Текст книги "Заговорщики"

Автор книги: Олег Гладов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Я кладу ружьё под диван и замечаю под одной из ножек блестящее пятнышко. Заколка. Маленькая заколка.

– Что это? – спрашивает Помогала.

– Заколка, – сообщаю я. – Маленькая заколка для волос.

– У тебя же нет волос. – Помогала с сомнением смотрит на мою обритую голову.

– Это не моя, – я сажусь на диван. – Это её заколка…

Я вспоминаю тёмные волосы, разбросанные по подушке, бледное красивое лицо в неверном утреннем свете, проникающем сквозь занавески… Она – низкочастотный вибрирующий озноб за секунду до оргазма. Она – пуля, разорвавшая моё сердце и застрявшая в теле. Она мой героин. Мой мой «винт», моя «шира»… Я хочу Её. Я не могу без Неё. И Она будет моей. Или ничьей вовсе.

– Ты не такой, как все Заговорщики, – говорит Помогала, нюхая гильзу.

Я молчу, тупо уставившись на заколку. За стеной ругаются соседи. Со старого плаката на меня смотрит Джимми Хендрикс.

– Все хотят ЧЕГО-ТО, – говорит Помогала. – Ты хочешь КОГО-ТО.

– Она не КТО-ТО, – сдавленно говорю я. – Она часть меня…

– Завтра ты сделаешь так, чтобы абстрактный милиционер перестал быть живым. Тебе не нужно будет бить его по голове или резать ножом. У тебя есть ружьё. Ты застрелишь абстрактную серую фигурку во вражеском окопе и вернешь свою девушку.

– Это точно? – спросил я.

– Что именно? – Помогала сидит, утонув в кресле и смотрит в потолок…

– Она вернётся?

– Да, – Помогала перевёл взгляд на меня. – Ты рад?

Я молчу. Помогала снова смотрит в потолок:

– Завтра ты сделаешь ЭТО… Потом сиди дома и жди – она сама к тебе придёт. Что будет дальше – я не скажу. Потому что не знаю. Но она вернётся сама, и ей нужен будешь только ты. Ложись спать. Больше мы не увидимся. Я помог тебе. Ты уже заплатил. Заранее…

Я ложусь в расстеленную постель.

– Спокойной ночи, – говорит Помогала.

– До свиданья, – говорю я, согревая своим телом нового помогалу – ружьё.

– Прощай… – стукает дверца шкафа. Тишина… Темнота… Чернокрылые ангелы ободряюще улыбаются, и я знаю – всё будет так, как сказал Помогала. Она вернётся, и ей буду нужен только я…

Ночь. Дождь. Капли гремят по капюшону непромокаемой куртки. Патроны в ствол – ружьё в полиэтилене. Шлёп-шлёп – глубокие лужи, холодный асфальт. Редкие машины. Стена воды в свете быстрых фар. Пар изо рта. Далёкие молнии. Промокшие сигареты. Гром – только догнал. Кусты напротив нужного подъезда. Порох не отсырел? Не должен… Резиновые перчатки, пахнущие аптекой. Зачем? Не знаю… В кино все так делают. Чем я хуже? Дождь. Темно. Плащ всё-таки промокаемый. Курить! Нельзя. И нету – раскрошилось в кармане. Светящиеся стрелки на тёмном циферблате. Уже скоро… Молния. Вот Он! Здоровенная, красномордая сволочь! Серая фигура во вражеском окопе – БАХ!!! и со второго – БАХ!!! Громко. Очень громко. Спасибо, заторможенный старина Гром. Пусть думают, что это ты. Проходные дворы. Чужие переулки. Тяжёлое дыхание – громкое внутри капюшона, по которому барабанят капли. Внутри моего космоса, пахнущего порохом. Гильзы в карман – ружьё в мусорный контейнер, попавшийся на пути… Кто я?… Что я?… Я заяц, бегущий через тёмный лес… Я абрек, возвращающийся в горы… Я Заговорщик…

– МА-ЛА-КО!!!

Кричи, кричи. Я уже не сплю… Я нюхаю зажатые в правом кулаке красные гильзы… Этот запах успокаивает меня. Это теперь мой любимый запах. Запах испепеляющего беспокойства, угасшего на дне глубокого чёрного колодца. Я подмигиваю Хендриксу и иду к двери – кто-то постучался.

Щёлкаю замком. На площадке стоит…

– Ты!..

Это Она! Она вернулась! Ко мне!..

