355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олег Горяйнов » Дежурный по континенту » Текст книги (страница 8)
Дежурный по континенту
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:16

Текст книги "Дежурный по континенту"


Автор книги: Олег Горяйнов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 13. Комиссар метит в дамки

Воистину: сдох паразит Октябрь, а дело его живет, думал Фелипе Ольварра. Так, кажется, эта революционная сволочь, эти el pueblo unido, которых якобы jamas sera vencido,[14]14
  – Единый народ не победить никогда! (исп.) – боевой клич маньянских революционеров


[Закрыть]
вопит на своих митингах и партсобраниях…

Единый народ, усмехнулся Фелипе. Единство в голодранстве. Шайка пьяниц, бандитов и вымогателей, давно подтёршаяся всеми этими звучными и красивыми лозунгами. Знаем, знаем. С детства, как говорится, в революционной гуще варимся…

Партнёры, мать их за ногу… Ничего, провернём сделку – и разберёмся с этими партнёрами. Зажмём им los cojones в слесарные тиски и поговорим по душам… о светлом будущем всего человечества. О глобализации поговорим. О социализме. Камарадо Троцкого вспомним. Посмотрим, какое у ихнего социализма будет при этом человеческое лицо.

Куда же, однако, задевался его secretario? Второй день от него ни слуху, ни духу. Как и толку, если честно.

Ну, отзвонился он после визита к комиссару. Ну, сказал, что да, может быть, «Съело Негро» взорвала Макдоналдс. А может, и не «Съело Негро». Может, ещё кто-нибудь. Мало ли придурков в большом городе.

И на черта, получается, этот Хулио ездил к комиссару? Сжёг бензина на полсотни песо?..

Не везло Ольварре на secretariоs. То окажется педерастом, как Зурита, который опозорил его на весь континент. Тот хотя бы был умный. То запойным алкоголиком, как преемник Зуриты Флавио. На место Флавио он долго не мог никого подобрать.

Выбор-то был невелик. По совершенно непонятным для дона Фелипе соображениям выбор был невелик.

Еще двадцать – что двадцать! – десять лет тому назад редкий маньянец не почёл бы за честь получить место secretario у знаменитого хефе. Место secretario, статус приближённого лица, мобильный телефон в кармане и «плимут» для поездок. В прошлом же году двое семиюродных внучатых племянников зятя дона Фелипе, выпускники Национального Автономного Маньянского университета, один, твою мать, – законник, другой – специалист в области какой-то информатики, взяли и отвергли сверхвыгодное предложение хефе.

Он, конечно, вовсе не пост secretario им предлагал, пост этот в то время уже не был вакантен, Хулио его занял, но то, что предлагалось, было достаточно заманчивым вариантом для двух молокососов. А они, засранцы с дипломами, взяли и отвергли предложенное.

Хефе так удивился тогда, что даже не распорядился покарать нахалов. А зря. Размяк, размяк старый контрабандист от спокойной размеренной жизни.

Так и получается, что кроме Хулио что-то пока не усматривается на горизонте подходящих для этого дела кандидатур. Среди sicarios есть, конечно, верные люди, но… как бы это сказать помягче… кабы некоторым из них, да поменять местами голову и головку – произошла бы большая польза для человечества: его суммарный интеллект повысился бы скачкообразно.

Ну ладно, допустим, не все вокруг Дона были сплошные недоумки. Попадались, конечно, среди верных людей сообразительные ребята. Как, к примеру, бригадир sicarios Касильдо. Тот давно уже даёт понять дону Фелипе, что должность бригадира sicarios маленько меньше того, на что он способен. Хотя Касильдо скорее хитрый, чем сообразительный. Но и сообразительный тоже. Да только сообразительность сообразительностью, а бандит остается бандитом, говорят, даже в Африке. Слова «менталитет» дону Фелипе слышать не приходилось, но в том явлении, которое за этим термином прячется, старый мафиози мог с полным основанием считать себя профессором. И он прекрасно понимал, что существо однозначно криминальной ориентации, каковыми, без сомнения, являлись в большинстве своем его sicarios, даже самые смекалистые из них, по меткому выражению одного неизвестного Дону пролетарского писателя, «летать не может».

А яйцеголовые, вроде вышеупомянутых племянников, к хефе на должность не шли. При том, что жалованье им было бы положено раза в три поболе того, что они могли бы найти в гражданских структурах. И почему же, спрашивается, они пренебрегли любезностью Дона?

Зазвонил телефон.

‑ Хефе! – послышался в трубке голос лёгкого на помине Касильдо – бригадира sicarios с нижнего поста на дороге. – Тут некто Ахо Посседа просится к вам в гости.

‑ Кто? – удивился дон Фелипе. – Ахо Посседа? Полицейский комиссар?

‑ Он самый. Говорит, что привёз вам нечто важное.

Что бы это значило? До сих пор ни полицейских, ни каких других государственных чиновников в этой долине нога не ступала. Фелипе Ольварра, как хорошая религия, был напрочь отделен от государства.

‑ Покажи ему дорогу, пусть едет, ‑ приказал озадаченный хефе. – Я встречу его на крыльце.

Через двадцать минут к крыльцу подъехал серый микроавтобус с городским номером. За рулем сидел невозмутимый парень в штатском. Открылась дверь, и на свет божий показался вооруженный ремингтоном Касильдо с каким-то смущённым лицом. За ним спрыгнул на землю комиссар Посседа, тощий, как объявивший голодовку зверь богомол, и, вместо того чтобы отвесить хозяину поклон или произнести подобающие извинения за неожиданный визит, подошел к задним дверям микроавтобуса и распахнул их.

‑ Вот что я вам привёз, дон Фелипе, ‑ сказал он скорбным голосом.

Ольварра долго смотрел в мёртвые лица Хулио и Мануэло, потом велел закрыть дверцы и кивком пригласил комиссара в дом. В кабинете дон Фелипе указал Посседе на кресло напротив себя и достал с полки пузатую бутыль с писко.

‑ Выпьете? – спросил он.

‑ С вашего позволения, чего-нибудь прохладительного запить таблетку, ‑ ответил комиссар.

Ольварра позвонил в колокольчик.

‑ Чего-нибудь прохладительного гостю, ‑ приказал он появившемуся на пороге слуге.

Прохладительное в запотевшем стакане появилось перед комиссаром со скоростью звука. Ольварра тем временем налил себе полстакана виноградной водки и выпил налитое одним глотком.

‑ Кто это сделал? ‑ спросил он.

‑ Их нашли на обочине дороги под Лагос де Морено вчера вечером.

‑ Немного не довезли, ‑ загадочно сказал Ольварра.

‑ Их пытали перед смертью. Ни денег, ни документов не взяли. Значит, это не ограбление.

– Помолчим, ‑ сказал Ольварра.

Хулио, Хулио. Мать твою, кто же тебя так? И что вообще происходит? Война? Но с кем? Неужели это урод Бермудес поднял руку на моих людей? Что он о себе возомнил, подонок?

– Я хотел бы задать вам вопрос, дон Фелипе, – прервал молчание комиссар Посседа.

Ольварра удивленно поднял седые брови. Не успел он осознать потерю, а его уже – гляди-ка! – допрашивают. В собственном, заметим, доме. Ты, комиссар, конечно, сделал хорошее дело, что привёз мне тела ребят, но это не даёт тебе права съезжать с катушек. Где многосложное и витиеватое выражение соболезнований по поводу смерти близкого сотрудника, родственника, между прочим? Где осторожное выяснение состояния здоровья самого Дона? Где? Это что, нынче так стало принято начинать беседу с уважаемыми людьми в стране Маньяне? Если так дальше пойдёт, меня скоро по плечу начнут хлопать, подумал дон Фелипе. Привет, дескать, старый пень, что новенького? Все о'кей?

Святая Мария! Матерь Божья!

Куда катится мир?!.

Куда бы не катился, а легавый есть легавый. Нужно будет снизить бакшиш этому комиссаришке.

Тот, сочтя движение бровей дона Фелипе за позволение начать беседу, принялся чинить допрос:

– Дон Фелипе, зачем вам понадобились эти террористы?..

– Мне?.. – произнёс Дон с крайним неудовольствием. – Террористы?..

Повисла неприятная пауза. Комиссар отхлебнул лимонаду и произнес:

– Дон Фелипе, вы знаете, сколь велико мое уважение к вам…

Наконец-то, чуть было не сказал вслух сеньор Ольварра.

– Ничто не может поколебать и так далее, сами знаете что…

А это уже наглость, подумал дон Фелипе.

– Тем более непонятно, что может связывать одного из самых уважаемых людей в стране Маньяне с какими-то голодранцами, с позволения сказать, революционерами…

– Кто ж вам сказал, что меня с ними что-то связывает, уважаемый комиссар?.. – Ольварра решил держать себя руках и преподать этому полицейскому болвану урок традиционной вежливости.

– Ваш покойный secretario.

– Он так вам прямо и сказал?

Комиссар задумался, будто и впрямь вспоминая, употреблял покойник глагол unir, или не употреблял.

– Когда меня с ними что-то свяжет, солнце закатится и камни возопиют, – сказал Ольварра и посмотрел на часы.

Тут кто-то сказал отчётливо:

– Давно уже закатилось к дьяволу твое солнце, старый пень!

Старик покрылся холодным потом, втянул голову в плечи и уставился на Посседу.

‑ Это вы сейчас сказали? – спросил он комиссара.

‑ Что именно?

‑ Насчет старого пня.

Теперь комиссар уставился на Дона.

‑ Какого пня?

‑ Вот чёрт, ‑ сказал Ольварра, потирая виски. ‑ Уже мерещится всякая херня. Старею. Плохо держу удар.

– Позвольте предложить вам таблеточку андаксина, – сказал комиссар. – Или фенобарбитал, если не боитесь заснуть…

‑ К дьяволу! – Ольварра потянулся за бутылкой. – Это пусть городские придурки жрут всякую химию.

Комиссар выпрямился и поморгал глазами, напоминая себе, что он на службе, и никакие обиды в данный момент неуместны.

– Итак, – сказал он, – я позволил себе задать вам вопрос, уважаемый дон Фелипе.

– Какой же? – спросил дон Фелипе и опрокинул в себя еще полстакана.

– Повторить?

– Сделайте милость, уважаемый комиссар, – сказал дон Фелипе, немного придя в себя и чувствуя уже некоторое раздражение.

‑ Я его немного изменю, с вашего позволения.

‑ Считайте, что мое позволение вами получено.

– Что, уважаемый Дон, было написано на стене того склада в Гуадалахаре по соседству с гаражом, в котором взорвали ваш лимузин?

Ольварра во второй раз уже за этот день с ног до головы покрылся холодным потом.

– Э-э-э… – затянул Дон.

– Напомнить? – сказал комиссар и достал из кармана записную книжку.

– Ничего там не было написано, – сказал Дон, взяв себя в руки. – Нечего мне зачитывать всякую ерунду из своей дурацкой книжки. Мало ли какие слухи могут пустить недоброжелатели в мой адрес… Совершенно была чистая пустая стена, слегка обугленная…

Комиссар достал из записной книжки маленькую фотографию, сделанную «Поляроидом», и нежно протянул ее дону Фелипе.

Повисла пауза. Ольварра сжал и разжал кулачки. А вот это уже не игрушки. Ох, какие это не игрушки. Надо же, я чуть было не решил, что комиссаришка – простой сумасшедший.

– Это что – агенты уголовной полиции сфотографировали? – спросил дон Фелипе, попробовав разыграть сарказм.

– Это было найдено в кармане вашего secretario вместе с остальным документами.

Ольварра взял со стола сигару, откусил кончик и попытался зажечь её, но промахнулся спичкой и едва не опалил себе усы.

– Дон Фелипе, – сказал Посседа.

‑ Да подожди ты, ‑ отмахнулся Ольварра. – Дай осмыслить то, что я от тебя узнал.

Комиссар подождал ровно тридцать секунд, потом заговорил:

– Я вас очень уважаю, поэтому предлагаю вам всё рассказать здесь и мне, а не в другом каком-нибудь месте другому чиновнику, который вас гораздо менее уважает.

– Это что, угроза?

– Ни в коем случае. Я менее всего собираюсь причинять вам неприятности, уважаемый дон Фелипе. Я вас зову в партнёры.

‑ Как? И ты тоже?

‑ А кто ещё?

– А почему ты так нервничаешь, Посседа? – Ольварра зажёг вторую спичку и снова промахнулся ею мимо сигары.

– Я? Вот ещё, – сказал комиссар и уронил фотографию на ковер.

– Что ты хочешь, комиссар? Скажи, наконец, толком.

– Поймать террористов с вашей помощью.

Дон Фелипе удивлённо уставился на него, забыв про сигару.

– Комиссар, за каким дьяволом тебе это нужно? – сказал он. – Ты, может, хороший парень, комиссар, честный и храбрый, но это не твой уровень, клянусь маньянским гимном. Ты, комиссар, мелкая полицейская сошка. Твой уровень – казённый кошт, да изредка тысчонка-другая от меня, благодетеля и отца родного…

‑ Уже не тысчонка, ‑ сказал комиссар и с проворностью игуаны сожрал какую-то розовую таблетку.

‑ Что? – переспросил Ольварра.

‑ Тысчонкой они от меня не отделаются.

‑ Кто?

‑ Norteamericаnos. Предлагаю взять вас в долю.

Ольварра вытаращил глаза.

‑ На нашем гербе изображен орёл, который разрывает змею, сидящую на кактусе, ‑ продолжал комиссар. – Эту аллюзию можно понимать по-разному. Часто оказывается так, что в роли змеи выступает цвет нации – предприимчивые и трудолюбивые люди, наживающие богатство своим горбом. А коварный и жестокий орёл – это террористы, вырывающие у них из глотки последний кусок. А кактус – это государство, представителем которого я в данный момент являюсь. Почему бы змее иногда не опереться о кактус и не дать отпор орлу?

Ольварра почесал над носом, потом вдруг рассмеялся и сказал:

– Ты мне начинаешь нравиться, комиссар. Поц ты, конечно. Но оборотистый. Возможно, мы с тобой и поиграем когда-нибудь в одной команде. Только не думай, что тебе будет позволено напирать на меня. Если ты решишь когда-нибудь, что ты – капитан команды, а я – третий запасной, я добавлю тебе еще один рот – под подбородком – и заставлю улыбаться обоими. Ну, спрашивай, что ты там жаждал узнать.

– Так что же, досточтимый Дон, хотели от вас террористы? – просил Посседа и неожиданно улыбнулся какой-то кривой улыбкой.

‑ Что хотели от меня террористы – это не твое собачье дело, комиссар.

‑ Тогда подскажите, как мне найти место, где прячутся эти террористы, ‑ сказал Посседа, продолжая улыбаться.

Пока только одним ртом из двух возможных.

Глава 14. Ещё один очевидец

Это было дьявольски опасно, и всё же Агата, то есть Габриэла, снова превратившаяся в Агату, облазила весь парк аттракционов из конца в конец. Она была одна-одинешенька на всём белом свете, и никому не могла поручить сделать это за себя. Мигель не убил её с одним условием: она должна была в самые кратчайшие сроки выяснить, что за товар обещал поставить покойник Октябрь дону Фелипе Ольварре взамен десяти миллионов долларов задатка. Агата ездила с Октябрём на переговоры, которые сорвались по её же вине, стало быть, кому же, как не ей поручить отыскать концы? Чтобы она сдуру не выкинула чего-нибудь, за ней издалека присматривал Хуан. Но чувства безопасности его присутствие в неё не вселяло: вмешиваться, случись чего, ему Мигель запретил. Он должен был только отзвониться, а выкарабкиваться из возможных неприятностей Агате предстояло самой.

Прошло три недели с того дня, как её рисованный портрет показали по всем телеканалам. Ни один профессионал, мало-мальски знакомый с правилами конспирации, её поступок бы не одобрил. Но надо же было откуда-то начинать. И она начала с Чапультепека.

Чтобы уменьшить вероятность быть узнанной, она оделась на этот раз в чёрное, как сельская замужняя маньянка, волосы и простреленное ухо прибрала под косынку, кобуру с револьвером прицепила на три дюйма выше левого колена с внутренней стороны бедра, в руки взяла молитвенник. Была вначале мысль позаимствовать где-нибудь детскую коляску и прикинуться мамашей. Мамаша гуляла бы своего младенца, а приближаясь к группам толкующих о чём-либо служащих, начинала бы ему гугукать и ворошить пелёнки. А под пелёнками – станковый пулемет, пошутила она несмешно. С одной стороны, на мать с младенцем вообще никто не обращает внимания, но с другой стороны… с другой стороны ей этого делать почему-то не захотелось.

Первый разговор, непосредственно касающийся её, она подслушала в кафе-павильоне, пустом по случаю буднего дня и утреннего времени. Два официанта вспоминали стрельбу трёхнедельной давности и эмоционально дискутировали с чёрным барменом по поводу того, какого несчастья великому Октябрю Гальвесу Морене понадобилось искать в их парке аттракционов. Один официант утверждал, что стреляла друг в друга русская мафия, а Октябрь здесь вовсе не при чём, он просто мимо проходил. Другой говорил, что norteamericanos, уничтожив своих террористов, наводнили своими оставшимися без дела войсками не только Ирак, но и Маньяну, и эти войска выдавили маньянских террористов из укромных местечек в горах, где те отсиживались. Вот и вынуждены несчастные террористы теперь бродить по городам, нарываясь на пули. Чёрный бармен всё это называл чушью, потому что после терактов в Нью-Йорке весь терроризм закончился – те, кто этим небожеским делом занимались, вернулись к мирной жизни, потому что правительство их негласно простило. Кроме Октября, которому мирная жизнь не полагалась. Вот он и поплатился за свою строптивость.

Ничуть не продвинувшись в сборе информации, Агата вышла из кафе и побрела по парку. Спустя пару часов она решила, что ошиблась в своем маскараде: никто к ней не клеился, принимая, как и следовало ожидать, за замужнюю даму из сельской местности. Более того, встречаясь с нею взглядом, попадавшиеся навстречу мужчины отводили глаза: не дай бог, где-нибудь под ближайшим кустом сидит ревнивый муж из крестьян с кулаками каждый весом в кинтал. Нет, пожалуй, в этом обличье она тут ни черта не нароет. Ладно, рискнём. Она зашла в женский туалет – переодеться в свои обычные джинсы и рубашку. Чёрные волосы все же спрятала под цветастой банданой.

В женском туалете уборщица клялась какой-то Амаранте, сидевшей в кабинке за фанерной дверью, что нехристи целились в инкассатора банка Credito de Mаñana, расположенного прямо за парком, того самого, которого потом по ошибке арестовали, а в diplomato ruso попали железной пулькой по чистой случайности. Амаранта кряхтела из-за фанерной дверки и, в свою очередь, клялась уборщице, что не только не ставит под сомнение слова собеседницы, но и сама своими глазами видела того самого сеньора с саквояжем, мелкой рысью улепётывающего через парк в сторону банка сразу после стрельбы и спрятавшегося там за стеклянными вращающимися дверями. Это уже было кое-что. Агата сунула руки под рукомойник и прислушалась.

Уборщица с некоторой ядовитостью и даже с некоторым торжеством попытала Амаранту, зачем сеньору с саквояжем было улепётывать через парк в сторону банка, если его в конце концов арестовали в устричном баре Хосе Аранго, который от места убийства – аккурат в противоположной стороне, а кроме того, когда его выводили в наручниках из бара, никакого саквояжа при нём не было. Амаранта надолго задумалась, а потом ответила из кабинки, что, возможно, он сбегал в банк, сдал саквояж с деньгами кассиру, от греха подальше, а потом зашёл в устричный бар выпить пива и съесть пару креветок, которые у старого Хосе, конечно, не самого высокого качества, но иногда можно снизойти и до них. Правда, добавила она, тогда бы он ей попался на обратном пути через парк, а он не попался.

А вот у нас в деревне тоже был случай, сказала им Агата, по-деревенски растягивая слова. Один цыган украл у старосты Алонсо Бахамонде золотой перстень с надписью: Ab incunabulis ad infinitum и понес его…

Нет, этот был не цыган, из кабинки перебила её Амаранта. Очень прилично одетый, несмотря на жару, господин. В костюме с галстуком, и это когда солнце печёт так, что хоть догола раздевайся, прости Господи… Чего?! Уборщица возмутилась. Ври да не завирайся, Амаранта. Какой костюм, какой галстук? Парень был в белой рубашке и мокрый от пота, как курёнок. Или, скажешь, он вместе с саквояжем сдал в банк костюм и галстук?..

Ну, во-первых, не парень, ответила Амаранта. Не парень, а лысый сеньор средних лет. Как бы не лысый, воскликнула уборщица. У него волос на голове больше, чем у тебя на сиськах, а сиськи твои – знаменитые на всю Маньяну…

Так вот тот цыган, продолжала Агата, растягивая слова, ну, тот, что спёр у Алонсо Бахамонде золотой перстень, понёс этот перстень в банк, где шурин самого Алонсы как раз работал инкассатором…

Значит, это был не инкассатор, закричала Амаранта из своей кабинки. Инкассатор был лысый и бежал с саквояжем денег через парк по диагонали. То есть как раз к банку. А волосатый был не инкассатор, а просто не пойми кто. Какой-нибудь пьяница, поскольку приличные маньянцы к Хосе Аранго не ходят. А может, и лысый был не инкассатор, задумчиво произнесла уборщица. Может, он тоже не пойми кто. Хотя перед не пойми кем двери банка бы не распахивали во всю ширь.

Через пятнадцать минут Агата сидела в устричном баре Хосе Аранго. Еще через полчаса она знала во всех подробностях о поспешном аресте русского дипломата и – покамест без подробностей – о загадочной гибели полицейского, арестовавшего его, Пабло Карреры. Вместе с лысым сеньором-саквояжником, мелкой рысью улепётывающим через парк, это уже был какой-никакой, а улов. Но связать воедино все нити никак не получалось.

Да, они шли сюда встречаться с каким-то нужным и важным человеком. Да, она стреляла и убила шпика, следившего за ними. Потом ей дали по морде за то, что убитый шпик оказался diplomato ruso. Потом, в горах, она ещё кого-то убила, а тот, кого она убила, в свою очередь, убил Октября и ранил её в ухо. Потом за ней прилетели на вертолете её отец, который перед этим втихаря снарядил её маячком, и какой-то гринго. Потом она встретила Ивана, и Революция отошла на второй план. Потом Ивана убили, и Революция опять заняла его место. Или на заняла? Или не убили?

Итак, был какой-то лысый с саквояжем, которого так взволновала стрельба, что он побежал в сторону банка. Что в саквояже – неизвестно. Возможно, деньги. Недаром перед ним услужливо распахнулись стеклянные двери банка. Возможно, что это и есть тот самый «важный и нужный для нашего дела» человек, с которым собирался встретиться Октябрь. Возможно, он нёс Октябрю деньги для «Съело Негро» и, услышав стрельбу, от греха подальше, действительно помчался в банк, абонировал там сейф и положил туда деньги. С миллионом натяжек, но можно допустить и такое.

Еще какой-то волосатый, которого арестовали в этом баре. Кто таков? Вероятно, с его слов за ней и Октябрём и устроили погоню. Стало быть, свидетель. Редкий экземпляр человеческой породы. Редкий, но всё ещё встречающийся. Редкий, потому что мало живущий. Казалось бы – живи, радуйся… нет, не хочет. Ну, что ж. Его дело. Хотя этому рациональное объяснение подобрать можно, и вполне. То есть существованию этого субъекта рациональное объяснение подобрать трудно, а краткости этого существования – вполне.

Остается надеяться, что его спрятали куда-нибудь подальше, как важного свидетеля, а то вот бы была радость на него вдруг наткнуться!

Труднее объяснить таинственную гибель арестовавшего его полицейского. Этого-то за что? Узнал что-то лишнее при аресте? А что лишнее? Как выглядит Агата? Так это вся Маньяна узнала, когда её портрет показали по телевизору. Кто же его тогда ликвидировал? Уж не Мигель ли Эстрада? Не кривоногий ли, сиволапый, сопящий и воняющий чесноком Михелито? Ну, нет. Это уже фантастика. Сон в душную ночь после жирного ужина.

Нужно позвонить в банк, спросить, открыты ли они по воскресеньям и можно ли абонировать там сейф. А можно и не звонить. Можно туда зайти и самой спросить.

Так она и сделала.

В банке было пусто. Она взяла какой-то бланк, достала ручку и присела за столик рядом с молодым усатым охранником в форменной рубашке.

‑ Говорят, тут у вас в парке какая-то стрельба была три недели назад? – спросила она, делая вид, что пишет на бланке какие-то цифры.

‑ Вся Маньяна об этом только и говорит, ‑ горделиво сказал охранник.

‑ Сейчас в кафе-павильоне, которое вон там, слышала разговор. Один говорит, что это русская мафия друг в друга стреляла, другой – что каких-то инкассаторов замочили…

‑ А что ты делаешь сегодня вечером, крошка? – спросил охранник и плотоядно облизнулся.

‑ Буду готовиться к экзаменам в университете, если духота спадет.

‑ А если не спадет?

‑ Тогда не знаю. Когда душно, у меня голова ничего не соображает.

‑ У меня сейчас будет обеденный перерыв. Может, выпьем кофе?

‑ Отчего же не выпить кофе с таким симпатичным парнем? Знаешь, я всегда тащилась от униформы.

Охранник выпятил грудь колесом и потрусил доложиться напарнику, что уходит на обед. Агата скомкала исчерканный бланк и выбросила его в урну.

‑ А где же твой пистолет? – спросила она, когда они вышли из банка.

‑ Сдал. Нам не положено выходить с оружием за пределы…

‑ Жалко. Я балдею от оружия, от стрельбы, всего такого…

‑ У моих родителей ферма под Качукой. Если хочешь, в выходные съездим туда, постреляем по банкам…

‑ Какой ты быстрый! Мы даже еще не познакомились.

‑ Это поправимо. Меня зовут…

‑ Страшно было, когда стреляли? – перебила его Агата. Меньше всего на свете ей было сейчас интересно, как зовут этого придурка.

‑ Мне? Вот уж нет! Я вообще ничего не боюсь.

‑ Но другие-то напугались.

‑ Да, переполох был приличный.

‑ Говорят, люди к вам забегали, прятались от стрельбы. Уборщица в этом кафе как раз рассказывала, что её какой-то лысый с саквояжем с ног сбил, когда помчался в банк. Со страху ничего не видел, говорит.

‑ Тише! – прошипел её кавалер и оглянулся по сторонам.

‑ Что такое? – она тоже оглянулась по сторонам, но никого, кроме пары мамаш с колясками и грязного бомжа, жравшего под кипарисом какую-то дрянь из пакета, не увидела.

‑ Это был… Впрочем, ладно.

‑ Ага, врёшь, значит, что ничего не боишься?

‑ Я и не боюсь, просто о таких людях вслух говорить не принято…

‑ Понимаю. Правительственный чиновник?

‑ Бери выше. Это был сеньор Лопес.

‑ Ну, Лопес. И что? Не президент же Фокс?

‑ Этот Лопес… ‑ охранник опять оглянулся по сторонам.

Агата почувствовала, что теряет терпение. Ей даже почудилось, будто кобура на щиколотке, в которой томился без дела верный «Agent» калибра.22 с двухдюймовым стволом, сама собой шевельнулась – напомнила хозяйке о своем существовании.

‑ Да что это за Лопес такой страшный? – Она засмеялась. ‑ Чем он тебя так напугал?

‑ Он банкир самого Фелипе Ольварры! – прошептал охранник. – Только не проболтайся никому.

‑ Можно подумать, что это имя мне о чём-то говорит.

‑ Хорошо вам, студентам, ‑ вздохнул охранник с завистью. – Можно спокойно себе читать книжки и даже не знать, кто у нас в стране Маньяне главный мафиози…

‑ Да, действительно, как-то я двадцать лет прожила без этого знания, и ещё проживу как минимум столько же…

‑ Он один раз сам заходил в наш банк, ‑ сказал охранник мечтательным голосом. ‑ Я ему дверь открывал. Он мне сказал: «Спасибо, сынок». Представляешь?

‑ Круто, ‑ сказала Агата.

‑ И знаешь что? Только это совсем страшная тайна. Ольварра был здесь в тот день. Я сам его видел. Своими глазами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю