Текст книги "На Памире"
Автор книги: Окмир Агаханянц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)
– Не будет. Он хороший, умный.
– Значит, ишан не умный и не хороший?
Шамир вздохнул, кинул под язык «насвор», начал объяснять. Агрономов теперь много. Учителей тоже. Много ученых стало. Даже дети ученые – читают и пишут. А тогда один ишан книги читал. Много знал. И какой бы он ни был, он был ишан. И все жили по его закону. Теперь шпана нет. Закон другой. Тогда конюх только стремя ишану держал, а теперь пенсию Шамиру дают. Тогда была одна жизнь, теперь совсем другая. Вот в той жизни ишан был самый ученый, самый богатый, самый большой человек. А сейчас мой сын машину сам водит. Разве можно сравнивать?
Кажется, я понял Шамира правильно.
Потом мы пили у меня дома чай. Руки Шамира, черные, узловатые, с вздувшимися венами, ловко держали пиалу. Чаепитие – это ритуал. Чем дороже гость, тем меньше чаю наливают ему в пиалу. Зато подливают чаще. Это чтобы дольше гость не уходил, чтобы продолжительнее была неторопливая беседа. Шамиру я наливал чай на самое донышко. Уже совсем стемнело, но мы находили о чем поговорить. Шамир рассказывал о военном враче Станишевском, который вылечил его от какой-то страшной болезни, какой именно – я не понял. О геологе Клунникове, который весь Памир исходил пешком. О молодом Гурском. Эта часть разговора меня очень заинтересовала: любопытно все-таки узнать что-то о своем начальстве.
Рассказ был об одной детали, которой я не знал. Она касалась системы отсчета времени. Дело в том, что в старину дехканин начинал работу с восходом солнца. Дашт, на котором расположен сад, окружен горами. С востока – отвесные скалы Шугнанского хребта, с запада – горы Ишкашимского хребта, с севера – Рушанского. Сад находится как бы в яме. И солнце там летом появляется из-за Шугнанского хребта только часам к десяти утра. Вот рабочие, пользуясь старым отсчетом времени, только с десяти и начинали работу. Гурский велел им начинать в восемь утра, но часов ни у кого в те времена не было, и работу упорно начинали только с солнцем, в десять. А весной и осенью и того позже. Тогда Гурский придумал выход из положения. Он подвесил на видном месте кусок рельса и сказал, что работа будет начинаться через час после боя. Утром раздавался звон. Его было слышно далеко окрест. Народ собирался. Через час снова били в рельс. Это означало начало рабочего дня. По такому же сигналу и обедали, и кончали работу. Постепенно привыкли. Теперь у всех есть часы, но гонг еще долго звучал над даштом. Я еще застал его. Но историю о том, как гонг выдержал конкуренцию с солнцем и помог укрепить производственную дисциплину, я услышал впервые.
НА ПАМИРСКИХ ТРАКТАХ
На Памир ведут два тракта: Ош – Хорог и Душанбе – Хорог. Первый – более оживленный. Длина его 728 километров. Второй короче – 536 километров, но он идет через перевал Хабурабат, свободный от снега всего полгода. Поэтому он менее популярен. А по трассе Ош – Хорог иногда можно ездить круглый год. Впрочем, смотря какой год выдастся…
Оба эти тракта мне отлично знакомы. Хотя наша полевая работа обычно идет вдалеке от дорог, по тому и другому пути я ездил многие десятки раз. Знаю каждый поворот, представляю себе встречные пейзажи с видом в ту и другую сторону так, будто сейчас их вижу. Эти тракты, пользуясь литературным штампом, – артерии, питающие Памир. День и ночь идут по ним машины. Помню времена, когда по трактам ползли «газики» и «Урал-ЗИСы» – старые грузовики с деревянными кабинами. Поездка в один конец тогда длилась около недели. Полотно дороги скверное. Шоферская тоска была выражена в стихах, выбитых на скале:
От Оша и до Хорога
Все трясучая дорога.
А ниже была приписка краской:
От Хорога до Оша
Тоже тряска хороша.
Теперь этих надписей нет: при расширении дороги скалы взорваны. Да и полотно дороги расширилось и значительно улучшилось, местами даже асфальт положен. И летят по трактам теперь «голубые корабли» – ЗИЛы сто тридцатые. Два дня туда, два обратно. Быстро.
Каждый воспринимает знакомую дорогу по-своему. Я воспринимаю каждый отрезок дороги, вспоминая шофера, с которым ехал тут или там впервые. Или какие-нибудь запоминающиеся обстоятельства. Именно шофера вспоминаю сначала, а обстоятельства после. Потому, наверное, что, если бы не водитель, не его мастерство, умение, опыт, некому было бы вспоминать – такие бывали обстоятельства.
Для меня памирский шофер – всегда личность, всегда индивидуальность. Разные они все. И не ангелы. Бывают среди них стяжатели, что греха таить. Встречались и пьяные за рулем: здесь автоинспекция далеко. Но я ни разу не видел таких, которые проехали бы мимо при поломке, не вытянули бы сползшую под откос незнакомую машину, не поделились бы горючим, не уступили бы безопасную сторону дороги машине, водитель которой боится высоты. Без этого кодекса жизнь на горных трактах была бы невозможна. Я знаю людей, расценивающих памирских водителей как пилотов. Преувеличение, но все-таки… Видели бы вы, как встречают первые машины в Хороге, когда открывается дорога и начинается завоз! Эти первые машины пробились через снежные заносы, через снесенные лавинами участки трассы, через селевые потоки. Водители мерзли, грызли оледеневшие консервы, ночевали в кабинах, свернувшись калачиком, недосыпали. Машины тянули друг друга тросами. Их заносило юзом на обледеневшем полотне над пропастью. Они лезли в ледяную воду на переправах при снятом предварительно с вентилятора ремне, чтобы мотор не залило водой. Да что там говорить! Нет пока гимна памирскому водителю. А надо бы. Он, рыцарь сумасшедшего тракта, достоин гимна.
…Голубые ЗИЛы быстро обгоняют наш ГАЗ-51. Большая, тяжелая машина нам ни к чему, а на своем «газике» мы можем пройти по любой колее. Но на тракте мы явно прогадываем. И выглядим анахронизмом. Ямин Замиров, наш шофер ветеран, вроде бы даже стесняется своей машины. Когда его обходят ЗИЛы, он покорно прижимает «газик» к краю дороги, пропускает вперед сверкающие эмалью машины и вздыхает. Потом оборачивается ко мне, улыбается и смущенно говорит: «Подышим пылью, а?»
«Газик» натужно урчит на последнем подъеме к перевалу Хабурабат. Справа уже виднеется домик метеостанции. Выезжаем на перевал. Высота невелика – около 3300 метров. Но место это влажное, оттого и снега здесь скапливается много. Вниз покатили бойко. Ямин цовеселел. Потом дорога резко пошла серпантинами вниз но скалистому склону. На одном из поворотов показалась скала, отвесно стоявшая у самого края полотна. На скале краской выведено в рамке:
Сергей Луков
поехал прямо
1964
Ямин замедлил ход и вздохнул. Я глянул: куда это «прямо»? Прямо была пустота. Лента дороги уходила влево. Слева же распутывались ее серпантины. А «прямо», за скалой, шел отвес. Белая ленточка реки Обихумбоу виднелась на глубине более полукилометра. Задремал, видно, Сергей Луков. Или рулевое управление отказало. Или разогнал машину лихо, не успел отреагировать на крутой поворот. Как бы там ни было – нет Сергея Лукова на свете. Осталась только выразительная надпись на скале: «Луков поехал прямо…» Напоминание и предостережение. И памятник Лукову.
Я спросил Ямина, знал ли он Лукова. Ямин не знал. Когда мы отъехали уже порядочно от скалы, Ямин снова повеселел. А я все думал о скале и надписи. По горным трактам много разных памятников погибшим водителям: где надпись на скале, где бетонная пирамидка, а у перевала Зардолю, у шоссе, что ведет в Нурек, в цемент вмазана баранка разбившейся машины. Но чаще всего память людская служит памятником. Едешь где-нибудь, а водитель и говорит: «Здесь Андрей разбился…», «Там Броимшо поворот проспал…» И расскажет об Андрее и Броимшо. Такие вот памятники чаще…
Ах, романтика дальних дорог! Ямщики седой старины с их страстями и тягучими песнями, под стать длинным российским дорогам. Бывалые моряки, пахнущие ветром дальних стран, веселые и уверенные в себе. Мужественные пилоты. За прищуром их спокойных глаз прячутся тайны, о которых не положено знать пассажирам. Все они романтичны, все воспеты. А памирский шофер? Разве меньше романтики в его опасном труде? Он и мужествен, и спокоен, и уверен в себе, и весел.
Веселый водитель на Памирском тракте – это стереотип. Легче всего здесь остановить попутную машину, подняв большой палец и хохоча. Тогда, как бы ни спешил водитель, зашипят тормоза и из кабины высунется лицо с ожидающим выражением: «Анекдот? Давай садись скорей!»
За два с лишним десятка лет я хорошо узнал многих памирских шоферов. Со старейшим водителем тракта Порфирием Павловичем я как-то двое суток мерз на подходах к перевалу Талдык, неожиданно закрывшемуся из-за чудовищного снегопада. Тулуп малорослого дяди Порфирия укрывал пас двоих, а его рассказы о первых годах жизни на тракте могли составить целый роман.
…С лихим водителем Петром Синяевым очень-то не разговоришься. Другие боятся заснуть, а он сразу предупреждает: «Спи, на меня это не действует». Оказывается, Синяев выработал у себя редкую способность полностью лишаться сна за рулем. Зато когда он добирается до настоящего ночлега, его из пушки не разбудишь. А за баранкой он, по его уверениям, может трое суток просидеть без малейшей охоты вздремнуть. Говорит, это у него после одного случая такой талант прорезался. Какого случая – не рассказывает.
Как-то я забыл в кабине одной попутной машины горные ботинки: на подъезде к Ошу жарко стало в кабине, скинул их, надел тапочки, а выходя, забыл. Бывает… И шофер был незнакомый. И сошел я на въезде в город, и шофер не мог знать, куда я поеду дальше. Хватился я лишь к вечеру, когда Синяев привез мне ботинки. Сказал: по описанию водителя догадался, что это я ехал.
– А как догадался-то?
– Да, говорит, у Чечектов сел. С бородой. Кому же быть?
…Алеша Сушков – старый друг. Тоже водитель. Я знаю его лет двадцать. Сейчас он так же подвижен и весел, хотя в весе и прибавил. Алеша – философ. У него свой взгляд на жизнь вообще и на свою работу в частности. Особенностью этого взгляда можно считать удивительную чуткость в разделении хорошего и плохого в самой запутанной коллизии. Основной тезис Сушкова – «жизнь должна быть справедливой». Алеша удивительно легко идет на потерю заработка. То полдня помогает кому-то ремонтировать ставшую на тракте машину, то больного везет, хотя для этого нужно повернуть обратно. Сушков – маэстро. Утверждает, что свое всегда заработает.
…Алимджан Джурабаев толст, уютен и весел. Он за рулем с войны. Отец многочисленного семейства. Старшие дети уже работают, младшее дитя, десятое по счету, грудное. Алпмджана этот семейный статут вполне устраивает. Когда удивляются его многодетности, он только похохатывает. Зато с Алимджаном можно ехать спокойно. Не только потому, что он опытный водитель, а главным образом из-за этой вот многодетности. Едет быстро, но осторожно. Говорит, что риска не любит: очень уж много народу ждет его дома. В 1972 году при встрече Алимджан долго расспрашивал о здоровье, отвечал на вопросы о своем семействе, а потом не выдержал, достал из бумажника орденскую книжку. Показал: новенькая. Засмущался, пошутил: «У жены уже есть орден за детей, теперь я ее догнал». Расхохотался.
…К концу полевого сезона Хорог становится похожим на Клондайк, с детства знакомый по рассказам Джека Лондона. Гостиница забита отъезжающими геологами, археологами, ботаниками, почвоведами. Геологи численно преобладают. Все ждут летной погоды. А ее все нет. Запись на билеты все помнят наизусть. А погоды нет. Снег на горах с каждым днем тает все меньше, полоса нерастаявшего снега на склонах неумолимо снижается. А погоды все нет. Прибывают новые партии. Гостиница трещит по швам, ресторан похож на конвейер: кормят в очередь. А погоды нет. Пошла вторая неделя ожидания, но облака плотно забили трассу.
Наконец терпение лопается. С вечера геологи утеплили фургон машины кошмами, пригласили меня ехать с ними. Я заколебался: моя очередь на самолет одна из первых. Уедем, а вдруг погода откроется – обидно будет трястись по тракту и глядеть вслед пролетающим самолетам. А с другой стороны, нелетная погода может еще с месяц продержаться. Тогда и на машине не вырвешься. Соглашаюсь.
Выехали рано утром. Машину ребята оборудовали удобно: можно сидеть, можно и лежать. Кошмы защищают от холода. Тепло. Сначала ехали шумно, пели прощальную геологическую:
В дорогу! В дорогу!
Осталось нам немного
Скитаться по вершинам,
Ущельям, долинам.
Потом петь притомились. Стали разговаривать. Но фургон громыхал, пыль лезла в горло. Охрипли. Стали закусывать. Это занятие тоже ненадолго. Заскучали. Утешало лишь то, что облака забили Пянджское ущелье, погода была явно нелетной, а мы двигались к цели. Гостиничный быт всем осточертел. Наконец кто-то предложил расчехлить фургон. Жаль было потраченных на утепление трудов, но стало светло, засвистел в ушах встречный ветер, открылся обзор. Все оделись потеплее, повеселели, оживились. Началась дискуссия по поводу разломов, интрузий и свит. Тема неисчерпаемая. Ее хватило до Душанбе.
Перевал Хабурабат был в снегу. Бульдозеры расчищали дорогу. Местами машину брал на буксир трактор и перетаскивал через снежную толщу. Похоже было, что перевал вот-вот закроется окончательно: снег продолжал валить. Машины гремели цепями, натянутыми на баллоны. Дорожники выбивались из сил. Их покрасневшие глаза свидетельствовали о том, что спать им давно не приходилось. Ревели сигналы. На подходе к перевалу вытянулась очередь машин километра на два. Жгли костры из старых покрышек, промасленной ветоши и засохших дудок камоля. Водители нервничали: успеем ли проскочить? Кто-то из водителей-хорожан решил возвращаться: проскочишь перевал, а обратно домой как? Разворачиваться на узкой дороге было трудно. Столпотворение усилилось. Кто-то говорил, что за перевалом дорога ниже снега скользкая, один бензовоз уже ушел вниз, но водитель выпрыгнул. Верили и не верили.
Ночью вместо сна пришла тяжелая дрема. Холодно. Кругом стоял гвалт от криков и сигналов. Машина то трогалась с места, продвигаясь в очереди, то снова останавливалась. Мотор не глушили, чтобы на морозе не лопнул радиатор. Временами выскакивали из кузова и бегали вокруг машины, пытаясь согреться.
Наша очередь подошла лишь к полудню. Трактор дернул машину и поволок ее через снег на буксире. Колеса буксовали, но трактор тянул надежно. Через полкилометра мы оказались на хорошем грунте. Пока наш водитель отцеплял буксирный трос, тракторист спал. Потом мы ехали уже самостоятельно. Слева внизу виднелся лежащий вверх колесами бензовоз. Не врали, значит…
После еще одного ночлега мы быстрыми темпами стали приближаться к дому. Начался «стриптиз». Сначала раздели фургон, заново утепленный у перевала. Потом, по мере спуска, понемногу раздевались сами. Над Гиссарской долиной сияло теплое среднеазиатское осеннее солнце. На хлопковых полях было полно народа: убирали урожай. На подъезде к Душанбе водитель стал отмывать машину, чтобы не раздражать столичную автоинспекцию. Мы тоже пытались отмыть в арыке дорожную пыль. Вид у нас был, надо прямо сказать, не блестящий. Лица облупленные, коричневые, обросшие…
В Душанбе, когда машина встала у светофора, какая-то девушка глянула на нас, рассмеялась и спросила:
– Откуда вы такие? С хлопка, что ли?
– Нет, мы с Памира.
1973 г.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Новая книга известного исследователя Памира доктора географических наук О. Е. Агаханянца интересна своей многогранной информативностью. Читатель вместе с автором совершает увлекательные путешествия по Южному и Центральному Таджикистану и Горно-Бадахшанской автономной области. Автор имеет солидный опыт экспедиционных работ в горах, поэтому описания отдельных интересных маршрутов: к печально знаменитому Саровскому озеру, по Пянджу и Шахдаре, Обихингоу и Гунту, на редкое месторождение лазурита и по высокогорьям Памира – подкупают жизненностью и правдивостью изображаемых ситуаций и вместе с тем дают образное представление об этих местах.
Естественно, что значительное место в книге занимает ботаника. Интересы автора как ботаника очень разнообразны. Это и вопросы типологии, и влияние рельефа на распределение растений и растительности, и изменение растительного покрова в прошлом в связи с геологическими и климатическими причинами, миграции, зарастание осыпей и скал и многое другое. Все они в той или иной мере отражены в повествовании, достаточно полно характеризуя и современную проблематику «горной» ботаники, и нелегкие условия труда полевого исследователя. Очень живо и образно пишет автор о первых годах своей работы по картированию пастбищ в Центральном Таджикистане, работы, которая на долгие годы связала его с исследованием растительного покрова Памира.
Теплом проникнуты те строки книги, в которых О. Е. Агаханянц говорит о своих коллегах-ботаниках – А. В. Гурском, К. В. Станюковиче, М. Л. Запрягаеве. Мы находим в книге имена многих других ученых, работы которых связаны с исследованием Памиро-Алая: В. Ф. Ошанина, ботаников А. Э. Регеля, В. И. Липского, О. А. и Б. А. Федченко, С. И. Коржинского, И. И. Вавилова, географов и геологов Г. Е. Грум-Гржимайло, И. В. Мушкетова, Н. Л. Корженевского, Д. В. Наливкина и других.
Большое внимание уделено в книге технике полевых ботанических исследований. Здесь описаны и методы сплошного геоботанического картирования, и анализ высотной поясности, и поиск эндемичных видов, и определение возраста растений по годичным кольцам, и выяснение причины безлесья горных долин, и сбор гербария, и многое другое.
Очень удачным, на мой взгляд, является один из разделов книги, названный автором «Проблемы, вопросы, проблемы…». В нем автор попытался в популярной форме отразить путь и логику научного поиска, ход анализа и сопоставления различных фактов, ведущих к установлению закономерностей природных явлений. К этому разделу примыкает по своей идейной направленности и «Рассказ о научной честности», где ставится вопрос об этике ученого. Надо сказать, что все содержание книги проникнуто духом исследования, почти каждое упоминание какого-либо растения или характеристика растительного сообщества являются не просто фоном путешествия, а служат толчком для развития гипотезы или фактом для подкрепления сложившихся научных представлений. Легко и вместе с тем профессионально точно рассказывает автор о сложностях, возникающих при расчленении растительности гор Средней Азии на типы («Начало», «От ореха к снежному человеку»), излагает проблему современного безлесья Бадахшана («Убийство»), миграционную гипотезу ботанической географии («Осока-путешественница») и другие проблемы.
Книга О. Е. Агаханяпца по-настоящему современна. В ней хорошо показан путь развития, пройденный Таджикистаном и особенно Памиром за годы Советской власти, – от всесилия ишанов и бесправия дехкан до жизни в семье свободных народов. Мы зримо ощущаем разительные перемены, свидетелем которых был автор: быстрое освоение еще совсем недавно чрезвычайно труднодоступных долин с их опасными оврингами, прокладку автомобильных дорог там, где веками медленно двигались караваны лошадей и ишаков; отмечаем благожелательное, дружеское отношение местных жителей, помогающих ученым при полевых работах и ждущих от них помощи в поднятии хозяйства этого и сейчас еще сурового края.
Весь тон книги оптимистичен, язык ярок и образен, все повествование проникнуто глубокой любовью к Памиру, к его природе, к людям, населяющим и осваивающим его. Написана книга очень живо, легко и с большим интересом читается.
О. Е. Агаханянц написал хорошую, полезную книгу, написал талантливо. Книга, без сомнения, найдет многочисленного и благодарного читателя и займет достойное место в ряду лучших книг о путешествиях, написанных профессиональными учеными.
Кандидат биологических наук В. Н. Павлов
ИЛЛЮСТРАЦИИ
На западных склонах Ферганского хребта сохранились реликтовые леса из грецкого ореха
Памирская биостанция. Вдали пик Зор-Чечекты
Нагорье Восточного Памира
Восточный Памир. Озеро Рангкуль
Западный Памир. Зелень только на пойме, склоны покрыты осыпями, которые кажутся безжизненными…
…но стоит приглядеться поближе, и видно, что осыпи далеко не безжизненны
Западный Памир. Река Шахдара течет среди крутых скальных отвесов
Алайский хребет. В долине Коксу
Туда, где нет дорог и троп, можно добраться вертолетом
В Памирском ботаническом саду
Алайский хребет. Цветущая герань среднегорных лугов
Пик Революции нависает над Рошорвским даштом
Памирская биостанция в урочище Чечекты. Абсолютная высота 3860 метров
Вот какие травы встречаются в Памиро-Алае. Это камоль Эшке
Вверх по Бартангу к Сарезскому озеру
Среди крутых склонов, ниспадающих к Бартангу, встречаются вот такие дашты – древние террасы
Ирхтский залив Сарезского озера. Гигантские осыпи уходят прямо в воду
Арча туркестанская
Во время половодья через Бартанг перебирались по тросам
Ледник Одуди издали кажется ровным, но вблизи видно, что он испещрен трещинами
Путь к урочищу Хугаз
Древовидная жимолость в горных лесах Матраундары
Этот перевал легким не назовешь
Древесные заросли в одном из ущелий Язгулемского хребта
Озеро Друмкуль в Шугнанском хребте
Такой скальный зуб на гребне хребта называют жандармом: его трудно обходить и сверху, и сбоку
Пойменные леса Шахдары. Вид сверху
Рушанский хребет. Вид на долину реки Штам. Здесь ходил ботаник Б. А. Федченко
Чуть свет – выход в маршрут
Рушанский хребет в западной части
На Памире мало пригодной под пашню земли. Каждый клочок ее бережно возделывается. Конус выноса Матраундары в долине Язгулема
Река Язгулем
Это не ромашка. Это хризантема Столички, высокогорное растение
Паррия шугнанская – памирский эндем
Барбарис продолговатый растет только в Памиро-Алае и на Западном Тянь-Шане
INFO
Агаханянц О. Е.
А 23 На Памире. Записки геоботаника. М., «Мысль», 1975.
175 с.; 12 л. ил. (Путешествия. Приключения. Поиск).
А 20901-327/004(01)-75 БЗ-66-10-74
581.5
Агаханянц, Окмир Егишевпч
НА ПАМИРЕ
Записки геоботаника
Редактор
Т. М. Галицкая
Младший редактор
С. И. Ларичева
Редактор карт
З. А. Киселева
Художественный редактор
С. М. Полесицкая
Технический редактор
В. Н. Корнилова
Корректор
Ч. А. Скруль
Сдано в набор 4 июля 1974 г. Подписано в печать 18 ноября 1974 г. Формат 60х84 1/16. Бумага типографская, № 2. Усл. печатных листов 11,625 с вкл. Учетно-издательских листов 12,22 с вкл. Тираж 60000 экз. А12411. Заказ М 1517. Цена 55 коп.
Издательство «Мысль».
117071. Москва, В-71, Ленинский проспект. 15.
Ордена Трудового Красного Знамени
Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
113054. Москва, М-54, Валовая, 28