Боже! Как она прекрасна… Даже с этими тёмными кругами под глазами… Даже с этими…

– Штука в небе, – говорит она и смотрит в сторону лестницы. Я с трудом отвожу взгляд от неё и смотрю в ту же сторону.

Он в сереньком пальто и с палочкой – быстрая прихрамывающая тень.

Она вернулась, и ей нужен я. И лучше бы я не знал, зачем я ей нужен.

Но я знаю.

– Здравствуй, Заговорщик, – говорит Он, улыбаясь и поблескивая стёклами очков.

– Здравствуй, – говорю я, закрывая глаза и чувствуя, как что-то упирается мне в шею. – Здравствуй, Убиватель…

Дедушка Илья и Клещ

– Очень Колесо, Солнышко крутилось…– шёпотом напевала Настя любимую колыбельную любимой кукле Насте.

–…Всю ночь моя кровинушка у свечки томилась…

Настя девочкой была взрослой (Целых Пять Лет ей исполнилось этим летом) и знала, что колыбельную поют на ночь перед сном. А сейчас было ранее утро.

–…Не ходи ты, Настенька, за порог…

Целых Пять Лет Насте исполнилось вчера. Вчера же ели вкусную еду, пели весёлые песни и катались на качелях. Вчера мама подарила Насте новую Куклу. Потому никак не могла Настёна (так называла её мама) наиграться: и вчера целый день с куклой не расставалась, и спать с ней легла, и сегодня ни свет ни заря проснулась – и сразу играть. Тихо-тихо, чтоб не разбудить родителей, умыла Куклу Настю, расчесала ей волосики, заплела косу, покормила. Потом подумала – и постирала ей платьишко. Положила сушить на подоконник. Дальше Настя не знала, что делать. Поэтому стала шёпотом напевать Кукле колыбельную:

–…Чтоб Тот, Кто За Рекой, в лес не уволок…

Настя услышала, как заскрипела кровать в комнате родителей, и замолчала.

Жила она с мамой и папой в большом деревянном доме почти у самой воды. Домов в их посёлке было много – до стольки Настя ещё считать не умела – и все они были похожи: крепкие срубы из пахнущих хвоей брёвен.

– Доброе утро, Настёна! – мама отодвинула занавеску в комнату дочери.

– Доброе утро, Мама, – шёпотом ответила дочь.

– Ты чего так рано? – мама зевнула и потянулась. Настя с удовольствием наблюдала за ней: Мама у Насти была красивой.

– У меня Настька кушать захотела и платье испачкала, – сообщила Настя. Мама улыбнулась.

В доме было три Насти: Мама, Дочь и Кукла. Папа по этому поводу вчера очень смешно пошутил, но сейчас вспомнить шутку не получалось…

Куклу Мама сшила из красивых тряпочек. Из таких же тряпочек сделала ей платье. Две голубые пуговицы стали глазами. Жёлтые толстые нитки – волосами.

– На меня похожа? – спрашивала вчера Настёна у гостей, тыкая подарок всем под нос.

– Похожа! – говорили ей хором.

– А мне кажется на Маму больше… – говорила Настёна и, выпятив нижнюю губу, озабоченно рассматривала куклино широкое лицо. Потом успокоилась: Кукла была такая же красивая, как Мама. Этого вполне достаточно.

– Пойдём умываться? – спросила Мама.

Настя кивнула. Взяла Куклу за руку, другой – вцепилась в мамину ладонь. Они на цыпочках проскрипели половицами к выходу: было действительно очень рано, и Папа ещё спал.

Мать с дочерью спустились по широким деревянным ступеням, взяли у крыльца ведро и двинулись к речке. Шли тихо. Слышали, как просыпаются в сараях животные. Видели, как показывается краешек Солнца из-за далёких деревьев на том берегу. Видели куски свинцовых туч в той же стороне.

Мама с дочерью ступили на прохладный ещё деревянный настил возле самой воды, зачерпнули ведром кристальную воду. Умылись. Настя опасливо заглянула в реку с настила:

– Мам… а вдруг Скрипуны приплывут и меня уволокут?

– Нет, Настёна… – Мама присела на длинную лавку, усадила дочку к себе на колени. – Нет… Не приплывут Скрипуны, не бойся… Они сюда доплыть не могут… Они только за непослушными девочками по ночам приплывают…

Мама улыбалась у Настёны за спиной, аккуратно расчёсывая волосы дочери деревянным гребнем:

– Ты же у нас девочка послушная?

