Текст книги "Ошибка канцлера"

Автор книги: Нина Молева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Петербург
Дом английского посланника. 173[?] год

Милая Эмилия!

Ты будешь удивлена, что вместо рассказов о нашей с милордом жизни в новых краях я сразу обращусь к тому обществу в которое вошла. Оно столь для меня необычно, что я не могу не поделиться именно с тобой, моим давним и верным другом, своими чисто женскими впечатлениями, от которых лорд Рондо несомненно пренебрежительно бы отвернулся. Как быть! Женщинам невозможно прожить без маленьких сплетен и пересудов, а кого же мне для них выбрать, как не тебя. Тем более я уверена, ты ни с кем не станешь делиться моими смешными замечаниями. Чтобы лорд Рондо не догадывался о моей переписке, я, как видишь, посылаю это письмо не с дипломатической почтой, но с оказией.

Итак, прежде всего три сестры. Да, да, не императрица, а императрица вместе со своими двумя сестрами. Они всюду появляются вместе и представляют удивительно любопытную картину.

Старшая, Екатерина, необычайно шумлива и темпераментна. Когда она входит в комнату, то, кажется, заполняет ее всю. Она все делает одновременно – смеется, распоряжается, рассказывает пикантные анекдоты, принимается петь, а иногда и плакать. Ее считают очень непосредственной и откровенной, мне она показалась расчетливой и холодной. Манера поведения – это всего лишь маска, за которой скрывается натура жесткая и лишенная всяких чувств, в том числе и материнских. Ее единственная двенадцатилетняя дочь, принцесса Мекленбургская, тихое, незаметное, всеми заброшенное создание, одетое плохо и почти бедно, тогда как мать к месту и не к месту любит появляться в герцогской короне и накинутой на плечи горностаевой мантии. Она кутается в мантию от сквозного ветра и, кажется, была бы способна танцевать в ней, так как, надо тебе сказать, несмотря на редкую тучность, любит танцы и не отказывает себе в них.

Впрочем, она с таким же увлечением играет в карты, а в прошлом, говорят, была завзятой театралкой. Герцогиня Екатерина даже сама сочиняла пьесы, участвовала в них вместе со своими придворными и слугами – профессиональной труппы она не могла содержать из-за отсутствия средств. Но самую большую радость ей доставляло – она сама мне в этом призналась! – одевать актеров, зажигать свечи и плошки, устраивать декорации. Она располагает собственным дворцом в Москве, вблизи Кремля, где мне довелось не единожды побывать. Обстановка дворца великолепна, но стол плох, а воспитание слуг совершенно отвратительно.

Кстати, обстановка не имеет никакого отношения ни к карману, ни к вкусам герцогини – она получила ее вместе с дворцом после опалы князя Меншикова и за прошедшие три года, как говорят, решительно ничего не успела переделать, хотя всем толкует о каких-то грандиозных строительных планах. Ее нынешний любимец – князь Михаил Белосельский-Белозерский – из очень древней и знатной русской семьи. Они громко ссорятся и столь же шумно и откровенно мирятся. Князь ведет очень много разговоров с военными, один на один, непременно удаляясь от общества, причем герцогиня помогает ему в этом одиночестве – умеет заранее предупредить о появлении другого лица или отвлечь разговором человека, направляющегося в сторону разговаривающего князя. Это выходит у нее очень непосредственно, но раз или два мне довелось при этом встретиться с ее взглядом – подозрительным и враждебным.

Если в расплывшемся облике герцогини Екатерины можно только угадывать черты былой красоты, то царевна Прасковья и сейчас, несмотря на свои тридцать пять лет, удивительно привлекательна. Она невысока ростом, худощава, с неизменно задумчивым выражением лица и очень смуглой кожей, делающей ее похожей на цыганку. Мне долго не удавалось услышать звука ее голоса, так как она молчалива и неохотно вступает в беседу. Тебе знакомо мое желание все оценивать на свой лад, столь часто вызывавшее недовольство и гнев наших воспитательниц. Я не могу удержаться и в отношении царевны Прасковьи.

Ее можно было бы счесть застенчивой, но в действительности за ее сдержанностью кроется на редкость сильный характер. Не пускаясь в долгие рассуждения, она ограничивается несколькими словами, к которым очень прислушиваются, прежде всего ее морганатический супруг Иван Дмитриев-Мамонов. Очень тяжеловесный, неуклюжий, с багровым лицом и хриплым, привыкшим отдавать военные команды голосом, он совершенно послушен ее воле. Во дворце царевны – это тоже в прошлом один из дворцов князя Меншикова – собирается очень много разного рода людей.

Прасковья не устраивает танцевальных вечеров и куртагов, тем более непонятны эти многолюдные сборища, главным образом офицеров.

Когда все три сестры показываются вместе, они представляют действительно своеобразное зрелище. Герцогиня Екатерина явно пытается руководить императрицей Анной, подсказывать ей слова и поступки. Я могу ошибаться, но у меня создалось впечатление, что эти советы далеко не всегда имеют в виду пользу новой императрицы. Затрудняюсь сказать, чего в них больше – присущей герцогине Мекленбургской любви к риску или прямой враждебности к сестре. Прасковья поддерживает Екатерину, но делает это крайне осмотрительно, ненавязчиво, в своей обычной несловоохотливой манере. Как относится к ним императрица? Пожалуй, настороженно, хотя очень следит за тем, чтобы внешне они выглядели дружной и любящей семьей. Годы пребывания в Курляндии совершенно отдалили ее от сестер и от России. Минутами она кажется иностранкой, старающейся припомнить чужой язык и обычаи. Если она кому-то и способна доверять, то только своим курляндцам.

Мне было очень любопытно повидать того самого русского сановника – Алексея Бестужева, который был нашим посланником в Петербурге во времена короля Георга I. Однако до сих пор я не видела его при дворе и, скорее всего, не увижу, – во всяком случае таковы разговоры, которые ходят при дворе по поводу семейства Бестужевых.

Петербург. Зимний дворец
Императрица Анна Иоанновна, мамка Василиса, камер-фрау Анна Юшкова-Маменс

– Государыня-матушка, Петр Михайлыч приехал, тебя видеть хочет.

– Какой еще Петр Михайлыч, мамка?

– Как какой – Бестужев, конечно. Ты что, государыня, не в себе сегодня, что ли?

– Ах, Бестужев! А чего он явился – я ему аудиенции не назначала.

– Вот и я толковала Василисе Парфентьевне, ваше императорское величество, что нельзя к государыне императрице по своей воле добиваться. В обыкновенных дворянских домах, может, так и бывает, но во дворце!

– Помолчала б уж, Анна Федоровна! Тоже придворная дама выискалась! Давно ли сама над корытом стояла, засучив рукава у девок обмылки вылавливала, а тут гляди тебе, все порядки придворные узнала! Еще меня, кормилицу царскую, учить вздумала!

– Тихо, мамка, чего расходилась! И то верно, на что мне твой Бестужев. Толковать мне с ним не о чем. Ослобонили его из крепости, от суда, указом оправдали, место хорошее получил – чего ему еще?

– Это какое же такое место, чтобы во дворец нельзя войти?

– Губернатором в Нижний Новгород. Ай плохо? Еще уворует, душеньку свою распотешит.

– Да ты что, государыня, – коли брал, так ты сама повадку давала. А ведь сколько лет при тебе жил, света божьего за тобой не видел.

– А кого же это вы, Василиса Парфентьевна, неверными слугами государыни выставить хотите: меня ли с супругом или господина Бирона? Или, может, господина барона Аша? Все мы на государыню нашу как на солнце ясное глядели, все верой и правдой служили, только ничего за службу свою требовать не осмеливались, за счастье ее почитали.

– Да отвяжись ты от меня, Анна Федоровна! Экие вы все, Маменсы, ехидные да злобные. Вот уж вроде русского муженька себе спроворила, а все едино за своих курляндцев как черт за грешную душу держишься, прости господи!

– Это что же, Василиса, мне тебя унимать надобно? Сказано, уймись, значит, уймись, во гнев меня не вводи. Не посмотрю, старая, что кормилицей мне была, язык твой быстро укорочу. И чтоб мне никаких курляндцев на языке не бывало. Мне слуги верные надобны, а уж кого жаловать, сама разберусь. Негоже императрице подсказки да намеки рабские выслушивать. Ступай к своему Бестужеву да скажи: мол, никакой аудиенции царской ему не видать. Пущай сей час по месту новой службы своей отправляется и обязанности свои со всяческим усердием исполняет. Никаких заслуг прежних не знаю и знать не желаю – ишь должники какие выискались! Много вас тут таких наберется, плати, государыня императрица, щедрой рукой, плати не жалей, что столько лет с тебя последнюю копейку рвали, что при тебе, покуда лучшего места не сыщем, отсиживались. И отсиделись? Да нет, голубчики мои, теперь каждый счет сызнова поведем, разве что старых грехов не забудем. Долго Анна Иоанновна терпела, конец терпению пришел. За все разочтемся – за каждое слово обидное, за насмешку, за поклон неотданный, за ухмылку, за грош краденый, за фунт мяса, с кухни снесенный.

– Да не мелочись ты, государыня, раньше времени не мелочись. Ты на престоле-то для начала покрепче устройся, приобыкни, присмотрись, а тогда и грозиться начинай. А еще лучше без угроз. Хочешь платить, плати, да исподволь, чтобы, окромя тебя да того, кому платишь, никто и не догадался, в соображение не взял. Худая слава и царице ни к чему. Вон какой нрав был у покойницы царицы Прасковьи Федоровны, упокой господи ее душеньку: сама себе со злости все руки перекусает по локоть, головкой об стенку в опочивальне бьется, а на людях ко всем с улыбкой, с приветом, со словом ласковым. Может, кто и понимал, не такая она, и к царю Петру Алексеевичу с доносами совались: мол, не верь, мол, приглядись к невестушке. А он и веры никому не давал, лучше Прасковьюшки-то человека не знал. За то ей и уважение, и почет, и подаркам счету не было. Сам-то Петр Алексеевич не раскошеливался да всех иностранцев на поклон к царице посылал – с пустыми руками не явишься. А после каждого посла у Прасковьи-то Федоровны во дворце и чаши золотые французские, и кубки серебряные немецкие, и бархаты веницейские, и ковры персидские. Сама ни на что не тратилась.

– Да из чего ей тратиться-то, мамка, было!

– А ты не толкуй про то, чего не знаешь. Это тебе от нее мало досталося, а сестрицам кой-что перепало.

– Точно знаешь аль сболтнула?

– Чего мне болтать? Леопарда серебряного у Катерины Иоанновны видала?

– Что у дверей крестовой палаты стоит?

– Во-во, на лапах задних, в передних шар держит, ошейник золотой с рубинами, аршина полтора росту.

– Ну и что?

– А то, что леопардом тем кланялся посол немецкий матушке твоей, когда ты еще махонькая была.

– Где ж он потом был, что я его у матушки не видывала?

– А как же тебе его видеть, когда царица на показ не выставляла – опасалась, как бы Петр Алексеевич к себе не забрал. Так у нее Катерина Иоанновна после смерти из тайника и взяла.

– Теперь мекленбургским зверем кличет, будто от мужа достался.

– Вот и проверяй, а еще лучше Василисе поручай. Не бойсь, я до всего дознаюсь – у меня свои ходы есть. Не хочешь видеть Петра Михайлыча, ин и бог с ним, пусть на воеводстве сидит. И то верно, старый он, гляди, скоро семьдесят стукнет. Что тебе в нем – одна морока. А с сынками-то его как распорядишься?

– Да что с ними: служат – и пусть служат.

– Местов им новых не назначишь ли?

– И так хороши будут.

– Тебе, матушка, виднее.

«У Климента» – такой адрес продолжает жить и в наши дни. У Климента можно выйти со станции метро. Рядом с Климентом находится Речной техникум и почтовое отделение из числа тех четко вычерченных, серых, с огромными окнами кубов, какими рисовались в конце наших двадцатых годов предприятия связи. Мимо Климента лежит дорога к Гостелерадио. А вскоре должна появиться пешеходная зона Климентовского переулка. По правде говоря, тот небольшой отрезок, который имеет отношение к былому переулку, меньше всего подходит к понятию зоны и вряд ли оправдает работу над ним целой – а может быть, как на старом Арбате, и нескольких – проектной мастерской. Одни дома исчезли ради строительной зоны станции метрополитена. Другие с этой же целью были разобраны и восстановлены в сложной технике полукирпича-полубетона, безнадежно потеряв и былой масштаб, и все те небольшие отклонения от идеального проекта, которые делали такими живыми и неповторимыми даже самые скромные замоскворецкие дома. Старательно расчищены от надворных построек заасфальтированные дворы, и сегодня ничто не напоминает о тех периметрах домовладений, ограниченных всякого рода конюшенными и каретными сараями, людскими и кухнями, которые были характерны для здешних мест.

«У Климента» – для XVII века это было единственным топографическим определением. Другого рода адресов Москва еще не знала. Вблизи такой-то церкви. Улицы, тем более переулки значения не имели. Они могли исчезать и появляться, менять свои очертания. Церковь оставалась единственным ориентиром, в то время как границы ее прихода никакими административными документами не фиксировались.

Документы говорили о появлении новой церкви. Но ведь прежде всего она нуждалась в новом, своем собственном, «монастыре». Отвести под него землю в тесноте Замоскворечья городские власти попросту не могли. Оставалась единственная возможность – чтобы частью своего двора поступился кто-то из прихожан. Но ничего подобного в земельных документах нет. К тому же в новой церкви должен был появиться свой причт. И если расходы на его содержание не брали на себя царь или патриархия, расплачиваться пришлось бы все тому же небольшому приходу. Только и об этой стороне вопроса документы молчали. Может быть, какую-то ясность мог внести следующий после «Годуновского» так называемый «Петров чертеж». Он был выправлен по натуре на рубеже шестидесятых годов XVII века и появился в Амстердаме во втором томе «Географии» Блавиана.

Знаменская церковь, по свидетельству архивов, строилась не один год. Топограф, вносивший поправки в «Годунов чертеж», не мог не обратить внимание на ее строительство. В Замоскворечье он побывал наверняка, иначе откуда бы появились в его работе уточнения, касающиеся соседних с Климентом построек? Тем не менее на месте Климента он отмечает снова единственное сооружение. Но ведь совершенно так же держит себя и патриаршье делопроизводство! Не меняется размер налога на приход, не появляются новые причетники, вот только в ведомостях раз называется Климентовская, раз Знаменская церкви. А что, если – предположение выглядело совершенно невероятным, но другого объяснения не находилось – обе постройки стояли так тесно друг к другу, что воспринимались со стороны одним целым. Патриархия же почему-то сочла возможным принять подобное положение вещей.

Почему – это не имело первостепенного значения. Главной представлялась первая часть предположения, тем более что она вполне поддавалась проверке.

Московское средневековье – в хрестоматийных представлениях оно стоит на трех китах: традиционности, извечной нерушимости жизненного уклада и его замкнутости. Привязанность к обычаям, привязанность к земле и домам, наследовавшимся из поколения в поколение. Тем неожиданнее выводы, которые подсказывают самые распространенные и обиходные документы: как, чем, за какую цену и в каком количестве торговали в торговых рядах, как обходились с пресловутыми отцовскими и дедовскими дворами. Оказывается, дворы покупали и продавали на редкость легко. Из Замоскворечья перебирались под Новинское, с Трубы на Остоженку, сохраняя связь только с родными могилами на оставленных погостах. И каждый раз это требовало тщательного обмера участка. Закладные, купчие и всякого рода иные связанные с землевладением грамоты подробно восстанавливали размеры дворов и примыкавших к ним владений «в смежестве». Каждый неправильно учтенный аршин, даже вершок мог стать предметом яростных и нескончаемых во времени споров и судопроизводств, способных дотла разорить спорщиков.

Те, кто жил «у Климента», ничем не отличались от остальных москвичей, также продавали, закладывали, когда не хватало денег, и завещали, когда приходила мысль о последнем часе, дворы и земли. Благодаря беспокойной толчее их судеб вырисовывались границы климентовского «монастыря», а с ними и то обстоятельство, что теснились на «монастыре» две – именно две рядом! – церкви. Их разделял проход шириной не больше полуметра, и со стороны они могли восприниматься как одно целое. Оставалось объяснить непонятную снисходительность патриархии, всегда следившую за тем, что каждая, тем более вновь сооружаемая церковь становилась источником прочного дохода. К тому же приходилось думать и о печально знаменитых так называемых крестцовых попах, целыми днями толпившихся у Спасских ворот Кремля в ожидании случайной работы. Оголодавшие, обносившиеся, многодетные, они за копейку шли на любое преступление – и обвенчать насильно уходом, против воли родных, и отпеть убиенного без суда и следствия, а случится, и вовсе ограбить в минуту предсмертной исповеди и последнего отпущения грехов. Знаменская церковь могла дать работу хоть кому-то из них. И если патриархия шла здесь на явное попустительство, объяснения следовало искать, скорее всего, в жизни думного дьяка, чье имя сохранил и реестр московских церквей петровского времени.

К числу родовитых дворян Александр Степанович Дуров не принадлежал. Правдами и неправдами выслужившийся ловкий приказный, он начинал собой дворянский род Дуровых. Впрочем, было что и ему вспомнить за долгие годы царской службы. Еще в 1630 году ездил он одним из посланников в Крым, побывал в Смоленском походе, участвовал в отражении татар под Белгородом, сидел дьяком в Конюшенном, Ямском и Стрелецком приказах. За «астраханскую службу» был пожалован шубой из атласа золотного и кубком. Алексей Михайлович допустил его к переписке «всяких дел» патриарха Никона и в одно из высших финансовых учреждений своего правления – Приказ Большого прихода. Недаром такими пышными были похороны думного дьяка в 1671 году.

Но путеводители касались не только времени сооружения Климента. В одном из справочников промелькнула заметка с описанием одной из наиболее почитаемых в нем икон. Была это икона Знамения – вклад Александра Дурова, которая имела на обороте подробное изложение какого-то исключительного события в жизни думного дьяка. Наверно, полный текст надписи мог бы сказать о многом – если бы его удалось найти. Полвека назад иконы были вывезены из Климента. Дальнейшая судьба их неизвестна, как неизвестно и местонахождение дуровского Знамения.

Положение становилось безвыходным, если только не удастся найти живого свидетеля – одного из тех, кто по роду службы имел доступ к иконе и читал надпись. Простому прихожанину никто бы не позволил поднимать икону с места, тем более рассматривать ее оборот. Зато для церковного причта это представлялось и возможным и даже обязательным. Живой свидетель в сегодняшней Москве – теперь все сводилось именно к нему.

Москва
Дом английского посланника. 173[?] год

Дорогая Эмилия!

Я так до сих пор и не знаю, развлекают ли тебя мои письма или – напротив – утомляют и остаются лежать непрочитанными на твоем прелестном бюро. Лорд Рондо уже не раз выражал удивление по поводу той усидчивости, с которой я продолжаю тебе писать, хотя я отговорилась ведением дневника, не желая выдавать маленькой тайны нашей переписки. Но даже не зная твоего ответа, не могу отказать себе в удовольствии поболтать с тобой.

Вообрази, мои предположения начинают оправдываться. Ты знаешь, что новая императрица была приглашена дворянством на основании так называемых «Кондиций». Она подписала обязательство подчиняться им, в противном случае должна была лишиться власти. И вот герцогиня Екатерина уговорила императрицу порвать эти «Кондиции» и принять единовластие. Риск огромный, хотя существовала группа дворян, которые предпочитали самодержавную власть царицы власти членов Верховного Тайного совета. Анна пошла на него и... выиграла!

Трудно описать, какой вид имели в этот день обе ее сестры. Герцогиня Екатерина лишилась своей обычной говорливости и молчала с убитым видом, царевна Прасковья не поднимала весь вечер глаз и не отзывалась ни единым словом, хотя по приезде во дворец обе принесли императрице свои поздравления. Зато Дмитриев-Мамонов не мог скрыть своего бешенства и выпил так много вина, что, по рассказам, его еле смогли на следующий день привести в чувство. Он бранился самыми страшными словами, призывая все несчастья на голову дворян, допустивших нарушение «Кондиций».

Не знаю, заметила ли сама императрица все эти страсти. Но немедленно появившийся рядом с ней ее курляндский фаворит господин Бирон – несомненно. Удивительная пара! Анна не кажется влюбленной и очень ровна в обращении с ним. Они почти ровесники по возрасту, но императрица выглядит старше и старее. Она тяжело встает и грузно садится. У нее слегка отечное лицо и заметная одышка, которую она старается скрывать, но которая не дает ей разговаривать на ходу даже во дворце, не говоря о прогулках. Это не мешает Анне быть хорошей наездницей и метко стрелять. Однако после каждой охоты она должна день или два отдыхать. Танцы ей вообще недоступны, и если она открывает балы, то лишь по необходимости, явно не испытывая при этом никакого удовольствия. Если хочешь знать, она держится со своим курляндским фаворитом скорее как законная супруга, не скрываясь, но и не испытывая особенно нежных чувств.

Зато Бирон для меня настоящая загадка. Он некрасив, зато достаточно ловок, умеет держаться в обществе и вести беседу. Его единственная подлинная страсть – деньги, хотя он предельно осмотрителен в способах их приобретения. Это каждый раз дары императрицы, которые Анна уговаривает, и с немалым трудом, его принять. Этот маленький курляндский дворянчик старается соблюдать видимость приличий как большой сеньор, начитавшись, по всей вероятности, газет и книг.

Он женат – не по любви, а потому что брак служит ширмой его отношений с императрицей. Жена Бирона – отвратительнейшее рябое, горбатое существо, со злобностью и капризами вечно недомогающего человека. Если она и служит ширмой для высокого адюльтера, то во многом умеет отомстить императрице и мужу за ложность своего положения. Бенигна – таково имя госпожи Бирон – постоянно недовольна, раздражена, переполнена жалобами на свое положение, и в результате ее гардероб не уступает гардеробу императрицы, а бриллианты, которыми обожает себя обвешивать горбунья, оцениваются уже почти в миллион рублей. Говорю «уже», потому что подарки делаются Бенигне чуть не ежедневно. У нее несколько человек детей, с которыми любит проводить время императрица. Злые языки утверждают, что среди них есть и сын самой Анны от Бирона, который назван в честь отца императрицы Иваном и по собственному отцу носит отчество Ивановича. Секрет в том, что второе имя Бирона Эрнест Иоганн переводится по-русски как Иван.

Ходят слухи, что Бирон, оказавшись перед необходимостью женитьбы, делал предложение старшей сестре горбуньи, очень миловидной немочке. Однако брак этот расстроился то ли от нежелания невесты стать участницей тройственного союза, то ли от подозрительности Анны, которая в отношении Бенигны, естественно, не может испытывать никакой ревности. Бирон должен возвращаться к ней от семейного очага с явным облегчением.

Мой боже! Я так заболталась, что забыла написать тебе о главном. Господин Бирон уже не просто курляндский дворянин. Он возведен в обер-камергеры, награжден двумя высшими российскими орденами и получил графское достоинство Римской империи. Император Карл VI поспешил выразить таким образом свои дружеские чувства к новой русской императрице. Одновременно оставили польскую и перешли на русскую службу братья обер-камергера, которые незамедлительно стали делать почти такую же головокружительную карьеру.

В таком положении обе сестры императрицы явно чувствуют себя несправедливо обойденными судьбой (как будто судьбе знакомо понятие справедливости!). Они ежедневно бывают во дворце, но тем не менее не отказываются от очень широких приемов в собственных дворцах. В Москве поползли слухи о создании ими некой собственной партии из недовольных дворян и возможности дворцового переворота. Если бы что-нибудь подобное действительно намечалось и когда-нибудь произошло, не сомневаюсь, во главе переворота оказалась бы царевна Прасковья. Мне кажется, она очень тяжело переживает упущенную возможность. Но то, что было простым вчера, становится невозможным завтра. Около Анны уже встал строй облагодетельствованных ее властью. Согласятся ли они так легко расстаться с приобретенными преимуществами. Поживем – увидим.