Текст книги "Настоящая комедия (ЛП)"

Автор книги: Ноэл Кауард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Лиз. Я с ним поговорю. В конце концов, ему уже за сорок, дано пора угомониться.

Моника. Если ты считаешь, что нужно ударить из всех орудий, мы можем позвать Морриса и Генри, и в ночь перед отплытием в Африку задать ему жару. Наилучшего результата мы обычно добиваемся, действуя сообща.

Лиз. Моррис в последнее время очень уж нервный, да и на Генри нельзя полагаться после того, как он женился на Джоанне.

Моника. Тебе она нравится? Джоанна?

Лиз. Милашка, конечно, но больно хитра. Да, пожалуй, нравится.

Моника. А мне – нет.

Лиз. И никогда не понравится. Такие тебе не по нутру.

Гарри, в брюках и рубашке, спускается по лестнице.

Гарри. Кто не по нутру?

Лиз. Джоанна.

Гарри. Она не так уж и плоха, хищница, само собой, этого у нее не отнять, но, насколько я понимаю, нынче все хищники, не в одном, так в другом.

Лиз. Отличная фраза для пасхальной проповеди.

Гарри (механически целуя ее). Доброе утро, дорогая, где мой подарок?

Лиз. На пианино.

Гарри. Еще одна стеклянная лошадка?

Лиз. Нет, халат для Африки.

Гарри (достает халат из пакета). Какая прелесть… то, что мне и хотелось (разворачивает халат). Великолепный халат… спасибо, дорогая, я от него без ума (набрасывает халат на плечи, подходит к зеркалу). Еще раз убеждаюсь, какой же у тебя превосходный вкус.

Моника. Звонил Генри. Сегодня он собирается в Брюссель, и хочет заглянуть к тебе перед отъездом.

Гарри. Хорошо.

Моника. Моррис тоже сегодня подъедет.

Лиз. Ты иди, Моника, мне нужно поговорить с Гарри до приезда Морриса. Это важно.

Моника. Только поторопись, потому что с минуты на минуту должен прибыть мистер Моул.

Гарри. Это кто?

Моника. Ты прекрасно знаешь, что мистер Моул – молодой человек, написавший эту безумную пьесу, наполовину в стихах, который поймал тебя на телефоне, а ты очень уж старался произвести благоприятное впечатление и показать, что успех не испортил тебя, а потому назначил ему встречу на сегодня.

Гарри. Я не могу с ним встречаться… ты должна ограждать меня от таких, как он.

Моника. Тебе придется встретиться с ним, он приехал аж из Акфилда, и путь это будет тебе хорошим уроком: не хватай телефонную трубку, если я замешкалась на пару секунд.

Гарри. Я замечаю, что в последнее время ты сильно изменилась, Моника. Не знаю, может, причина в том, что ты перестала набиваться картошкой, может, в чем-то другом, но с каждым днем ты становишься все более несносной. Уходи.

Моника (берет флакон духов). Ухожу.

Гарри. Кто подарил тебе духи?

Моника. Лиз.

Гарри. Такие подарки принято получать от мужчин.

Моника. Если я тебе потребуюсь, буду в кабинете.

Гарри. Разумеется, ты будешь в кабинете, строить коварные планы и плести интриги против меня.

Моника. Буду, если придумаю хоть один такой план.

Гарри. Уходи, уходи, уходи…

Моника. Лиз, постарайся убедить его начать лечить волосы. Они у него редеют на глазах.

Моника уходит в кабинет.

Гарри(кричит вслед). И переключи телефон.

Моника(из кабинета). Хорошо.

Гарри. Теперь расскажи мне обо всем.

Лиз. Пьесу я посмотрела.

Гарри. Хорошая?

Лиз. Да, очень. Нам придется кое-что изменить, но Вальон согласен на все, лишь бы мы ее взяли. Однако, прежде чем переходить к конкретным договоренностям, мне хочется еще немного подумать. После ленча я встречаюсь с Моррисом.

Гарри. Я сказал ему, что не выйду на сцену раньше ноября. После Африки хочу отдохнуть. Так что времени предостаточно.

Лиз. Мне бы хотелось поговорить с тобой о другом.

Гарри. Не нравится мне твой тон. Так о чем же?

Лиз. О тебе. О твоем поведении.

Гарри. Перестань, Лиз. Что такого я натворил?

Лиз. Ты не думаешь, что тебе пора немного сбавить темп?

Гарри. Не понимаю, о чем ты.

Лиз. Кто та бедная крошка, которую я увидела здесь этим утром в вечернем платье?

Гарри. Она потеряла ключ от двери в подъезд.

Лиз. Они так часто его теряют.

Гарри. Послушай, Лиз…

Лиз. Тебе больше сорока, знаешь ли.

Гарри. Но меньше сорока пяти.

Лиз. И по моему скромному мнению, вся эта неразборчивость в связях просто неприлична.

Гарри. Неразборчивость в связях. Умеешь же ты находить неприятные слова.

Лиз. Пойми меня правильно, я говорю не о нравственном аспекте. От этого я отказалась давным-давно. Мое короткое наставление основано на здравомыслии, достоинстве, положении в обществе и, давай смотреть правде в лицо, возрасте.

Гарри. Ты бы хотела, чтобы я жил в инвалидном кресле.

Лиз. Это многое бы упростило.

Гарри. Хорошенькое дело, приехала из Парижа, где занималась Бог знает чем, и сразу начинаешь наезжать на меня…

Лиз. Я на тебя не наезжаю.

Гарри. Нет, наезжаешь. Самодовольно сидишь на своем чертовом маленьком облаке и мечешь в меня молнии.

Лиз. Не заводись.

Гарри. Кто ушел от меня и оставил на поживу другим? Ответь мне!

Лиз. Я ушла, слава Богу.

Гарри. Вот видишь.

Лиз. Ты бы хотел, чтобы я осталась?

Гарри. Разумеется, нет, ты выводила меня из себя.

Лиз. Слушай, давай перестанем вспоминать прошлое и поговорим о настоящем.

Гарри. Если на то пошло, это самое отвратительное утро во всей моей жизни.

Лиз. Действительно, я помню, что бывали и получше.

Гарри. Когда мы еще жили вместе?

Лиз. Да. Милая крошка, как мне хорошо с тобой… вот я о чем.

Гарри. В каком смысле?

Лиз. Именно в этом. На нынешнем этапе твоей жизни тебя необходимо сдерживать. Ты более не жизнерадостный, безответственный подросток. Ты – известный человек, входящий, пусть и с неохотой, в средний возраст.

Гарри. Да простит тебя Бог.

Лиз. Не трогай Его, лучше послушай. Мы все знаем о твоем неотразимом обаянии. Мы уже двадцать лет наблюдаем, как ты раз за разом пускаешь его в ход.

Гарри. В августе будет одиннадцатая годовщина нашей первой встречи. На тебе была такая нелепая шляпка.

Лиз. Пожалуйста, будь серьезнее. Твое поведение отражается на всех нас. Моррисе, Генри, Монике и мне. Ты отвечаешь за нас, а мы отвечаем за тебя. Ты никогда не упускаешь возможности прочитать нам нотацию или погрозить пальчиком, если тебе не по нраву какие-то наши поступки.

Гарри. Я прав в этом или нет? Ответь мне!

Лиз. Ты прекрасно решаешь проблемы других людей, а вот когда дело касается твоих собственных, получается уже не очень.

Гарри. Не ожидал я от тебя такой черной неблагодарности!

Лиз. Я думаю, тебе пришла пора очень пристально взглянуть на себя и решить, так ли необходимы тебе все эти пиратские набеги. Лично я уверена, что необходимости в них нет никакой. Подумай, как это будет забавно, минуту-другую не притягивать к себе женщин. Из селезня стать серой уточкой. Для тебя это будет чудесное превращение.

Гарри. Дорогая Лиз, ты действительно очень милая.

Лиз (резко). Дорогой, похоже, я с тем же успехом могла говорить на китайском.

Гарри. Не сердись, Лиз. Я понял, что ты хотела сказать, честное слово, понял.

Лиз. Для меня это приятная неожиданность. Твое недавняя агрессивность говорила об обратном.

Гарри (умасливая Лиз). Но я же имею право на перемену настроения.

Лиз. Опять играешь.

Гарри. Ты наговорила мне много неприятного, даже жестокого. Я расстроился.

Лиз (отворачиваясь). Если бы только ты.

Гарри. А если говорить серьезно, не кажется ли тебе, что ты слишком уж сильно насела на меня? Признаю, иной раз я позволяю себе некоторые вольности, но, по большому счету, они никому не приносят вреда.

Лиз. Ты вредишь себе и тем немногим, очень немногим, кому ты действительно дорог.

Гарри. Полагаю, ты обговорила все это с Моникой, Моррисом и Генри?

Лиз. Еще нет, но обязательно обговорю, если не увижу изменений к лучшему.

Гарри. Значит, шантаж?

Лиз. Тебе же очень не нравится, когда мы выступаем единым фронтом.

Гарри(с раздражением, прохаживаясь по комнате). Что меня больше всего поражает в этой жизни, так это человеческая наглость! Она фантастическая! Да вы посмотрите на себя! Сплетничаете по углам, шепчетесь, прикрывшись веерами, указываете мне, что делать, а чего – нет. Это же не укладывается ни в какие рамки. Что происходит, если я хоть на минуту ослабляю узду, в которой держу вас? Катастрофа! Вспомни мои трехмесячные гастроли в Нью-Йорке. Генри тут же заболевает воспалением легких, едет долечиваться в Биарриц, встречает там Джоанну и женится на ней! Я уезжаю на месяц в отпуск в Сан-Тропе и что узнаю по возвращении? Ты и Моррис на пару купили наискучнейшую венгерскую пьесу, когда-либо написанную в этой стране, и начали репетиции, пригласив на главную роль Фебу Лукас. В роли куртизанки Феба Лукас по сексуальной привлекательности сравнима с треской! И как долго шла эта пьеса? Неделю. Лишь потому, что пресса сочла ее похотливой.

Лиз. Тебе не кажется, что мы сейчас говорим о другом?

Гарри. Конечно же, нет. Двадцать лет тому назад Генри вложил все деньги в «Заблудившегося кавалера». И кто играл в этом спектакле, который шел не только по вечерам, но и днем? Я! А кто начал его продюсерскую карьеру в той пьесе? Моррис!

Лиз. Мне бы хотелось, чтобы ты перестал задавать вопросы, на которые сам же и отвечаешь. У меня начинает кружиться голова.

Гарри. Где бы они были без меня? Где была бы Моника, если бы я не вырвал ее из рук злобной старухи-тетки и не дал ей работу?

Лиз. Жила бы со злобной старухой-теткой.

Гарри. А ты! Одна из самых депрессивных, меланхоличных актрис английской сцены. Где бы ты была, если бы я не заставил тебя перестать играть и начать писать?

Лиз. В Ридженс-Парк.

Гарри. Святой Боже, ради этого я даже женился на тебе.

Лиз. Женился, и вот что из этого вышло.

Гарри. Знаешь, я любил тебя дольше любой другой, так что тебе грех жаловаться.

Лиз. Я не жалуюсь. По моему разумению, человек должен испытать все, как бы тяжело ему ни пришлось.

Гарри. Ты обожала меня, знаешь, что обожала.

Лиз. До сих пор обожаю, дорогой. Ты же у нас такой благородный, так ясно показываешь нам, что мы должны благодарить тебя за каждый вдох.

Гарри. Я этого не говорил.

Лиз. Ты, между прочим, точно также зависишь от нас. Мы останавливаем тебя, когда ты становишься транжирой и начинаешь каждые пять минут покупать дома. Мы остановили тебя, в самый последний момент, когда ты вдруг захотел сыграть Пер Гюнта.

Гарри. Я до сих пор уверен, что обессмертил бы себя ролью Пер Гюнта.

Лиз. А прежде всего, мы не позволяем тебе переигрывать.

Гарри. Вот теперь ты зашла слишком далеко, Лиз. Думаю, тебе лучше куда-нибудь уехать.

Лиз. Я только что вернулась.

Гарри(кричит). Моника! Моника! Немедленно зайти сюда.

Моника(появляется из кабинета). Что случилось?

Гарри. Ты когда-нибудь видела, чтобы я переигрывал?

Моника. Часто.

Гарри. Это заговор! Я это знал!

Моника. Если уж на то пошло, ты и сейчас переигрываешь (возвращается в кабинет).

Гарри. Очень хорошо… все против меня… Обо мне никто не думает… О, нет… я всего лишь кормилец… И никому нет дела до того, что меня травят и оскорбляют. Всем наплевать на то, что меня втаптывают в грязь, что подрывается моя и без того хрупкая вера в себя.

Лиз. Если уж говорить о вере в себя, то тут ты дашь фору Наполеону.

Гарри. И посмотри, как он закончил. Умер всеми забытый, в одиночестве, на жалком островке посреди моря.

Лиз. Все острова, знаешь ли, находятся посреди моря.

Гарри. Ты пытаешься шутить, потому что тебе стыдно. Тебе стыдно, потому что ты знаешь, как жестоко ты меня обидела. Я сомневаюсь, что хоть кто-то из вас будет сожалеть, если завтра меня отправят в вечную ссылку. Скорее, вы даже порадуетесь. Теперь понятно, почему вы выпихиваете меня в Африку.

Лиз. Тебе давно уже хочется поехать туда, и ты это знаешь. Но, дорогой, ради Бога, будь осторожен, когда попадешь туда, не бросайся за каждой юбкой, не красуйся, как петух, а не то провалишь гастроли.

Гарри. Я буду жить, как монах. Запрусь в душном номере задрипанного отеля наедине с собой, ни с кем не буду разговаривать, а если умру с тоски, вы, скорее всего, примите мою смерть с чувством глубокого удовлетворения.

Лиз. Теперь о Моррисе. Я хочу, чтобы ты сосредоточился хотя бы на минуту.

Гарри. Как я могу сосредоточиться! Ты приходишь сюда, говоришь всякие гадости, вырываешь сердце из моей груди, бросаешь на пол, топчешься на нем, а потом заявляешь: «Теперь о Моррисе», – словно мы только что обсуждали погоду.

Лиз. Я очень встревожена.

Гарри. Так тебе и надо.

Лиз. Из-за Морриса.

Гарри (раздраженно). Что там с Моррисом? Что он натворил?

Лиз. Ничего определенного я сказать не могу, но кое-что слышала.

Гарри. И что ты слышала?

Лиз. Думаю, тебе пора пустить в ход свой знаменитый пальчик, которым ты так любишь нам грозить. Речь… речь о Джоанне.

Гарри. Джоанне?

Лиз. Судя по всему, Моррис в нее влюблен. Не знаю, как далеко все зашло, мне не известны подробности, но в одном не сомневаюсь. Если слухи родились не на пустом месте, нужно принимать меры, и немедленно.

Гарри. Моррис и Джоанна. Он, должно быть, рехнулся. Кто тебе сказал?

Лиз. Сначала Бобби, когда мы ехали из Версаля, но я не обратила на это внимание, потому что мы все знаем, какой он сплетник. Но буквально через два дня в «Максиме» меня перехватила Луиза. Она только-только прибыла в Париж из Лондона, и никак не могла прийти в себя от этой истории. Ты же знаешь, как трепетно относится она к Генри.

Гарри. Генри что-нибудь подозревает?

Лиз. Не думаю. Подозрений у него может и не возникнуть, ты понимаешь? До того момента, пока доброжелатели не раскроют ему глаза.

Гарри. Не следовало ему жениться на ней. Я всегда говорил, что это серьезная ошибка. Если в такой дружной компании, как наша, появляется типичная, сверкающая бриллиантами сирена, жди беды.

Лиз. Нет у меня уверенности, что Джоанна – типичная сирена, но она, безусловно, опасна.

Гарри. Я всегда обходил ее за милю. Моррис! Не мог он быть таким идиотом!

Лиз. В последнее время он выглядел более печальным, чем всегда. Я чувствовала, что-то не так.

Гарри(встает, прохаживается по комнате). Господи, только этого нам и не хватало! И именно в тот момент, когда мне нужно уезжать! Наш бизнес может рухнуть!

Лиз. Если Генри узнает, рухнет обязательно.

Гарри. Так что же нам делать?

Лиз. Первым делом тебе нужно выяснить у Морриса, правда это или нет, если да, то как далеко все зашло, а потом устрой ему выволочку и отошли отсюда, возьми с собой в Африку, отправь в Китай, но убери из Лондона.

Звонят в дверь.

Гарри. Должно быть, этот жуткий молодой человек из Акфилда, и я дрожу, как осиновый лист. Не могу встречаться с ним. Не могу!

Лиз. Должен, раз обещал.

Гарри. Моя жизнь – сплошная пытка, но всем совершенно на это наплевать.

Лиз. Может, это совсем и не молодой человек, а Моррис.

Гарри. К черту Морриса! Всех к черту!

Лиз. Не идиотничай. Если у Морриса роман с Джоанной, последствия будут непредсказуемые. Возможно, развалится все, что мы так долго строили. И ты это знаешь не хуже моего. Поэтому ты и должен все выяснить. Если тебе это не удастся, выясню я, мы встречаемся в половине третьего.

Гарри. Тебе он ничего не скажет, только придет в ярость и посоветует заниматься своими делами.

Лиз. Я буду дома по четверти второго. Позвони мне после его ухода.

Гарри. Он не уйдет, останется у меня на ленч. А в присутствии Морриса я не смогу дать тебе по телефону подробный отчет о его любовной жизни.

Лиз. Набери мой номер, а когда я сниму трубку, скажи: «Извините, я ошибся номером». И я все буду знать.

Гарри. Что ты будешь знать?

Лиз. Что все в порядке. А вот если ты скажешь: «Я очень извиняюсь, ошибся номером», мне станет ясно, что ситуация критическая, и я тут же прибегу, чтобы поддержать тебя.

Гарри. Интриги! Все мое существование пронизано интригами.

Лиз. Ты меня понял? Обещаешь, что сделаешь все, как мы договорились?

Гарри. Хорошо (в дверь опять звонят). Сейчас я расскажу тебе еще об одной захватывающей подробности моей жизни, если тебе, конечно, интересно. Никто, ни при каких обстоятельствах не открывает дверь в первые полчаса после звонка. (Кричит). Мисс Эриксон… Фред…

Лиз. Так я пошла. Помни, я буду дома, пока ты не позвонишь. Бедняжка Виолет подождет.

Гарри. Бедняжка Виолет только этим и занимается. Мисс Эриксон… Фред!

Мисс Эриксон торопливо входит через дверь для слуг.

Гарри. Дверной звонок, мисс Эриксон, непрерывно трезвонит уже двадцать минут.

Мисс Э. Да, конечно, но у двери черного хода женщина с младенцем.

Гарри. Что ей нужно?

Мисс Э. Не знаю, не успела спросить.

Мисс Эриксон идет в холл.

Гарри. Большую часть столового серебра, полагаю, уже украли.

Лиз. Надо сказать мисс Эриксон, чтобы она сразу давала попрошайкам краюху хлеба и кусок сыра.

Гарри подбегает к двери кабинета, открывает ее.

Гарри. Моника, у двери черного хода какая-то женщина с младенцем. Пойди и разберись с ней.

Моника(входит в комнату). Что она хочет?

Гарри(с трудом сдерживаясь). Об этом можно узнать, лишь спросив ее. Пожалуйста, пойди и спроси.

Моника. Рявкать на меня не обязательно.

Моника уходит через дверь для слуг. Лиз надевает пальто и шляпку. Из холла появляется мисс Эриксон.

Мисс Э. (объявляет о прибытии гостя). Мистер Моул.

Входит Роланд Моул, серьезный молодой человек в очках. Он, безусловно, очень нервничает, но пытается скрыть нервное напряжение вызывающим видом. Мисс Эриксон уходит.

Гарри(направляясь к Моулу, само обаяние). Добрый день.

Роланд. Добрый день.

Гарри. Это моя жена… мистер Моул. Она забежала на минутку, а теперь вот собирается убежать.

Роланд. Ага.

Лиз. Я знаю, у вас встреча с Гарри, так что не буду вам мешать. До свидания.

Роланд. До свидания.

Лиз. Не забудь, Гарри, я сижу у телефона.

Гарри. Хорошо.

Лиз уходит. Гарри указывает Роланду на кресло.

Гарри. Не желаете присесть?

Роланд(садясь). Благодарю.

Гарри. Сигарету?

Роланд. Спасибо, не надо.

Гарри. Вы не курите?

Роланд. Нет.

Гарри. Что-нибудь выпить?

Роланд. Спасибо, не надо.

Гарри. Сколько вам лет?

Роланд. Двадцать пять, а что?

Гарри. Да ничего… просто интересно.

Роланд. А сколько вам лет?

Гарри. В декабре исполнится сорок. Я – стрелец, знаете ли, очень энергичный.

Роланд. Да, конечно (с губ срывается короткий нервный смешок).

Гарри. Так вы приехали аж из Акфилда?

Роланд. Не так это и далеко.

Гарри. А кажется, за тридевять земель.

Роланд(словно оправдываясь). Совсем рядом с Льюсом.

Гарри. Тогда волноваться не о чем, не так ли?

Входит Моника.

Моника. Женщина милая, а ребенку, похоже, нездоровится.

Гарри. Чего она хотела?

Моника. Искала сестру.

Гарри. Надеюсь, у нас ее нет?

Моника. Она живет через два дома, женщина просто ошиблась адресом.

Гарри. Это мой секретарь, мисс Рид… мистер Моул.

Моника. Добрый день… ваша пьеса в кабинете, если вы хотите забрать ее с собой.

Роланд. Премного вам благодарен.

Моника. Я положу ее в конверт.

Моника проходит в кабинет, закрывает за собой дверь.

Гарри. Я хочу поговорить с вами о вашей пьесе.

Роланд(мрачно). Как я понимаю, она вам не понравилась.

Гарри. Откровенно говоря, я подумал, что пьеса неровная.

Роланд. Я ожидал услышать от вас такие слова.

Гарри. Я рад, что не слишком разочаровал вас.

Роланд. Я хочу сказать, пьеса не из тех, что могла бы вам понравиться.

Гарри. В таком случае, почему вы послали ее мне?

Роланд. Просто рискнул. Я знаю, вы, как правило, играете в примитивных пьесках, но подумал, а вдруг вы захотите взяться за что-то серьезное.

Гарри. И что вы полагаете серьезным в вашей пьесе, мистер Моул? Не считая сюжета, который к пятой странице полностью скрывается из виду?

Роланд. Сюжет – ничто, идеи – все. Посмотрите на Чехова.

Гарри. Думаю, помимо идей мы можем поставить в заслугу Чехову и знание человеческой психологии.

Роланд. Вы хотите сказать, что в моей пьесе есть психологические неточности.

Гарри(мягко). Пьеса не так уж и хороша, знаете ли, не так уж и хороша.

Роланд. А я думаю, очень хороша.

Гарри. Я прекрасно вас понимаю, но вы должны признать, что мое мнение, основанное на долголетней работе в театре, может оказаться более правильным.

Роланд(пренебрежительно). Коммерческом театре.

Гарри. Дорогой мой, дорогой!

Роланд. Полагаю, вы сейчас скажете, что Шекспир писал для коммерческого театра, и в драматургию идут только для того, чтобы зарабатывать деньги. Все те же замшелые аргументы. И никак вы не можете понять, что театр будущего – это театр идей.

Гарри. Возможно, но на текущий момент меня интересует исключительно театр настоящего.

Роланд(с жаром). И что вы с ним делаете? Каждая новая роль, в которой вы появляетесь, ничем не отличается от предыдущей, поверхностная, легкомысленная, лишенная интеллектуальной глубины. У вас огромная популярность, вы – сильная личность, но занимаетесь лишь тем, что каждый вечер торгуете собой на потребу толпы. Вы расходуете свой талант лишь на то, чтобы красоваться в сшитых по фигуре костюмах да произносить фразы, вызывающие смех, тогда как могли бы действительно помогать людям, заставлять их думать! Заставлять их чувствовать!

Гарри. Двух мнений тут быть не может. Более отвратительного утра в моей жизни еще не было.

Роланд(встает, нависает над Гарри). Если вы хотите жить в памяти других людей, хотите остаться известной личностью в глазах потомков, вы должны что-то менять, причем быстро. Нельзя терять ни мгновения.

Гарри. Потомки меня не волнуют. Какая мне разница, что будут думать обо мне люди после того, как я отойду в мир иной? Мой главный недостаток в другом. Я слишком тревожусь из-за того, что думают обо мне люди сейчас, пока я жив. Но больше я тревожиться не собираюсь. Я отказываюсь от своих прежних методов, а новые опробую на вас. Как правило, когда у несносных молодых новичков хватает наглости критиковать меня, я отношусь к этому легко, понимая, что подавляю их своими достижениями и репутацией, вот и не считаю себя вправе протыкать острыми предметами раздувшийся баллон их самомнения. Но на этот раз, мой высоколобый молодой друг, снисхождения не будет. Прежде всего, ваша пьеса – не пьеса, а бессмысленный набор сырых, псевдоинтеллектуальных фраз, короче, пустая болтовня. То, что вы написали, не имеет никакого отношения ни к театру, ни к жизни, ни к чему-то еще. И вас бы тут никогда не было, если бы я по глупости не взял телефонную трубку, потому что моя секретарь занималась чем-то другим. Но, раз уж вы здесь, вот что мне хочется вам сказать. Если вы хотите стать драматургом, вам нужно незамедлительно покинуть театр будущего и заняться своим настоящим. Попытайтесь устроиться на работу в театр, пусть и дворником, если они вас возьмут. Уясните на собственном опыте, какие пьесы доходят до сцены, а какие остаются пылиться на полке, какие можно сыграть, а какие – нет. Потом сядьте и напишите одну за другой как минимум двадцать пьес. И если двадцать первую поставят, считайте, что вы – счасливчик!

Роланд(потрясенный). Я понятия не имел, что увижу вас таким. Вы – чудо!

Гарри(вскидываю руки). Господи, за что?

Роланд. Мне очень жаль, если вы подумали, что я – несносный, но с другой стороны рад, потому что вы бы не разозлились, не будь я несносен, а если бы не разозлились, я бы так и не узнал, какой вы на самом деле.

Гарри. Вы совершенно не знаете, какой я на самом деле.

Роланд. Как раз знаю… теперь.

Гарри. Это не имеет никакого значения.

Роланд. Для меня имеет.

Гарри. Почему?

Роланд. Вас это действительно интересует?

Гарри. Да о чем вы говорите?

Роланд. Объяснить несколько затруднительно.

Гарри. Что затруднительно?

Роланд. Объяснить, какие я испытываю к вам чувства.

Гарри. Но…

Роланд. Нет, пожалуйста, дайте мне выговориться. Видите ли, из-за вас я давно уже сам не свой… просто одержим вами. В вашей последней постановке видел вас сорок семь раз, на одной неделе приходил театр каждый вечер, потому что жил в Лондоне, пытался сдать экзамен.

Гарри. Сдали?

Роланд. Нет, не сдал.

Гарри. Меня это не удивляет.

Роланд. Отец хочет, чтобы я стал адвокатом, вот и экзамен я сдавал на поступление в адвокатскую коллегию, но в последнее время я много времени уделял изучению психологии, потому что не мог обрести покой, и, наконец, мало-помалу я начал осознавать, что вы для меня что-то значите.

Гарри. Что именно?

Роланд. Не знаю… пока не знаю.

Гарри. Пока не знаю… как-то зловеще.

Роланд. Не смейтесь надо мной. Если кто-то смеется надо мной, меня начинает тошнить.

Гарри. Вы действительно очень необычный молодой человек.

Роланд. Сейчас я в порядке, прекрасно себя чувствую.

Гарри. Рад это слышать.

Роланд. Могу я приехать и повидаться с вами еще раз?

Гарри. Боюсь, я уезжаю в Африку.

Роланд. Вы примите меня, если я тоже поеду в Африку?

Гарри. Мне представляется, вам лучше остаться в Акфилде.

Роланд. Полагаю, вы думаете, что я – псих, но это не так. Просто на некоторые вещи я очень уж остро реагировал. Но сейчас я чувствую себя гораздо лучше, потому что, думаю, разобрался со своим отношением к вам.

Гарри. Это хорошо. А я вынужден попросить вас уйти, потому что жду своего менеджера, и нам необходимо обсудить кое-какие дела.

Роланд. Да, конечно. Я уже ухожу.

Гарри. Принести вам рукопись?

Роланд. Нет, нет… порвите ее. Вы совершенно правы, ее писала какая-то одна моя часть, теперь я это вижу. До свидания.

Гарри. Прощайте.

Роланд уходит. Гарри ждет, пока хлопнет входная дверь, потом подбегает к двери кабинета.

Гарри. Моника.

Моника(выходя из кабинета). Он ушел?

Гарри. Если этот молодой человек появится снова, избавься от него любой ценой. Он же вдрызг сумасшедший.

Моника. А что он такого сделал?

Гарри. Начал с оскорблений, а закончил тем, что у него со мной какие-то отношения.

Моника. Бедняжка, этот разговор, похоже, совершенно тебя вымотал. Выпей хереса.

Гарри. Вот первые добрые слова, которые я слышу за все утро.

Моника. Думаю, тебе нужно прилечь. (Наливает херес в два стакана. Раздается дверной звонок).

Гарри. Это Моррис. Сколько времени?

Моника. Без двадцати час. Вот… (она дает Гарри полный стакан). Я открою дверь.

Моника уходит в холл. Из двери для слуг появляется мисс Эриксон.

Гарри. Все в порядке, мисс Эриксон. Моника пошла открывать дверь.

Мисс Эриксон скрывается за дверью для слуг. Из холла доносятся голоса. Входят Моррис и Генри, за ними следует Моника. Генри, одетому с иголочки, лет сорок. Моррис чуть моложе, он высокий, симпатичный, на висках пробивается седина.

Генри. На лестнице сидит какой-то странный молодой человек.

Гарри. Что делает?

Генри. Плачет.

Моррис. Чем ты так его достал, Гарри?

Гарри. Я его не доставал. Просто высказал все, что думал о его пьесе.

Генри. Приятно видеть, что ты по-прежнему в форме.

Моника. Налить тебе хереса, Моррис?

Моррис. Не откажусь. (Моника наливает ему стакан).

Моника. Генри?

Генри. Херес тот же, что и всегда?

Моника. Конечно.

Генри. Тогда не надо.

Гарри. А что с ним такое?

Генри. Ничего, просто херес не из лучших.

Гарри. Не следовало тебе вступать в «Атенеум-клаб»[3]3
  «Атенеум» – лондонский клуб, преимущественно для ученых и писателей. Основан в 1924 г.


[Закрыть].

Генри. Это еще почему?

Гарри. У тебя прибавилось самомнения.

Генри. Просто раньше его не хватало. Я всегда боялся вступить в этот клуб.

Моррис. Насчет хереса Генри прав. Вино отвратительное.

Гарри. Если кто-нибудь пожалуется на что-то еще, я сойду с ума. В это утро здесь просто стена плача.

Моррис. Лиз вернулась.

Гарри. Я крайне признателен тебе, Моррис, за столь важную информацию. Пожалуй, мне пора связаться с ней.

Моррис. Моника, что это с ним сегодня? Он просто бросается на людей.

Моника. Лиз провела с ним воспитательную беседу, потом я сказала ему, что переигрывает, так что ему действительно от нас досталось, а окончательно его добил этот чокнутый молодой человек.

Моррис. Не стоит огорчаться, Гарри. Бог на небе, в мире все путем, а у меня для тебя первоклассная плохая новость.

Гарри. Какая же?

Моррис. Нора Фенуик не сможет поехать в Африку.

Гарри. Почему? Что с ней?

Моррис. Она сломала ногу.

Гарри(раздраженно). Это же черт знает что!

Моррис. В принципе, не так это и важно.

Гарри. Естественно, не важно. Пустяк, да и только! Только мне по пути в Африку придется репетировать с новой женщиной шесть главных ролей. И как эта идиотка умудрилась сломать ногу?

Моррис. Упала на вокзале Виктория.

Гарри. Каким только ветром ее занесло на вокзал! Кем мы можем ее заменить?

Генри. Моррис хочет пригласить Берил Уиллард, но я не думаю, что это правильный выбор.

Гарри(в голосе слышится грозный рык). Так ты хочешь пригласить Берил Уиллард, да?

Моррис. Почему нет? Очень хорошая актриса.

Гарри(с нарочитым спокойствием). Она уже сорок лет очень хорошая актриса. А помимо актерского мастерства все эти сорок лет она держит пальму первенства по части феноменального, эпохального, поразительного, несравненного занудства.

Моррис. Да перестань, Гарри. Я не понимаю…

Гарри(набирая обороты). Не понимаешь? Что ж, объясняю. Ни молитва, ни взятка, ни угроза и никакая сила, человеческая или божественная, не заставит меня ехать в Африку с Берил Уиллард. С Берил Уиллард я не поехал бы даже в Уимблдон.

Моника. Он хочет сказать, что Берил Уиллард не в его вкусе.

Моррис. Хорошо, Берил исключается. Кого ты предлагаешь?

Генри. Одну минуту, если вы собираетесь заняться подбором актерского состава, я ухожу. У меня самолет в Брюссель, я только хотел сказать тебе, Гарри, что в театре «Мейфэр» поставить осенью эту французскую пьесу не удастся.

Гарри. Почему?

Генри. Потому что Робертс снял театр на весь сезон, начиная с сентября.

Гарри. Как ты мог это допустить? Ты же знал, что я хочу играть в этом театре?

Генри. «Форум» гораздо красивее, и рассчитан на большее число зрителей.

Гарри. Это заговор! Вы оба уже многие годы пытаетесь затащить меня в этот плохо отапливаемый морг.

Моррис. Театр реконструировали, как зал, так и подсобные помещения.

Гарри. Им придется разобрать все здание по кирпичику, а потом сложить вновь, прежде чем туда ступит моя нога.

Генри. Поговорим об этом позже, хорошо, Моррис? Сегодня он в таком состоянии, что все встречает в штыки. У меня нет времени переубеждать его.

Гарри. А чего ты летишь Брюссель?

Генри. По делам. Простым, обыденным делам, никак не связанным с театром. Мне просто не терпится попасть туда. До свидания, славный ты наш. Надеюсь, к моему возвращению настроение у тебя улучшится. До свидания, Моника. До свидания, Моррис. Между прочим, ты мог бы позвонить Джоанне. Она совсем одна.

Моррис. Позвоню. Завтра вечером я везу ее на премьеру в «Хеймаркет».

Генри. Хорошо… до свидания.

Генри уходит. Моника направляется к кабинету.

Моника. Я тебе пока не нужна?

Гарри. А что? Чем ты собираешься заняться?

Моника. Хочу написать письмо Берил Уиллард. Попрошу ее приехать и пожить с тобой.

Моника уходит.

Гарри. Так завтра ты собираешься взять Джоанну на премьеру в «Хеймаркет», так?

Моррис. Да, а что?

Гарри. Действительно, а что? Почему нет?

Моррис. Я не понимаю, о чем ты?

Гарри. Пожалуй, я тоже пойду.

Моррис. Хорошо, просто отлично. Я снял ложу, места в ней предостаточно.

Гарри. А чего ты в последнее время такой подавленный?

Моррис. Совсем я не подавленный.

Гарри. Как бы не так. Лиз это заметила, да и я тоже.