Настёна энергично закивала головой.

– Ну вот… Значит, бояться тебе нечего…

Гребень был хороший – новенький. Папа только вчера его сделал для дочки.

– Мам?.. – Настя оторвалась от созерцания бликов на воде.

– Да, доча…

– Расскажи про дедушку Илью.

– Да вчера же только папа рассказывал!

– А я хочу, чтоб ты!

Вода тихо плескала под настилом.

– Ну хорошо…

В метре от них медленно проплыла большая щука. Настя проводила щуку взглядом и приготовилась слушать.

– Ничего не придумала, расскажу, что сама слышала… – Мама Настя продолжала медленно водить гребнем в волосах Настёны, но голос её изменился. И этот голос Мамы нравился дочке больше всего на свете. От этого голоса становилось щекотно в животе. И сладко так – будто мёд просочился в каждую складочку тела. Даже под ноготок мизинца на левой ноге. Просочился – и Пахнет. Аж в ноздрях щиплет, и глаза слезятся.

–…Сама слышала от Мамы своей Насти, а та от своей Мамы, а та от своей. А пра-пра-прабабка пра-пра-прабабки, говорят, слышала ВСЁ ЭТО от самого Ильи… А началось всё, когда дедушке Илье было столько же лет, как и тебе, Настёна… Ну может, на пару годков больше. Был он маленьким мальчиком и жил с папой и мамой. Маму звали Светланой, а отца Василием…

***

Жили Василий и Светлана Добровы в большом доме. Семьёй были молодой и ладной. Если по паспорту, то мужем и женой они прожили уже восемь лет. Сын Илюха – дитя, зачатое в любви, – бегал по двору последнее беззаботное и бескрайнее лето своей жизни: осенью отдавали его в школу поселковую, в первоклассники. Школа поселковая была большая. Самая большая, наверное, во всём районе. Но и посёлок, извините, был далеко не маленьким. Две тыщи дворов, не меньше. А время было такое, что землёй можно было владеть в долг. Вот Василий со Светланой и владели. Дом себе построили на отшибе. Через забор, камень в камень, доска в доску, не отставая, строилась молодая семья Никаноровых – Степан и Наталья.

Место это в районном землеотводе решили приспособить под новую улицу посёлка. И даже название улице придумали: улица Гмыри. Кто этот Гмыря, Добровы и Никаноровы не знали. Они построили дома рядом на выделенных им участках и получили утверждённые в районе почтовые адреса: «ул. Гмыри, 1» и «ул. Гмыри, 3». В тот день, когда (ещё подсыхала краска на подоконниках и заборах) обе таблички были прибиты на свои места, отпраздновали совместное новоселье. Илье тогда было года четыре, но он смутно помнил это весёлое застолье, затянувшееся почти до утра. Он у папки с мамкой был один. А Никаноровы только планировали обзаводиться детьми. Сначала решили дом построить, ну а потом уж…

– Тут, знаешь, особо не напланируешь… – посмеивался Василий, теребя своего Илюху за кудри. —…Вот этот красавец тоже нашу мамку удивил. У неё по плану критические дни. А у него по плану, видишь ли, родиться!

Все смеялись, хотя Светлана слегка покраснела. Но покраснела от удовольствия скорее, чем от чего-то ещё. Хорошо посидели, тогда на новоселье… Хорошо…

Жили Светлана и Василий душа в душу. И не стеснялся Василий говорить об этом, даже если и не спрашивал его никто. И сглазу не боялся. Всем говорил:

– Люблю свою Светланку. И она меня любит. Живём душа в душу.

– Это у тебя тещи потому что нет, – говорили ему некоторые. – Потому и душа в душу. А то посмотрели бы, как ты с Варварой-то Головятиной в тёщах счастлив был бы.

Что правда, то правда. Тёщу свою он видел только на фотокарточках. Потому как Варвара Никитична Головятина умерла за год до того, как Василий появился в жизни Светланы. Отец их разбился пьяный на мотоцикле ещё лет пятнадцать назад. Мать Варвара второй раз замуж выходить не стала. Сама воспитывала Светку и старшего Сашку. Была она женщиной сильной и строгой. Но не злой. Справедливой. Детей хороших воспитала. Сашка после школы решил стать военным и уехал в Москву поступать. Поступил. Приехал в первый отпуск через год. Светка тогда ещё совсем маленькая была, но запомнила: брат был в красивой форме с голубыми погонами и пахло от него конфетами. И конфет этих он привёз очень много… Так и наезжал раз в год.

И каждый год ошалело останавливался на пороге. Говорил:

– Ну, Светка, ты вымахалааааа!!!..

Светка брата любила очень. Ждала каждое лето с нетерпением: Саня всегда брал отпуск на июль. И мать ждала. Очень ждала своего сына. Её гордость – офицер-десантник – в тот год спешил домой с особой новостью: ему дали «капитана».

В тот год Светке исполнилось пятнадцать лет.

В тот год мама умерла. Два дня не дождалась встречи с сыном.

Саня приехал поездом. Ничего не знал: телеграмма в части его не застала. Зашёл в хату прям на похороны. Остолбенел на минуту. Но не заплакал. Постоял над гробом. Обнял рыдающую Светку. Похоронили…

Весь отпуск провёл в родном доме: подкрашивал, выравнивал, стучал молотком где-то на чердаке. По вечерам много говорили со Светланой. Спросил как-то:

– Замуж думаешь?

Помолчала. Потом сказала:

– Думаю…

Потом уехал. Как всегда, засунув китель и голубой берет в чемодан, «по гражданке».

А потом пришла похоронка.

Головятин Александр Иванович погиб при выполнении учебных прыжков. Парашют не раскрылся.

А потом появился Василий.

На следующий день после похорон брата.

Светка полночи проплакала вместе с лучшей подружкой Любкой. Другие полночи проворочалась в мутных обрывках тяжёлых снов. Под утро только задремала чутко. Любка проснулась рано. Захотела по нужде. Осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить Светку, прокралась мимо неё. Остановилась на секунду глянуть: губы у Светланы пересохли. Перевела Любка взгляд, там Сашка Головятин глядит строго из-под голубого берета, а наискосок карточки – ленточка. Чёрная. Вздохнула Любка.

Когда по двору шла – вздрогнула. Сзади голос мужской:

– Светлана?

Обернулась – аж сердце остановилось.

Возле ворот: голубой берет, погоны.

– Вы – Светлана? – твёрдо спросили от ворот.

И только тут Любка поняла, что это не…

(Ой! Тьфу-тьфу-тьфу).

– Нет… – пролепетала. – Светка в хате. Спит.

Так в Светкиной жизни появился Василий.

Василий Добров.

– Друзьями мы с Сашкой были большими, – сказал Василий через час после знакомства. – Он меня всё звал с собой в отпуск. Говорил: «Поехали, там у меня сестра красавица».

– И что? – спросила Любка. Обе девки сидели через стол от гостя. Угощали чаем. Сами пили, блестя глазами из-за краешков чашек. Вот Любка и спросила, отставив горячую кружку:

– И что? Красавица?

– Красавица, – ответил Василий, смотря в глаза Светлане.

Долго рассказывать, но в тот же год поженились они. Продали хату Головятиных. Купили в другой деревне – у реки. Василий из армии ушёл. Дом построил, сына родил. Жена любимая рядом.

– Ты мне ещё сразу по фотографиям понравилась… – говорил он ей часто, поглаживая её волосы в темноте.

– А мне без фотографий, с первого взгляда… – улыбалась она и прижималась к мужу всем телом.

Жили они тихо. Семьёй были спокойной.

Но помнили в посёлке и другое.

Малоивановка и транспортный узел Фащевка дрались с конца тридцатых. Дрались многочисленно, в смысле участников, и жестоко, в смысле подхода к делу. Кулаками, ногами, прутами, велосипедными цепями, кастетами и обрезками труб.

Василий Добров жил в Малоивановке. Жорик Гапонов – на Фащевке.

Гапонов ездил на угнанном в городе «Иж-Планета-Спорт» с приваренной «явовской» коляской, вытатуировал на плече танк, а в гараже – за старой «лысой» резиной – держал двуствольный обрез. По правилам, установленным хрен знает когда, и по местному кодексу – никаких стволов и самопалов на данное мероприятие никто не имел право брать. А уж тем более использовать.

Гапонов использовал.

Был он в тот вечер зол, полупьян и вооружён. Непрерывно пил самогон из горла литровой бутылки. Но пьян всё равно оставался «полу», зато злее становился всё отчётливее.

Дрались на футбольном поле за Малоивановкой.

