос. И кремля нет… Есть насыпь, срубы. Люди копошатся, что-то строгают, пилят, рубят. Пара лошадок волочёт связку брёвен. Тётка с коромыслом, ребёнок. Дым костров, запах смолы, стружки…

– Приехали, – сказал добрый, и с непонятной гордостью добавил. – Вот он – Нове град Нижний.

Но это был не город. Точнее, не тот город, к которому я привыкла.

[1] А ты готова к экзаменам? (франц.)

2

Однако увиденное не стало для меня каким-то особым откровением. С самого начала всё – обстановка, люди, кони – подводило именно к этому. Другое дело, что верить в реальное не хотелось, ибо пока живёт в душе неведение, внутреннему мирному существованию ничего не грозит. Но вот момент признания настал, и пришлось сказать правду самоё себе: да, я телепортировалась, спору нет, но телепортировалась не в пространстве, а во времени.

И сразу стало легче. Здорово, конечно, когда есть маленькая надежда, которая греет душу и прочее, и которая говорит тебе: надейся. И ты надеешься, и вроде бы всё хорошо, и ничего не изменилось. Но в действительности это лишь сказка – обман, приправленный ложкой искусственного мёда. А под слоем мёда сидит огромный червяк и гложет тебя, гложет, и орёт: сдохни, сука! И пока не согласишься признать правду, пока не заткнёшь пасть этому поганому червяку, будешь жить на грани срыва, питая себя приторной сладостью глупых надежд и слушая червивые вопли. А то и в самом деле сдохнешь и закопают тебя, и будут черви грызть не душу, но тело. Так что чем быстрее поверишь в настоящее, тем дольше проживёшь…

Ладно, что-то я расфилософствовалась. Воздух, что ли, местный так действует? Надо привыкать. По всему выходит, я здесь надолго, возможно, навсегда. Навсегда?

Последняя мысль повергла меня в уныние. Жить здесь мне не хотелось. Школьный курс истории я преодолела на четвёрку, поэтому без труда могла представить отсутствие в данной эпохе благ цивилизации. Не то чтобы я не могла обойтись без троллейбусов и центрального отопления, нет, но, например, без Christian Dior и бленд-а-меда выжить будет трудно. Дааа, задачка. А ещё на хлеб зарабатывать надо, ремесло какое-то знать или вышивать хотя бы. Улыбочка, как с Митрофанычем, здесь не прокатит. А может французский преподавать? Открою курсы языка и этикета… Нет, не то всё, не то. Кому тут французский нужен? С иностранцами у наших пращуров один разговор: Иду на Вы… А может замуж? За боярина. Или за князя. Княгиня Алёнка Рюрикова! И станут мои потомки великими князьями, и наведут шороху на заграницу. И скажет мой прославленный внук, повергая очередного супостата в озеро: А коли с мечом к нам зашёл, так от меча и загнёшься! А скажет так, потому что я сама ему в ушко сии слова шепну… Бред. Полный бред. Судя по дате основания Нове града Нижнего внучёк этот давно пелёнки пачкает, стало быть, не мне ему в ухи слова заветные шептать. Проблема. Что-то другое искать надобно.

Пока я думала о новом своём будущем, город приблизился ко мне вплотную. То, что я вначале приняла за срубы, оказалось крепостной стеной. Недоделанной. Я сама об этом догадалась, потому что Васнецов мой любимый художник. Есть у него картина «Основание Москвы». Не хочу сказать, что изображённое на ней точь-в-точь соответствовало увиденному сейчас, но в целом похоже. Даже мужик с лопатой. Правда, у Васнецова он в шапке, а здешний весь волосами покрыт, один только нос виднеется да глаза с наглым прищуром. У меня сразу возникло ощущение, что мужичок гадость какую-то ляпнет, уж больно он неприятный. И точно.

– Эй, Дмитраш, кого везёшь-то? Нешто сызнова волошку лесную споймал? Справная какая, всем соком в титьки ушла. Дал бы пошшупать?

И расхохотался. Народ хохот подхватил, словно шутку умную услышал, и понеслась глумливая волна над полем ворон гонять.

Дмитрашом оказался добрый, ибо именно он ответил этому лохматому существу.

– Кого споймал, того и везу. А тебе, борода нечёсаная, не кажный бы раз нос свой в чужое дело сувать.

Сказал он спокойно, без уважения, будто отмахнулся, и весь хохот разом о равнодушие его сломался. Народ приумолк, и только лохматый хмыкнул противно:

– Себе мясо, людству кости.

Дмитраш не ответил, я тоже. Каждому хаму ненаотвечаешся, он всё равно последнее слово за собой оставит, поэтому мы дружно промолчали и на рвань всякую больше не смотрели, тем более что смотреть и без него было на что. Город, или то, чему в скором времени предстояло стать городом, открылся мне целиком. И поднялась вдруг в груди волна восхищения: вот оно – начало! Родное, великое, сказочное, чему каждую осень с размахом основу празднуем. И хотя нет ещё стен, не стоят башни, но уже возвышается церковь по-над откосом, царапает облака крестом восьмиконечным. И избушечки в ряд – широкие, приземистые, с земляными крышами. А на месте вечного огня, где школьницей-соплюшкой я гордо в карауле стояла, терем в два этажа – настоящий, с резными наличниками. И кажется, выскочат сейчас девки в кокошниках, махнут рукавами, поднесут хлеб-соль на рушнике петушистом; и мужики-крепыши в рубахах свободных выкатят бочонок мёду стоялого. И ударят гусли весело, и понесётся песнь разудалая, и закружится в хороводе…

– До воеводы тебя сведём, – сказал Дмитраш.

И рухнула сказка, будто динамитом взорванная. Вот так всегда: только о чём-то душа возрадуется, как сразу – бах! – и сведём тебя к воеводе. Обязательно надо яркий жизненный момент словом постным испортить. И было бы чего ради. А то ведь и торопиться уже некуда, всё в прошлом, вернее, в будущем, и не денусь я отсюда никуда, и вообще…

Я сжала губы, демонстрируя обиду, но Дмитраш не стал вдаваться в мои переживания, а направил коня к теремочку. У крыльца он спешился, спустил меня на землю и кинул поводья подбежавшему мальчонке. Потом сказал назидательно:

– В горницу войдёшь – поклонись. Ты хоть по-русьски разумеешь, но обычаев наших явно не ведаешь. Таче…

– Я православная, – к чему-то брякнула я.

Он не поверил.

– А почто креста не носишь? Негоже православному человеку без креста быть. Не по закону сие.

Я пожала плечами. А что сказать? Что крестики ныне не в моде? Так ведь не поймёт. Ушли те времена, когда крестик значил чего-то, теперь это даже не украшение.

– Ладно, всё одно поклонись, – вздохнул Дмитраш, – вперворядь на десну иконам, опосля воеводе, – и повёл меня вверх по ступеням. Сердитый двинулся следом.

К воеводе мы попали не сразу. Толстомордый дядечка в кафтане, наверное, боярин, остановил нас в сенях и сказал:

– Нельзя ныне к воеводе, владыко Симеон у ево. Ждите покудова.

Дмитраш пожал плечами и сел на лавку. Я села рядом. В ногах правды нет, и стоять, ожидая, пока воевода примет нас, мне не хотелось. А вот сердитому места не хватило; короткая лавочка оказалась, не длинная, так что пускай постоит, будет знать как меня дурою обзывать.

Толстомордый посопел, глядя на нас, и вздохнул:

– Скажу всё же воеводе об вас. Просил, – и, открыв дверь, посунулся в горницу.

– Не дело творишь, Еремей Глебович, – услышала я приглушённый голос.

– Може и не дело, – прохрипели в ответ, – спорить с тобою, владыко, не буду. Да токмо крепость сию на века ставим, и по слову пращуров всё сводить надобно. Всегда так было. Али, думаешь, во Владимире по-иному ставили?

– Стало быть, под кажную ложить будешь? Не много ли?

– Лишь сия вежа так встанет, ибо есть она первая. Иные вежи от её пойдут…

Я не поняла к чему они разговор свой вели, да и слова не все разгадала – слишком много в местном языке слов непонятных – но священник нервничал. Недоволен он был чем-то, хотя говорил спокойно и даже отстранённо.

– Смотри, воевода, как бы кровь сия нам боком не вышла.

– Не выйдет, по правде всё делано будет. Не мы первые.

– Еремей Глебович, – окликнул воеводу толстомордый.

– Чего тебе, Афонасьев?

– Еремей Глебович, там Дмитраш с Занозой вернулись.

– И что?

– Ты ж просил…

– Ждут пусть.

Толстомордый закрыл дверь и пожал плечами:

– Ждите.

Дмитраш привалился к стене и закрыл глаза. Мне захотелось последовать его примеру: забыться, уйти от реальности, а потом вернуться, но уже дома, в моём мире… вот только запах… Запах дерева. Он мешал, он преследовал. Казалось, им пропитано всё: стены, потолок, лавочка. Хотя не удивительно – терем-то деревянный, и всё деревянное… Как же это не вовремя.

Дверь распахнулась, и я увидела сухонького старичка в рясе. Владыко? На груди крест, в глазах усталость. Дмитраш поднялся, склонил голову, сердитый кинулся придержать дверь. К запаху дерева примешался чуть слышный аромат ладана.

Я тоже встала. Из уважения. Старичок перекрестил воздух, зашептал: «Во имя Отца, и Сына…». Благословение дарил. Я хоть не совсем религиозная, и молитв не знаю, но тоже голову склонить поспешила – глядишь, Господь вернуться поможет. Мне сейчас любая помощь сгодится, даже та, в которую не особо верю.

Старичок посмотрел на меня, вздохнул и ушёл, а толстомордый кивнул:

– Заходте.

Когда мы вошли, я сделала всё, как велел Дмитраш: поклонилась иконам, перекрестилась, потом повернулась к воеводе и поклонилась ему. Воевода оказался крепким мужичком лет за пятьдесят, с бородой, в кафтане и при мече. А взгляд… взгляд такой… такой… Постричь бы этого воеводу, побрить и в галстук – в точности наш декан. Можно подумать, они родственники. Впрочем, голоса разные. У декана голос помягче, преподаватель всё же, а этот явно с собаками чаще общается. Он кашлянул негромко – а по мне мурашки побежали.

– Вот, Еремей Глебович, – заговорил Дмитраш, ставя меня перед собой, – сама под копыта кинулась. Токмо непонятная – по виду наша, но не наша. И не мордовка. Може половчанка? Волос, смотри, какой – будто изнутри выжжен, мертвой. И телом немощна – страсть. В порубе, по всему, люди лихие держали. Да и одёжка рваная.

– Нет, не половчанка, – покачал головой сердитый. – С чего у нас половчанке взяться? Тут до половецких кочевий, почитай, вёрст триста с гаком. Не… Да и разговор у её перевёрнутой, будто топором рубит. Явно волошка, некому боле. Токмо не с нашей земли, а со Стрелицкого стану. А то и вовсе с Заволжья, с Кержацкой стороны. Мы кода старый кром ставили, их туды много убегло.

– Може и волошка, – пожал плечами Дмитраш. – Не об том речь. Одно ведомо – досталось девке дюже, вона как скулы торчат. И одёжка опять же рваная.

Вот чего он к одежде моей прицепился? Что ни слово – то про неё. Да и скулы у меня нормальные, дай Бог каждому, в смысле – каждой, хотя с остальным не согласится грех: досталось мне действительно по самое здрасти. Из-за всех этих телепортаций и лесных прогулок осенний марафон по деканату мне точно обеспечен. Если вернусь. А если не вернусь… А если не вернусь, то и заморачиваться не стоит. И вообще: мне бы умыться, скушать чего-нибудь сытное, посветлеть лицом и разумом. Эх, знали бы они, с каких головокружительных высот свалилась я в эту их дремучесть, не так бы себя вели. Сразу бы и пирогов поднесли, и квасу, и в баньку с дороги – всё как полагается. А то разглядывают, словно корову на торгах…

– Стало быть, родичей нет, – хмыкнул воевода. – А еже с Кержацкой стороны, то искать всё одно никто не будет. И виру не потребуют.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю