Текст книги "Глазами Лолиты"

Автор книги: Нина Воронель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

От обиды я чуть не расплакалась, но отвлеклась – прямо на асфальте перед воротами сидел обтрепанный старый нищий в засаленном картузе и просил милостыню. Он делал это как-то необычно – каждому прохожему он смотрел прямо в глаза и произносил одну и ту же фразу. По-английски, конечно. Так что смысла этой фразы я не поняла, но на прохожих она действовала, как пощечина, – каждый вздрагивал, торопливо лез за кошельком и бросал в шапку нищего очень приличные деньги.

Ни слова из фразы нищего я не поняла, но выучила ее наизусть. Она звучала вроде припева: «Акноледж ми, айм эхьюмэн биин».

Я подумала, что это нищий гипнотизер, – его глаза, очень светлые и прозрачные на загорелом лице, просто сверлили прохожих, так что никто не прошел мимо, не кинув ему монетку, а иногда даже и бумажку. Мои стервозные подруги все не шли и не шли, так что я со скуки стала за ним наблюдать. И донаблюдалась!

Когда поток пассажиров очередного автобуса протек мимо, оставив в его шапке кучу денег, наступил перерыв. Новый автобус пока не прибыл, и мой нищий тоже заскучал, как и я. Он закрыл глаза и загнусавил на чистейшем русском языке:

 
«Толстые идут, несут копейки,
Тонкие идут, несут копейки,
Белые идут, несут копейки,
Черные идут, несут копейки…»
 

Я не стала слушать, кто еще несет копейки, я подскочила к нему и закричала:

«Так вы говорите по-русски?»

Он поперхнулся от неожиданности и уставился на меня, как на привидение, – мне даже на минуту показалось, что он вовсе не такой старый, каким представляется.

«Откуда ты, прелестное дитя?» – спросил он. «Как и все, из автобуса», – ответила я чистую правду.

«С кем ты приехала?».

Мне уже надоело говорить правду и я принялась сочинять:

«Ни с кем! Одна-одинешенька! Разве вы не видите?»

Он покрутил головой, не увидел вокруг ни души, кроме билетера в шутовском костюме, и почти поверил:

«И что же ты тут делаешь одна-одинешенька?» Выхода не было, нужно было врать дальше:

«Я приглашена принять участие в конкурсе на лучшее исполнение русского романса!».

Здесь он все-таки усомнился:

«Так-таки принять участие в конкурсе? Одна-одинешенька?»

Я почувствовала, что завралась, и внесла маленькую поправку:

«Нет, не одна, а в сопровождении арфы».

Он почувствовал подвох и пошел в атаку: «Значит, ты умеешь петь?».

Я уже смекнула, что будет дальше, но деваться было некуда:

«Ясно, умею! Иначе зачем бы меня пригласили?»

«Раз так, давай споем! Меня, правда, на конкурс не приглашали, но кое-чему учили в детстве».

Хоть детство его закончилось давным-давно, он был в себе уверен. Не дожидаясь моего согласия, он запел вполне сносным баритоном: «Уймитесь, волнения страсти!»…

Надо же, выбрал самый ненавистный мне романс, который верные подруги без передышки мусолили последнюю неделю. Но недаром я провела всю жизнь под руководством Инес! Я набрала в легкие воздух и подхватила вторым голосом: «Усни, безнадежное сердце!»

Глаза нищего впились в меня – они были совсем синие! – и, не сбавляя ходу, мы согласно допели куплет до конца:

«Я плачу, я стражду, душа истомилась в разлуке! Я плачу, я стражду, не выплакать горя в слезах!». Нищий хитро прищурился, морщинки вокруг его глаз собрались в гармошку:

«Поешь ты неплохо, но, боюсь, без меня ты первого места не займешь, даже в сопровождении арфы».

Тут подкатил новый автобус, а за ним еще один, и мой нищий, потерявши всякий интерес ко мне, завел свое «эхьюмэн биин», про смысл которого я так и не успела его спросить. Пока новые толпы с билетами втекали в калитку, из ворот выкатился маленький красный трактор с четырьмя пассажирскими сиденьями, прогрохотал куда-то вправо и скрылся за деревьями.

Через пару минут он опять выехал на площадку у ворот, украшенный моими потерянными мучительницами и их огромной арфой в бархатном чехле. Хоть арфе достались целых два сиденья из четырех, на тракторе и для меня нашлось местечко – меня втиснули на откидной стульчик на подножке и пристегнули к нему ремнем, чтобы не упала.

Мне очень хотелось упасть, чтобы кто-нибудь обратил на меня внимание, но мне это не удалось, хотя я всю дорогу пыталась расстегнуть ремень. Наверно, у меня это не получилось, потому что я никак не могла сосредоточиться на пряжке, спрятанной у меня подмышкой – мне все время приходилось вертеть головой, чтобы рассмотреть зеленеющие вокруг райские кущи. Среди этих кущев, нет – кущей, выстроились сказочные дворцы разных размеров – белые, голубые и розовые. В туннеле между деревьями тускло светилась большая водная поверхность. Когда мы подъехали ближе, стало ясно, что это длинное серое озеро, дальний берег которого еле-еле выступал из тумана.

Доехав до озера, наш тракторишка затарахтел по булыжникам кривой дорожки, вьющейся у самого края воды, и остановился возле желтого дворца с белыми колоннами. Тракторист спрыгнул на землю, взвалил на плечо нашу заветную арфу и пошел к дверям. Инес и Габи побежали за ним, как всегда, позабыв отстегнуть меня от подножки. Я решила сама не отстегиваться, а ждать, чем это кончится.

Ждать мне пришлось долго. У меня уже вся попка вспотела и приклеилась к откидному стульчику, а никто и не думал идти меня выручать. Так что в конце концов я попыталась отстегнуться сама, но это оказалось не так-то просто – пряжку заклинило у меня подмышкой и она ни за что не хотела расстегиваться. Делать было нечего, и я приготовилась умереть на этой подножке от голода и жажды, тем более, что писать хотелось безумно, но на это было наплевать – даже если бы я умерла, уписавшись, это покрыло бы позором Инес, а не меня. А я про этот позор даже бы не узнала.

Но, к счастью, ни умереть, ни уписаться я не успела, потому что, наконец, появился тракторист и меня отстегнул. Он хотел что-то мне сказать, но я, как безумная, помчалась в ту дверь, в которую они вошли со своей арфой, – все-таки уписаться, а потом не умереть было бы стыдно. Как только я вбежала в уставленный пальмами просторный вестибюль, я тут же сообразила, что понятия не имею, где искать мою неверную мать. Но тут в глаза мне бросилась белая дверь с надписью «TOILETS» – даже моего английского хватило, чтобы понять, что это уборная.

Хоть это и вправду оказалась уборная, она была больше похожа на иерусалимскую церковь, в которую Инес когда-то давно приглашали играть на арфе. Мы еще тогда не ссорились, и она брала меня с собой во всякие интересные места, вроде той церкви. Когда я об этом вспомнила, мне почему-то стало грустно, что теперь все не так и я ее ненавижу. Но ведь это она во всем виновата, то и дело придирается ко мне ни за что, ни про что, а сама про меня все время забывает, как, например, сейчас.

Назло ей я не помыла после уборной руки, и нацелилась отправляться на поиски своих, но засмотрелась на балетный спектакль, который обнаружила на экране одного из телевизоров. Телевизоров было шесть, и все показывали один и тот же балетный спектакль каждому, кто стал бы мыть руки под одним из маленьких умывальничков, висевших вдоль задней стены. Телевизоры были обыкновенные, а умывальнички странные – для того чтобы умываться, они висели слишком низко, а чтобы причесаться, им не хватало зеркала.

Спектакль мне быстро надоел, и я принялась строить глазки своему отражению в большом красивом зеркале, висевшем в простенке между окон. Мое отражение выглядело очень даже миленьким, хотя и немного печальным. Я сильно скосила глаза вправо, как делает Габи, когда хочет завлечь какого-нибудь завалящего кавалера Инес, и увидела, что обе они – и Инес, и Габи – мечутся, как угорелые, по лужайке перед дворцом, заглядывая под все кусты, деревья и фонтаны.

Я, конечно, догадалась, что они ищут меня, и ужасно развеселилась – так им и надо за то, что они меня бросили умирать на подножке. Я решила было немножко потянуть и не выходить из уборной, – пусть побегают-поволнуются, но тут они перестали суетиться и дружно двинулись к выходу на каменную дорожку, по которой мы прикатили на тракторишке.

Ясно, сейчас уйдут и опять про меня забудут! Я вихрем выскочила из уборной, столкнувшись в дверях с каким-то нетерпеливым дядечкой, который, даже еще не войдя, уже расстегивал молнию на джинсах. У меня мелькнула мысль, что уборная-то была мужская, но мне было не до тонкостей, я погналась за своими подругами на бешеной скорости, громко вопя:

«Стойте! Куда вы? Подождите меня!».

Надо признать, что при виде меня они так обрадовались, будто никогда не собирались меня бросать. Инес даже прослезилась. Она обхватила меня своими стальными щупальцами и стала целовать в макушку, чего уже не делала давным-давно.

«Господи, мучительница моя, – бормотала она сквозь слезы, – ну куда ты вечно пропадаешь?».

Мне даже показалось, будто она не притворяется, а и вправду рада, что я нашлась. Подруги схватили меня за руки и потащили за собой – оказалось, что мы идем ужинать в ресторан, причем мы будем там есть три раза в день, а платить за нас будет фестиваль! Правда, он будет платить только за две порции, но нам их вполне хватит на троих – так они мне объяснили.

Я сразу представила, как они будут следить за каждым куском, который я понесу в рот, и решила есть побольше, раз так. Тем более, что им обеим надо сохранять фигуры, а мне пока не обязательно, у меня фигуры еще нет. Но мои страхи оказались напрасны – жратвы на столах было столько, что не только фигурам моих мамаш, но и моей угрожала прямая опасность.

Наевшись до отвала, мы вернулись в наши покои – потому что просто квартирой эту роскошь назвать было невозможно. Конечно, подруги это уже пережили и обсудили, пока я болталась на откидном стульчике, но я увидела эти покои в первый раз, и глазам своим не поверила. Даже уборная, похожая на церковь, бледнела на фоне всех этих ковров, зеркал, картин, диванов и кресел, обтянутых белой кожей.

«И тут мы будем жить целую неделю?».

«Мы будем жить тут целую неделю!» – пропела Габи на мотив «Я и моя Маша» и, схватив нас обеих за руки, закружила по огромной гостиной, в центре которой сверкал роскошный белый рояль. Даже вечно серьезная Инес не устояла, но ее хватило не надолго, – сделав два притопа и два прихлопа, она разорвала наш веселый хоровод и объявила, что пора начинать репетицию.

«Мы же только что приехали! – возмутилась Габи. – И имеем право на отдых!»

«Ты не забыла, что у нас первый концерт – послезавтра? Или ты хочешь, чтобы нас выперли отсюда с позором?».

«Уж так-таки сразу и выпрут!» – пробурчала Габи, но видно было, что она готова сдаться. Инес тоже это поняла и направилась к арфе, которую они уже успели распаковать. Когда, интересно? Ну да, они ее распаковывали, пока я извивалась на подножке трактора, пытаясь освободиться от ремня.

«А я? – захныкала я. – Что я буду делать?».

Подруги ошалело уставились друг на друга – обо мне они, как всегда, не подумали.

«Ты можешь смотреть телевизор», – милостиво разрешила, наконец, Габи. Инес даже до этого не додумалась.

Я рассвирепела: «По-английски? Очень увлекательно!».

В Инес проснулся педагог:

«Вот и прекрасно! Заодно улучшишь свой английский».

И покончив со мной одним ударом, они полностью отключились от моих проблем. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти в соседнюю комнату и включить телевизор. Уж лучше было слушать его быструю американскую стрекотню, чем бесконечные завывания Габи под надоевшие мне до смерти всхлипы арфы.

За этим занятием я провела весь вечер и все следующее утро. От тоски я, кажется, и вправду начала улучшать свой английский. Я устроилась так, чтобы видеть себя в зеркале, и старалась в точности повторять то, что говорилось в телике. Иногда я поглядывала за окно на серебристую гладь озера, но так и не отважилсь в одиночестве отправиться на разведку. Вот через пару дней улучшу свой английский, тогда и пойду, решила я, чтобы не разреветься.

Но за ужином все вдруг изменилось, и жизнь моя из большой скуки превратилась в большой праздник.

После салата я съела стейк с чипсами и отправилась за добавкой. Я немного побродила перед расставленными на длинном прилавке блюдами, раздумывая, что бы еще взять – куриную печенку или свиные ребрышки, и выбрала печенку. А когда я вернулась к нашему столику, я обнаружила, что мои дамы завели себе кавалера.

Элегантный пожилой блондин – то есть для меня пожилой, а для них вполне подходящий, – в шикарном белом пиджаке сидел ко мне спиной на свободном стуле и что-то заливал им по-русски. Хоть спина у него была прямая, по мелким складкам у него на шее за ушами было видно, что он уже не молодой. Но мои подруги против этих складок ничего не имели – они дружно млели и сияли улыбками. Пока я приближалась к ним с тарелкой, полной куриной печенки, я огорчалась, что этот новый кавалер, как и все предыдущие, сейчас начнет кадрить Габи. Инес, конечно, приревнует, и они поссорятся.

Я уже столько раз это проходила, что не требовалось большого воображения, чтобы представить, как это будет. Ума не приложу, почему все залетные мужчины всегда выбирают Габи – ведь Инес и краше, и талантливей. Я так думаю не потому, что она моя мамашка, а потому, что смотрю на них объективно со стороны.

Вот и сейчас, огибая стул кавалера в белом, я посмотрела на них со стороны: обе они, Инес, прямая и напряженная, как струна ее арфы, и стрекоза Габи, легкая и порхающая, так и смотрели в рот своего нового знакомца. Я поставила тарелку на стол и тоже заглянула ему в рот – зубы у него были белые и ровные. Лицо его под светлым чубом показалось мне знакомым – кого он мне напоминал? Кажется, одного из рок-н-ролльных кумиров моей подружки Анат, их портретами были заклеены все стены ее комнаты.

Но он не мог быть рок-н-ролльным кумиром Анат, вряд ли хоть один из ее кумиров говорил по-русски. В ответ на мой взгляд он повернул голову и посмотрел мне в глаза прозрачными светлыми глазами. И тут я его узнала – это был мой нищий!

Сомнений быть не могло, это был он! Просто он помылся, побрился, переоделся и снял свой засаленный картуз, но глаза на лице оставил те же. Я собралась было ахнуть и закричать: «Это вы?», но он мимолетным движением приложил палец к губам, давая понять, чтобы я его не выдавала. И я поспешила уткнуться в свою тарелку с печенкой, боясь, как бы подруги не заметили моего смущения. Но боялась я напрасно – они были так увлечены своим новым знакомым, что не заметили бы, даже если бы я взлетела в воздух и повисла на люстре.

Увлечены-не увлечены, а правила приличия все же требовали меня представить:

«Знакомьтесь, моя дочь, Светлана».

Я разыграла роль современной деловой женщины и протянула ему руку для поцелуя:

«Очень приятно, господин…?».

Однако злюка Инес не дала мне развернуться, она шлепнула меня по руке:

«Господина зовут Юджин, он привез в Чотокву свою коллекцию старинных икон».

Я прикинулась дурочкой:

«На конкурс?»

Вся компания весело засмеялась, им понравилось, что я такая дурочка.

«Какой конкурс может быть у икон?», – сквозь смех выдавила из себя Инес, но я твердо стояла на своем:

«Такой же, как у романсов, – кто споет их лучше». «Да ты хоть знаешь, что такое иконы?» – взвилась Инес, она всегда заводится, когда я влезаю в разговор на равных. Я твердо не знала, но вдруг вспомнила, что в иерусалимской церкви, похожей на здешнюю уборную, на стенах висели яркие картинки, которые назывались иконы. Я неуверенно сказала:

«Кажется, это такие картинки, которые висят в церкви, да?».

«Если это картинки, как можно их спеть?» – съехидничала Инес, совсем как моя подружка Лилька, когда хочет показать, что она умней меня. Мы бы могли продолжать нашу перепалку бесконечно, но нищий Юджин прекратил ее неожиданным заявлением:

«Мои иконы спеть нельзя – они поддельные!».

Мы дружно уставились на него, не понимая, что он имеет в виду.

«А кто их подделал – вы?», – попыталась внести ясность Габи.

«Куда мне? Их подделал человек большого таланта двести лет тому назад!».

Инес блеснула логикой:

«Как они могут быть поддельными, если они такие старые?»

Блеснув логикой, она состроила глазки – она, как обычно, еще не просекла, что Юджин собирается кадрить Габи. Но, кажется, и он еще не решил, кого ему лучше кадрить, и потому отнесся к словам Инес так же серьезно, как к ее глазкам:

«Тот неизвестный умелец двести лет назад подделал иконы тринадцатого века, то есть написанные шестьсот лет назад, сечете? И подделал их так искусно, что до недавнего времени никто его не разоблачил».

«А теперь кто-то разоблачил?», – догадалась Инес.

«Разоблачили вы!», – ахнула Габи.

«Вы правы. К сожалению, я – на свою голову», – вздохнул Юджин.

«И что было?», – Габи так и затрепетала, она обожает необыкновенные истории, даже если они выдуманные.

«В двух словах не расскажешь. Вот если мы подружимся, а я чувствую, мы подружимся? – и он вопросительно глянул не на Габи, а на Инес, – вы все-все узнаете».

«Ах, как интересно! – заторопилась Инес и опять состроила глазки. Глазки у нее еще вполне ничего, если принять во внимание ее печальный возраст. – Расскажите же нам поскорей! Я чувствую, это настоящая драма!».

Тут подошла официантка и принялась с грохотом собирать тарелки, давая понять, что ужин закончен и нам пора убираться. Обычно Инес первая понимает такие намеки, но сегодня этот Юджин так вскружил ей голову, что она продолжала сидеть, даже когда мы все поднялись и двинулись к выходу. Мы с Габи так увлеклись темой подделки икон, что не заметили отсутствия Инес. Только Юджин заметил, что она осталась сидеть за столом одна. Он вернулся обратно и протянул ей руку, она руку приняла, и он повел ее к двери, как жених невесту. И мне вдруг пришло в голову, что она задержалась у стола нарочно, чтобы проверить, вернется он за ней или нет.

Мы вышли из ресторана и затоптались на месте, не зная, пора ли нам с Юджином распрощаться или нет. Он решил эту проблему быстро и находчиво:

«А теперь, милые девочки, мы пойдем ко мне, и я покажу вам свою коллекцию!» – объявил он, продолжая держать Инес под руку.

В таком виде она была готова идти за ним хоть на край света, но Габи была другого мнения – она не привыкла, чтобы залетный кавалер кадрил не ее, а Инес.

«Сегодня мы никак не можем с вами пойти, – возразила она. – У нас завтра первый концерт и мы еще должны отрепетировать два сложных романса!».

«Мы уже сегодня достаточно их отрепетировали», – беспомощно пролепетала Инес, но Габи не дала ей поблажки:

«Ты же сама уверяла меня, что не достаточно! Так что, уж не обессудьте, но отложим просмотр на другой день», – и повернулась уходить.

«А мне можно пойти посмотреть на поддельные иконы? – пискнула я, готовая смотреть на что угодно, только не на телевизионный экран. – Я же не должна репетировать!».

Инес так и задохнулась от возмущения:

«При чем здесь ты? Разве тебя кто-нибудь приглашал?».

«Конечно, конечно, – залебезил Юджин. – Я с удовольствием покажу Светочке свою драгоценную коллекцию!».

«Можете называть меня просто Светка. Только объясните, почему она драгоценная, если иконы поддельные?».

Юджин отпустил руку Инес и схватил мою: «Чтобы это понять, надо их увидеть. Пошли, Светка, я покажу тебе, почему!».

Этого Инес допустить не могла:

«Никуда она не пойдет! Как вы могли подумать, что я отпущу своего ребенка на ночь глядя?».

Подумать только – вдруг она вспомнила, что я ее ребенок! Знаю я эту заботливую мать! Вспомнила, небось, что я ее секс-бомба. Она выхватила мою руку у Юджина и потащила меня в сторону нашего роскошного жилья:

«Приходите завтра на наш концерт, а после концерта мы сможем порхать где угодно, как вольные пташки».

Габи замкнула строй, как настоящий конвоир из фильма про катастрофу, – боялась, наверно, как бы Инес не передумала. Юджин хотел что-то сказать нам вслед, но так ничего и не сказал и остался стоять на ресторанном крыльце, какой-то несчастный и одинокий в своем нарядном белом костюме. Инес вдруг так больно дернула меня за руку, что чуть не вырвала ее из плеча:

«Хватит на него оборачиваться, а то он невесть что о тебе вообразит».

Надо же, я и не заметила, что оборачиваюсь, а она заметила! Мне вдруг стало обидно – почему она за мной следит и почему я, как узник Сиона, должна весь вечер сидеть в одиночестве в опостылевшей мне комнате перед опостылевшим мне телевизором? Я затопала ногами и заорала во всю мочь: «Никуда я не пойду! Или отпусти меня, или отправь домой, я с места не сдвинусь!».

И, продолжая орать и топать, я опять втихаря обернулась в надежде, что Юджин меня услышит, но его уже не было на ступеньках. Зато Инес была рядом во всей своей мощи – не обращая внимания на удивленные взгляды благопристойной американской публики, она схватила меня своими стальными ручищами, перекинула через плечо, как мешок картошки, и понесла в наш тюремный апартамент. Габи тащилась сзади, продолжая изображать конвоира, хотя иногда склонялась к моему зареванному лицу и спрашивала:

«Что на тебя вдруг нашло?».

Но я ей не отвечала, а продолжала рыдать нарочно громко, чтобы все эти счастливые свободные американцы увидели, как моя мать меня угнетает. И только когда Инес, втащив меня в прихожую, с грохотом уронила на пол и сама с грохотом рухнула рядом со мной, я просипела срывающимся голосом:

«Я больше не могу видеть этот отвратный телевизор!»

«А ты почитай книгу», – предложила Габи, подзабыв, что я терпеть не могу читать.

«На каком языке? – спросила я, зная, что мы не взяли с собой никакой книги ни на каком языке. – По-русски я читаю, потому что меня заставляет Инес, а на иврите, потому что меня заставляют в школе, но удовольствия не получаю ни от того, ни от другого».

«На каком хочешь, на том и читай», – уступила Габи.

«А книги-то нет ни на том, ни на другом», – напомнила я, чтобы не облегчать моим подругам жизнь. Габи немедленно пообещала купить мне книгу завтра утром, о чем тут же забыла, и переключилась на Инес, которая все еще не пришла в себя после приключения со мной.

Она сидела на полу с закрытыми глазами, прислонясь спиной к стене, и лицо у нее было такое бледное, что я на миг испугалась – а вдруг она умрет? Что тогда со мной будет? Она хоть и никудышная, но все же мать, а папец с его мадам ни за что меня к себе не возьмут. И решила сегодня больше ее не огорчать. Я погладила ее по щеке и сказала кротко:

«Прости меня, мама. Я сама не знаю, что на меня нашло. Наверно, я просто схожу с ума от этого идиотского телевизора».

Она была так потрясена моим раскаянием, что даже прослезилась, поцеловала меня и тоже попросила прощения. Это был уже край света – Габи так и сказала и начала хохотать, как ненормальная. Тогда мы с Инес тоже начали хохотать, а потом все перемирились, и они отправились к своей арфе, а я к своему телевизору.

Но мир-не мир, а пялиться на непонятные американские киношки у меня не было сил, так что я стала с горя нажимать на все кнопки в разных сочетаниях. И в результате нашла что-то, чего раньше не видела: два лысых старика подглядывали в щелку, как толстая жирная старуха, не намного моложе моей Инес, моется под душем. Старуха старательно мылила все свои тайные места, которые обычно по телику не показывают, и каждый раз, когда она особенно долго гладила куском мыла у себя между ног, старики за дверью начинали корчиться и стонать, будто у них болели животы.

Сначала мне эти старики не понравились, и я хотела переключиться на что-нибудь поинтересней, но вдруг до меня дошло, что это та самая порнуха, которую мои подружки иногда подглядывают через плечо своих предков, пока те не выставляют их вон из комнаты. Мне подглядывать было не за чем – у моей Инес не было кабелей и она порнуху не смотрела.

Тут мне стало очень весело – она хотела запереть меня в комнате, так пусть теперь получит: я буду всю ночь смотреть порнуху! А на экране началось действие: лысые старики ворвались, наконец, к толстухе и, как были, в пиджаках, полезли к ней под душ, но она нисколько не возмутилась, а, наоборот, страшно развеселилась и стала сдирать с них мокрые одежки. Потом они все втроем, уже голые, упали на дно ванны и начали перекатываться друг через друга, пока лысые не уложили толстуху кверху задом, а сами прижались к ее заду с двух сторон и завыли, как волки.

Не знаю, что люди находят в порнухе, выглядело это все довольно безобразно. Может, дальше стало бы интересней, но досмотреть до конца мне не удалось, потому что Инес вдруг перестала играть, а Габи петь, и обе, стуча каблуками, двинулись в сторону моей комнаты.

Я еле-еле успела переключиться с порнухи на войну роботов, как они распахнули дверь и бросились меня целовать. Оказалось, им репетиция была не в репетицию, так они огорчались из-за меня – что мне тоскливо и одиноко целый вечер торчать перед теликом, лопочущем на чужом языке. Они же не знали, что я нашла порнуху и больше уже не скучаю.

Инес объявила, что она смертельно устала и хочет лечь, а Габи объявила, что готова пройтись со мной по главной аллее, чтобы выгулять меня перед сном. Выгулять – как собачку! Мы вышли в парк и похиляли по дорожке вдоль озера, пробиваясь локтями и плечами сквозь густые потоки гуляющих. Я все время крутила головой, надеясь встретить Юджина, но ничего из этого не вышло, разве можно кого-нибудь встретить в такой толпе?

Толпа было всех цветов и нарядов. Из некоторых дверей доносились звуки скрипок и рояля, из некоторых – бой барабанов и громкое пение, а сквозь некоторые было видно, как люди теснились вокруг картин и скульптур. В одном зале, куда нас не впустили, потому что мы опоздали, шел странный спектакль – актеры, как угорелые, носились на мотоциклах по вертикальной стене.

Я никак не могла взять в толк, куда нас занесло, но Габи объяснила мне, что этот Изумрудный Город Чотоква называется «Институтом несовместимых культур», и поэтому тут устраивают разные удивительные фестивали, выставки и концерты. Тем, которые приглашены, как мы, все дают даром, а те, которые не приглашены, платят бешеные деньги за право пожить тут неделю и приобщиться. Но большинство приезжает сюда со всего мира хоть на один день и тоже платит бешеные деньги, чтобы приобщиться. Габи посоветовала и мне начать приобщаться, тем более, что нам это удовольствие ничего не стоит.

Через полчаса мне надоело приобщаться, пусть даже даром, и я попросилась обратно. Мы вернулись к себе, Габи пошла спать, а я потихоньку включила телик и попыталась опять найти порнуху, но никак не могла отыскать ту комбинацию кнопок, которая ее вызывала на экран. Наконец, мне надоело искать и я очень быстро заснула, но перед сном все-таки успела подумать про Юджина – кто он такой и правда ли, что он запал на Инес? Или все-таки на меня?

Утром за завтраком мы с Инес все время ждали, не появится ли Юджин, то есть я точно ждала, а про Инес я догадалась по тому, как она нарядилась, накрасилась, села лицом к двери и очень долго не допивала свою чашку кофе. Когда он так и не появился, она ни с того ни с сего упрекнула Габи за то, что та, мол, не дала ей вечером пойти с Юджином смотреть его коллекцию поддельных икон.

«А вдруг он больше нас не найдет? – сказала она. – Тут ведь такая тьма народу!».

Но Габи всегда умеет постоять за свою правоту:

«Ничего – захочет, найдет! А не захочет – так зачем он тебе нужен?».

Возразить на это Инес было нечем, она только оставила свою чашку недопитой и огорченно побрела репетировать. А я заявила, что больше не намерена сидеть перед теликом и иду на разведку.

«Только, ради Бога, не заблудись», – заволновалась Инес, но Габи меня одобрила и подтолкнула в сторону главной аллеи: «Давно пора!». По-моему, они вздохнули с облегчением, что, наконец, избавились от меня и не должны больше обо мне заботиться.

Бедненькие, они понятия не имели, куда я пошла, они ведь не могли догадаться, что я знаю, где искать Юджина. Я приколола к блузке золотой значок, обозначающий, что я из приглашенных, и направилась к воротам. Оказалось, что идти надо страшно далеко – когда мы ехали на тракторишке, это расстояние не показалось мне таким огромным. Я уже думала было повернуть обратно, но на полпути к воротам обнаружила, что по аллее курсирует маленький электрический трамвайчик, в который впускают тех, кто поднимает руку.

Я, конечно, тут же подняла руку, хотя была не уверена, что и детям без взрослых тоже позволено ездить в этом трамвайчике. Но я боялась напрасно, правду говорят, что в Америке все равны – первый же трамвайчик подхватил меня и доставил прямо к воротам.

Я опасливо показала свой значок билетеру и он махнул мне рукой – проходи, мол, пожалуйста. Я выскочила на площадку перед воротами и сразу увидела Юджина – если бы я не была уверена, что это он, я бы ни за что его не узнала. Он сидел на грязном асфальте, старый и потертый, низко надвинув на лоб свой засаленный картуз, из-под которого не выбивался ни один светлый волосок. Наверно, он начал работать нищим с раннего утра: перед ним стояла тарелка, полная денег.

В сторону ворот он не смотрел, его интересовали только подъезжающие автобусы, так что я незаметно подкралась к нему сзади и гавкнула прямо в ухо: «Гав!».

Он так вздрогнул, что чуть не уронил с головы картуз, но тут же узнал меня и успокоился.

«Привет, Светка, – сказал он. – Только, пожалуйста, никогда больше не пугай меня, у меня слишком много поводов бояться».

«А кого ты боишься?».

Я сама не заметила, как перешла с ним на «ты». У меня это получилось само собой – ведь у нас в иврите все друг с другом на «ты». Ему это даже понравилось:

«Я тебе расскажу, а ты, небось, проболтаешься?».

«Я же не проболталась, что ты работаешь нищим!».

«Так-таки не проболталась? Ты молодец!».

«Скажи, а зачем ты работаешь нищим? Это же скучно!».

«Во-первых, это совсем не скучно. А во-вторых, ты знаешь, сколько надо заплатить за один день выставки моей коллекции? У меня таких денег нет, вот я и стараюсь».

Я вспомнила лекцию про «Институт несовместимых культур», которую вчера прочла мне Габи:

«Так тебя не пригласили?».

«В каком-то смысле пригласили – позволили здесь жить и выставляться, но за зал я должен им платить».

«Это так важно, выставляться именно у них?».

«Еще как! Нет в мире лучше места, чтобы продать такую коллекцию, как моя!».

«А ты не боишься, что тебя кто-нибудь узнает?».

Юджин засмеялся:

«Кто может меня узнать? Люди никогда не смотрят на нищего, вот погляди».

Тут как раз снова начали подъезжать автобусы, один за другим, и Юджин занялся прохожими, и я тоже – он к ним обращался, а я за ними следила. Он был прав – все клали деньги в его тарелку и никто не смотрел ему в лицо. Я хотела ему об этом сообщить, но ему было не до меня. Я постояла-постояла, пока не поняла, что всех их тут не переждать, и отправилась домой.

В наших покоях дым стоял коромыслом – обе мои дамы вдруг осознали, что наряжаться к концерту не менее важно, чем репетировать. Вся гостиная была усыпана платьями, блузками и юбками, и мне предложили выбрать, что каждой из них надеть.