В ту июньскую ночь фащевские ворвались в посёлок на мотоциклах, добивая жалкие остатки местных. Рычали моторы. Местные прятались в яры. Кого ловили, били ногами и прутами. Арматурой и цепями. А потом Василий и Светлана услышали выстрел. Они посмотрели друг на друга. Второй бахнул ещё ближе.

Человеческий вопль. Крики. Где-то недалеко.

Когда бахнул третий, Василий уже бесшумно летел в тени забора к источнику звука.

Гапонов взял обрез на всякий случай. Старый добрый коктейль из водки, тестостерона и плохого настроения сработал в теле Жорика гарантировано, сорвав башню. Планка упала. Шифер съехал. Всякий Случай для обреза наступил.

Гапонов успел убить двоих и ранить с дюжину человек, когда Василий рухнул на него откуда-то сверху. Жорика он обесточил странным для этих мест коротким ударом в шею. Обрез в ту ночь исчез.

А Георгию Гапонову лежать на фащевском кладбище – до Конца Света как минимум.

Запоминающихся драк в этой местности больше никогда не было.

Вот так и жили Добровы. А рядом Никаноровы.

И ждали по «ул. Гмыри, 3» прибавления в семействе. Да не дождались. Умерла Наталья при родах. Оставив Степана одного…

И последнее предшкольное лето Илюхи, три года уже было, как Степан жил бобылём.

Он стал реже общаться с людьми. Даже с соседями. Здоровался издалека. Разговаривали редко. Добровы – Василий и Светлана – уложив Илью, много говорили о соседе, жалели его и Наталью, и дитё их не рождённое… Вздыхали, глядя в сторону далёкого окна, желтеющего в сумерках на соседнем участке. А потом шли мыться перед сном на улицу. Но не в душевую кабину, а на задний двор. Где весь день нагревалась колодезная вода в большой кадке. Здесь они купались летом, уложив сына спать. Раздевались донага, при свете луны обливали друг друга водой из огромного ковша. Василий мягко мылил плечи Светланы, неторопливо опускаясь ниже. Нередко она упиралась ладонями в стену, а он шумно дышал сзади, шлёпая своим лобком об её мокрые ягодицы. А потом долго целовались и мыли с любовью друг друга. Их глаза лучились в темноте. Их тела отражали свет единственного естественного спутника своей планеты. И Это – было красиво. Как может быть проста и красива Любовь. Два организма, притягивающие друг друга не только внешним. Притягивающие друг друга И внешним. Два организма у своего дома, под своим небом.

Это было невероятно красиво. От такого на глаза наворачивались слёзы.

Степану Никанорову – всегда наворачивались.

Он сквозь слёзы смотрел на Это уже третье лето. С удобного места. Сидя на маленькой скамеечке, принесённой с собой. Он приходил сюда каждую ночь. А рано утром смотрел из камышей, как голая Светлана плавает среди клочьев тумана… Три года назад, уже похоронив жену Наталью и пережив самые острые приступы горя, Степан, заскочив к Добровым на минутку и заговорившись, не заметил, как пролетел час… Они говорили о чём-то… Степан вертел в руках коробок спичек (за ним-то собственно и зашёл), опершись плечом о дверной косяк… Василий в телевизоре ковырялся, сняв заднюю крышку… Светлана? Светлана по хозяйству хлопотала: блины пекла, нос Ильюхе вытирала, с мужиками в разговоре участвовала. И тут Степан понял, что последние полчаса провёл не в гостях. Что он  – дома был полчаса. Смотрел на жену свою Наталию. На то, как тесто ловко на блины катает. Как лоб тыльной стороной ладони вытирает. Он смотрел на ладную Наташкину задницу и говорил с соседом Василием, зашедшим в гости, когда

БАЦ!

Понял, что это не Наталья. Не его жена. Жена, но не ему. Он вдруг испытал такую Боль, что поперхнулся словами. Он ушел, оставив в недоумении Добровых: замолчал на полуслове, развернулся и ушёл. Добровы переглянулись. Вздохнули.

Степан ушёл. Ошарашенный, Страдающий, Злой, Плачущий – до утра такой был. Утром рано пошёл на речку и увидел Светлану, выходящую из воды. Обнажённая, она долго отжимала русые волосы свои. Задумчиво расчёсывала их, глядя невидящими глазами в воду. Ушла, накинув платье. А Степан с колотящимся сердцем, чувством стыда и ужаса, со слезами и оттопыренными спереди штанами понял – он опять смотрел на свою Наталью… нет, на Наталью, но как на Светку… Нет… На…

Он совсем запутался. Он ни с кем не хотел говорить на эту тему, да и не с кем было об этом поговорить… Не с Василием же об этом… Не с женщиной же этой… выходящей из воды каждое утро…

Степан нашёл выход. Он разговаривал сам с собой. Сам себя корил. Уговаривал. Спорил. Успокаивал. Ругал себя. Соглашался с собой… Через три года плотного общения с собой он был уверен: Всё, что было – ему приснилось. Всё, что было раньше в смысле. Понятно же, да? А было так: Василий увёл у Степана жену Наталью. С его Степана ребёнком.

Увёл. ВСЁ подстроил. Как именно – непонятно. Но Степан знал, что подстроил. Уверен просто. Хитро всё придумал – всех обманул. Никто ничего не заметил, только Никаноров. «Думал, что самый умный, да?» – Степан в такие моменты улыбался зло. – «Поумней найдутся!»

Увёл у Степана Наталью. Подмешал что-то в еду и увёл. Таблетку гипнозную подмешал обоим и увёл жену. Внушил Степану, что умерла его Наталья и увёл… Это его Светлана умерла! А он не смирился, с тем и таблетку… А Светку в Натальин гроб – и похоронил. А теперь, сука, ещё и улыбается в лицо! Соболезнует…

Но виду Степан не подавал, что всё понял. Делал лицо такое – будто не знает ничего. Тоже улыбаться старался. Когда не получалось улыбаться, уходил быстро. Или издалека здоровался… «Мне бы доказательства!» – думал он. Пробовал писать заявления областному прокурору… Комкал… Бросал в печь… Доказательства бы…

Смотрел по утрам на свою Наталью, выходящую из воды… Ночью – на то, как её пялит чужой… Плакал…

А однажды уехал Василий вечером в город. Утром рано обещался быть. Сел на мотоцикл и уехал. И все домашние дела валились из рук у Степана в тот вечер.

Бросил всё. Умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Побрился. Разделся донага и облил себя из ведра. Надел свежую рубашку. Пошёл к калитке, ведущей в хозяйство Добровых: была такая по обоюдному согласию. Вошёл в дом. Наталья напоила его чаем. Она играла в Светлану – ей этот гад таблетки гипнозные всё ещё подмешивал. Ну а Степану-то не получается подмешивать всё время… Вот Степан-то и понял, что к чему… Наталья, изображая Светлану, кормила Илюху, и Степан от еды не отказался. Потом сидел с ней рядом. Близко-близко. Зная, что гад этот – Вася – хотя бы в этот вечер ей дурману подмешать не сможет. И что хотя бы сегодня она не будет употреблять гадость эту… И может вспомнит… Хоть чуточку…

Он сидел с ней рядом как деревянный, невидяще смотрел в экран телевизора… Чувствовал бедром близость её бедра. Ушёл поздно, засунув руки в карманы, сжимая член в левом кулаке. Сквозь щели в заборе смотрел, как она закрывает сараи. Смотрел, как погасло окно в спальне Ильи: уложила. И смотрел, как она одна, освещённая луной, поливала своё молодое тело водой из ковша. Водой нагретой Солнцем. Смотрел и умирал от Красоты. От Красоты и Любви. Она блестела во тьме загорелым телом. Он видел белые пятна грудей, кусок незагорелой кожи на ягодицах. Он глядел, как она вытерлась большим махровым полотенцем. И как медленно ушла в дом. Он смотрел на её силуэт в окне: она вязала перед телевизором. Видел, как погас свет в спальне.

Свет погас, а он всё стоял и смотрел на это окно. Сквозь приоткрытые створки он видел белеющие занавески. И как зачарованный глядел на них. Глядел, пока время не перевалило за час ночи. Пока постепенно не исчезли все шумы вокруг: голоса людей, тарахтение моторов, мычание коров в деревне.

Лай собак постепенно превратился в сонное ворчание, а потом вовсе исчез.

Молчали животные в сараях, спали сверчки в тот момент, когда Степан решил одним глазком взглянуть на Наталью.

Стояла абсолютная сухая тишина. Ветер недвижимо висел в небе прозрачным парусом. Сам воздух застыл в ту секунду, когда Степан перемахнул забор, разделяющий участки Добровых и Никаноровых.

При полном отсутствии звуков, не слыша шороха собственных шагов и своего дыхания, освещаемый полной луной и отбрасывая густую маслянистую тень, он неслышимо пересёк полсотни метров до окна спальни.

Он смотрел на свою Наталью. Стоял и смотрел. Потом протянул руку через подоконник и погладил её по щеке.

– Просто поцеловать… – шептал он, переступая с подоконника на кровать, —…поцеловать… просто…

Он наклонился и зарылся носом в её волосах. Он почувствовал дрожь в коленях и тихонько прилёг рядом. Прижался отвердевшим членом к её ягодицам. Ещё раз глубоко вдохнул запах её волос.

Свет лунный проникал в окно и ветер ночной еле-еле шевелил белоснежные занавески, когда мать Ильи Светлана улыбаясь во сне, повернулась на другой бок и открыла глаза.

Илью нашли утром. Соседи, из-за бугра которые, прибежали на выстрелы.

Неспокойно было у Василия на душе в ту поездку. Тревожило что-то. Ездил он далеко – аж за областной центр. Сослуживец справку из воинской части привёз по давней просьбе. В два часа ночи Василий, перекинувшись парой слов с командированным майором Ворониным, двинул обратно в Малоивановку. Уже час как рассвело, когда он въехал в свой двор. Стараясь не шуметь (боялся разбудить Светульку), вошёл в дом.

Согласно протоколу Василий Добров произвёл двенадцать выстрелов из обреза в Степана Никанорова, что привело к смерти последнего. Двенадцать раз стрелял он. Шесть раз, в общей сложности, перезарядив оружие. Десять пуль вошли в уже мёртвое тело.

Он перезаряжал и стрелял двенадцать раз, рыдая и воя, как волк, страшно крича в небо над быстрой и мутной рекой. Он видел задушенную жену. Сына, сидящего на полу с кровью, бегущей из ушей. Кровью стекающей по шее, по заплечью, в ложбинку по спине. На пол. Туда же, где лежала пропитанная кровь рубашка Степана. Любимая рубашка в тонкую полоску.

Василий нашёл Степана у реки. Тот стоял на берегу, плакал, обхватив себя за голову и раскачиваясь из стороны в сторону.

Василий убивал Степана два раза: за жену Светлану – любимую – и за то, что с сыном поступил жестоко. Уверенный в этом Василий выстрелил себе в голову и утратил возможность физически существовать на планете Земля, став пищей для других видов жизни.

А между тем слуха Илью лишил сам Илья. Когда он открыл глаза, его мама кричала, отбиваясь от дяди Степана, который зажимал ей рот и чуть не плача бормотал:

– Наталья… Ну успокойся… Ната… Это же я…

Он задушил Светлану. А она всё кричала и кричала. Во всяком случае, в ушах Ильи она продолжала хрипеть и стонать не переставая. Он не мог больше выносить этого. Он схватил вязальные спицы и воткнул в свои уши. И сразу наступила тишина. В этой тишине он видел страшное лицо матери. Страшное лицо дяди Степана. Как в кино иногда показывают: медленно и плавно приблизился к нему шевелящий губами Степан, сорвал с себя рубашку, попытался остановить кровь, бегущую из ушей Ильи. Потом он укусил себя до крови за руку. Стал хлестать себя по щекам. Убежал в ночь, прыгнув в неё прямо с подоконника Добровской спальни.

Так что Илья лишил себя слуха сам. Но об этом знал только сам Илья. Ибо никому он этого не открывал. И пролежав в психиатрических клиниках больше тридцати лет, оставался единственным обладателем этой тайны.

Он не понимал или делал вид, что не понимает языка жестов. Эту азбуку и беззвучный, но действенный способ общения глухих. Он умел писать и читать. Читал много. Всё подряд в больничных библиотеках. Подолгу рассматривал фотографии и репродукции в журналах. На вопрос о потере слуха, писал «не помню» раз тридцать за свою жизнь.

Так, кочуя из лечебницы в лечебницу и не давая никому до себя достучаться, он добрался до клиники в Сватово.

Больница эта была в 12 километрах от областной трассы и 15 километрах от райцентра. Розовый особняк за высоким забором с колючей проволокой. Илье нравилось здесь. Ему было комфортно в четырёхместной палате с тихо помешанными жителями этой страны. Больные были разной комплекции и возраста, но Илье на это было насрать. Ему было насрать на всё. Ему было комфортно не слышать тот мир, в котором жили эти люди.

Он слушал свой мир. Жил в своей собственной галактике.

Галактике, где мама и папа уехали в командировку. А потом (почти) истёрлись из памяти за тридцать три года самосозерцаний.

Его могло заинтересовать одно – очередь работать на огороде за пределами больницы.

Раз в неделю – в течение всего лета, чуточки весны и чуточки осени – можно было покинуть стены и забор с «колючкой» по верху. Можно было если ты – тихий псих. Илья был психом тихим.

Каждую неделю он с нетерпением ждал своей очереди. Своего Дня.

А потом в Дне он ждал тот момент, когда работа уже закончена (работали до обеда) и сейчас будут кормить.

И вот кормят. И ешь, сидя в тени жидкой лесополосы, обжигающий борщ или ледяную окрошку. А потом разрешают около часа поваляться в траве… И вот Этот вот момент Илья любил больше всего.

Улечься на утоптанной траве в тени дикого абрикоса.

Смотреть в небо.

Наблюдать облака.

Чувствовать травинку, упирающуюся в поясницу.

Ощущать, как божья коровка пересекает запястье правой руки с Запада на Восток. И так спать. Спать, пока однажды не разбудит голос:

– Здравствуй, Илья.

Илья открыл глаза. Рядом никого не было. Ближайший человек – санитар, задремавший под дубом, был метрах в десяти.

Илья удивился. Он не слышал ни одного звука извне уже более тридцати лет. Из вне не слышал. Слышал изнутри. Из себя звуки. Рождённые отголосками остаточных брызг памяти. Памяти о таком физическом понятии, как Звук и Акустика. Звуки, рождённые внутри глухого… Как это (?) Что это (?) Илья знал.

И вот голос, Извне:

– Здравствуй, Илья. Я Клещ. Я понимаю, что смешно даже предположить, будто Клещ может разговаривать с Человеком. Но с другой стороны, Я ведь и сам, только когда попал к Тебе в голову, узнал, что Я – Клещ.

«Веду себя сейчас как человек, Который Не Должен Себя Так Вести», – подумал Илья.

– Фу! – сказал Клещ. – Прекрати это!

– Что??? – удивился Илья ещё больше.

– Я тут маленьким сгустком энергии полз по Огромному Круглому Предмету и заполз вдруг в отросток на твоём туловище. Я – Клещ, Илья… А ты думаешь о какой-то ерунде… Хотя Это может для меня Большое Событие… Подумаешь, Клещ влез в голову. Может, тебе, Илья, Клещи каждую неделю в уши заползают…

– Хм… – подумал Илья. – Я не просил заползать.

– Мне уйти?

Илья молчал целую минуту, прежде чем ответил:

– Нет.

– Остаться?

Илья молчал целую минуту. Ответил наконец:

– Да.

Так Илья и Клещ стали Быть Вместе.

***

– Да, доктор, так и есть! Говорят, шо Сварщик – он полностью свихнулся на сварке. Он, говорят, тройной металлический забор вокруг своего дома сварил. Сварил забор. Металлический. А?.. Нормально?.. Сварить (!) Металлический (!) Забор (!) ТРОЙНОЙ (!) Тройным же, каждый же знает, может быть только одеколон. Тройной забор… Сварил… В одеколоне, да?! ХА-ХА-ХА!!!

…Дарья Ильинишна говорит, шо матом ругаться нельзя. Но как по мне, так Сварщик всё равно *бнулся. Он говорит, шо Илья не Чудо (!) Все знают, шо Илья Чудо, а он говорит, шо Нет. Такой дурак!.. Сам варит из металлических заборов чёрт знает шо, а сам про Илью, шо он не Чудо… Дурак… Сварщик говорит, шо Илья из будущего. Шо он робот, который собирал у нас информацию, а теперь просто переместился к себе, в три тыщи тридцатый год обратно. Все над ним смеются доктор, да… Все знают, шо Симонов из второй палаты видел, как Илья ночью засиял весь изнутри и растворился в воздухе искрами… Об этом уже две недели даже на женской половине соседнего корпуса знают… Потому шо все знают, шо на утреннем обходе после огорода в той четверг Ильи уже не было… А все знают, шо с больницы с нашей сбежать нельзя. Потому как закрыто всё на замок. Все двери. И по верху… по забору… проволока с током… И его всё равно бы заметили и споймали… А только так говорят: шо зашёл он в больницу вечером, лёг спать – а с утра его не стало. Нигде. Не нашли его… Ещё Дарья Ильинишна вам говорила доктор, я слышал: