Текст книги "Дым и зеркала"

Автор книги: Нил Гейман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

VIII

Раджиту – шестьдесят, когда в «Ньюйоркце» он читает, что слово «перемена» начало приобретать вторичное значение «глубочайшая непристойность» и «табу».

Школьники смущенно хихикают, натыкаясь на такие фразы «Мне нужно переменить обстановку», «Время перемен»[14]14
  «Ветер перемен». Песня группы «Scorpions».


[Закрыть] или на уроках литературы до двадцать первого века. На уроке английского языка в Норвиче возглас четырнадцатилетнего подростка «Аида на перемену!» был встречен непристойным гоготом.

Представитель Английского Королевского Общества написал послание в «Тайме», где сожалел об утрате для английского языка вполне нормального слова.

Несколько лет спустя подростка в Ситхэме судили за появление на публике в футболке с крупно отпечатанной надписью: «Я переменился».

IX

Джекки работает в «Бутонах», ночном клубе в западном Голливуде. Десятки, если не сотни таких Джекки есть в Лос-Анджелесе, тысячи – в стране, сотни тысяч – в мире.

Одни работают на правительство, другие – на религиозные организации, третьи – в сфере бизнеса. В Нью-Йорке, Лондоне и в Лос-Анджелесе люди, подобные Джекки, стоят на входе в тех местах, куда ежедневно приходят толпы людей.

А делает Джекки вот что: смотрит на проходящих мимо и думает: «Рожден М, теперь Ж; рождена Ж, теперь М; рожден М, теперь М; рожден М, теперь Ж; рождена Ж, теперь Ж…»

В «натуральные дни» (для откровенно «непеременившихся») Джекки часто говорит: «Прошу прощения, сегодня вам нельзя». Такие, как Джекки, угадывают с девяносто семью процентами достоверности. Статья в «Сайнтифик Америкэн» указывала, что умение распознавать пол может передаваться по наследству, мол, такая способность существовала всегда, но до недавнего времени не являлась существенно необходимой для выживания.

На Джекки нападают на задней стоянке «Бутонов» под утро по дороге с работы. И когда каждый новый ботинок врезается или ударяет Джекки в лицо, в грудь или в пах, Джекки думает: «Рожден М, теперь Ж; рождена Ж, теперь Ж; рождена Ж, теперь М; рожден М, теперь М…»

Когда Джекки выписывают из больницы (один глаз вообще ничего не видит; лицо и грудь превратились в единый громадный пурпурно-зеленый синяк), дома на столе его ждет записка, присланная с огромным букетом экзотических цветов: Джекки ждут на работе.

Однако Джекки садится на скоростной поезд в Чикаго, а оттуда – на пассажирский до Канзас-сити, и там остается: красит дома, чинит проводку, эти специальности он приобрел давным-давно, – и назад никогда больше не возвращается.

X

Сейчас Раджиту за семьдесят. Он живет в Рио-де-Жанейро. Он достаточно богат, чтобы удовлетворить любой свой каприз, но сексом больше ни с кем не занимается. Из окна своей квартиры он на всех смотрит подозрительно, вглядывается в бронзовые тела на Копакабана и недоумевает.

Люди на пляже думают о нем не больше, чем подросток, у которого хламидии, думает про Александра Флеминга[15]15
  Александр Флеминг (1881 – 1955) – врач-вирусолог, открыватель пенициллина, лауреат Нобелевской премии 1928 г.


[Закрыть]. Большинство уверены, что Раджита давно уже нет в живых. Ни одному нет дела, жив он или мертв.

Выдвигалось предположение, что определенные разновидности рака развились или мутировали, чтобы устоять перед перезагрузкой. Многие бактериальные и вирусные заболевания перезагрузке не поддаются. Десяток даже процветает благодаря ей, а одно (штамм гонореи), согласно нынешней гипотезе, использует перезагрузку как путь переноса инфекции: первоначально пребывает в дорматном состоянии и становится заразным лишь тогда, когда исходные половые органы преобразуются в гениталии противоположного пола. Тем не менее средняя продолжительность жизни на Западе увеличивается.

Почему одни вольноперезагрузочники (как стали называть тех, кто прибегает к перезагрузке ради развлечения) стареют с нормальной скоростью, тогда как у других признаки старения как будто вообще не проявляются, до сих пор ставит ученых в тупик. Одни утверждают, что на самом деле вторая группа тоже стареет, но на клеточном уровне. Другие придерживаются мнения, что окончательные выводы делать еще рано и что никто ничего не знает наверняка.]

Перезагрузка не обращает процесс старения вспять; однако есть свидетельства, что в некоторых случаях она способна его остановить. Многие представители старшего поколения, до сих пор чуравшиеся перезагрузки ради удовольствия, начинают принимать таблетки регулярно, иными словами, вольно перезагружаться – причём вне зависимости от того, имеются ли у них для этого медицинские показания.

XI

Деньги теперь не «разменивают», а «берут мелочью», школьные «перемены» сменились «перекурами», говоря о погоде, замечают, что «небо приобрело другой цвет».

Процесс придания иной формы или облика теперь обычно называют «сдвигом».

XII

В своей рио-де-жанейрской квартире Раджит умирает от рака. Ему слегка за девяносто. Он никогда не пробовал «перезагрузку»; сама мысль об этом приводит его в ужас. Метастазы расползаются по костям его таза и семенным железам.

Он звонит в колокольчик. Короткое ожидание, пока сиделка выключает ежедневную «мыльную оперу», ставит чашку с кофе. Наконец она входит.

– Вывезите меня на воздух, – приказывает он сиделке. Голос у него хриплый.

Поначалу сиделка делает вид, что его не понимает. Он повторяет то же самое на плохом португальском. Сиделка качает головой.

Подтягиваясь на руках, он выбирается из кровати – съежившееся тело, ссутуленное настолько, что кажется почти горбатым, настолько худое, что, наверное, хватило бы порыва ветра, чтобы его сдуть, – и с трудом ковыляет к двери из квартиры.

Сиделка пытается его отговорить и терпит неудачу. Тогда она выходит с ним в коридор и держит под локоть, пока они ждут лифта. Он не выходил из квартиры вот уже два года. Даже до рака Раджит не выходил из квартиры. Он почти ослеп.

Сиделка выводит его на палящее солнце, переводит через дорогу, а оттуда на песок Копакабаны.

Люди на пляже пораженно смотрят на старика, лысого и разлагающегося, в древней пижаме, который озирается по сторонам выцветшими, некогда карими глазами поверх очков в темной оправе с толстыми, как бутылочное донышко, стеклами.

А он пораженно смотрит на них.

Они золотые и прекрасные. Кое-кто спит на песке. Большинство наги или же щеголяют в таких купальных одеяниях, которые только подчеркивают и выпячивают их наготу.

И тут Раджит их узнает.

Позже, много позже снимают другую биоэпопею. В последней сцене старик падает на колени посреди пляжа, как он сделал это в реальной жизни, и из расстегнутого клапана на пижамных штанах капает кровь, пропитывая застиранный хлопок, темными пятнами пачкая мягкий песок. Он смотрит на них, переводит взгляд с одного на другого, и на его лице написано благоговение, точно на лице человека, который наконец научился глядеть прямо на солнце.

Умирая в окружении золотых людей, которые не были мужчинами, которые не были женщинами, он произнес лишь одно слово.

Он сказал:

– Ангелы.

И люди, смотрящие биоэпопею, столь же золотые, столь же прекрасные, как измененные люди на пляже, поняли, что это конец всему.

И тому миру, какой знал Раджит, это действительно был конец.

Дочь сов

Живший в семнадцатом веке коллекционер и историк Джон Обри – один из моих любимых писателей. Его произведения – крепкое варево наивности и эрудированности, забавных случаев, реминисценций и домыслов. Читая его книги, поневоле ощущаешь, как с тобой непосредственно через века говорит живой человек, причем человек исключительно приятный и интересный. Я долго искал подход к этому рассказу, и получавшееся меня никак не удовлетворяло. Тогда мне пришло в голову написать это в духе Обри.

Из книги «Предания язычества и иудаизма»

Обри, Джон. R. S. S.[16]16
  Regiae Societatis Socius (лат.)


[Закрыть] действительный член Лондонского королевского общества содействия развитию естествознания, 1686 – 1687, стр. 262 – 263.

Эту историю мне рассказал мой друг Эдмунд Уайлд, эсквайр, которому ее поведал мистер Фаррингдон, а тот говорил, что и в его молодости она была не новой. Однажды ночью на церковной паперти города Димтон был оставлен младенец женского полу, и нашел его наутро пономарь. В ручонке девочка держала необычный предмет, a viz[17]17
  а именно (лат.).


[Закрыть], погадку совы, а та, раскрошившись, обнаружила обычный состав погадки неясыти: кожу, зубы и мелкие косточки.

Боязливые суеверцы города сказали так: это дитя – дочь сов, и ее надо сжечь дотла, ибо рождена она не женщиной. Однако же умудренные и бывалые одержали верх, и младенца отнесли в монастырь (случилось то вскоре после папистских времен, и монастырь был заброшен, ибо горожане считали его прибежищем бесов и прочей нечисти, и премного сычей и неясытей, равно как и летучих мышей без счету, гнездились в колокольне), где оставили, и одна добрая женщина каждый день ходила в монастырь и кормила девочку и ее обихаживала.

Предсказывали, что девочка эта вскоре умрет, чего не случилось, а напротив, она год от года росла, пока не выросла в девушку четырнадцати годов. И стала она такой красавицей, каких свет не видывал, но дни и ночи проводила в высоких каменных стенах и ни одной живой души не видела, кроме доброй женщины, что ходила к ней каждое утро. Однажды в ярмарочный день эта добрая женщина слишком громко нахваливала пригожесть девушки и обмолвилась, что та нема и говорить не умеет, ибо никто ее тому не учил.

Мужчины Димтона, и седобородые, и безбородые, сошлись, говоря: если мы пойдем к ней, кто о сем узнает? (Под «пойдем» подразумевается, что они вознамерились учинить над ней насилие.)

И уговорились так: мужчины якобы отправятся вместе на охоту, когда луна будет полная, и когда настала такая ночь, тайком выбрались они из своих домов и сошлись у ворот монастыря, и мэр Димтона отпер калитку, и один за другим они зашли внутрь. Искали девушку и нашли ее в подвале, куда она схоронилась, испуганная шумом.

Дева оказалась даже пригожее, чем они слышали: волосы у нее были рыжие, что было диковиной, и окутывала ее только белая рубаха, и когда она их завидела, то сильно испугалась, ибо никогда прежде не видела мужчины, а только женщину, что приносила ей съестное, и она смотрела на них большими глазами и испускала слабые крики, точно молила их не чинить ей зла.

Но горожане Димтона только смеялись, ибо задумали недоброе и были злыми и жестокими нечестивцами, и подступили к ней в лунном свете.

Тогда девушка принялась пронзительно кричать и стенать, но это не отвратило их от злого замысла. Тут в зарешеченном оконце потемнело, и свет луны загородился, и послышался шум могучих крыльев, но мужчины сего не увидели, ибо думали лишь о бесчестном.

Добрым людям Димтона во сне слышались той ночью уханье, пронзительные крики и вой и виделись огромные птицы, а еще им привиделось, будто они обратились в малых мышей и крыс.

Наутро, когда взошло солнце, женщины рыскали по Димтону, везде и повсюду ища своих мужей и сыновей, и пришли в монастырь, и нашли на плитах подвала совиные погадки, а в этих погадках – волосы и пряжки, монеты и косточки, а еще охапки соломы на полу.

А мужчин Димтона более никто не видел. Однако еще сколько-то лет после некоторые будто видели Деву в вышине, то на ветках самых высоких дубов, то на колокольнях и прочих таких. Было это всегда в сумерках или в ночные часы, и никто не мог поклясться, была она та самая девушка или же нет.

(Видели они белую фигуру, – но мистер Э. Уайлд не мог вспомнить в точности, говорилось ли, что она была одетой или нагой.)

Не знаю, где здесь истина, но история занимательная, и я ее привел.

Особое Шогготское

Прибывающего на ночном поезде из Лондона в Глазго пассажира будят около пяти утра. Безжалостно вырванный из сна, я, сойдя с поезда, отправился в ближайший отель. Я намеревался подойти к стойке портье, получить номер и еще поспать, пока никто не проснулся и не начал шуметь, а потом планировал остаться еще на несколько дней на конвенте научной фантастики, который проходил в этом отеле. Официально я освещал его для одной крупной газеты.

По пути через холл к стойке я миновал бар, совершенно пустой, если не считать погруженного в свои мысли озадаченного бармена и английского фэна по имени Джон Джарролд. Как почетному гостю конвента ему предоставили открытый счет в баре, который он и использовал, пока остальные спали.

Я остановился поговорить с Джоном и в результате до стойки так и не добрался. Следующие сорок восемь часов мы провели за болтовней, рассказыванием анекдотов и историй, а под утро следующего дня, когда бар снова начал пустеть, взялись с жаром громить все, что могли вспомнить из «Парней и красоток»[18]18
  Бродвейский мюзикл 1955 г.


[Закрыть].

В какой-то момент в этом баре у меня состоялся разговор с ныне покойным Ричардом Эван-сом, английским составителем сборников научной фантастики, и шесть лет спустя из этого разговора начало вырастать «Задверье».

Я уже не помню, ни почему мы с Джоном заговорили о Ктулху голосами Питера Кука и Дадли Мура[19]19
  Английские комики, авторы диалогов и скетчей, пользовавшиеся огромной популярностью с 1960-х по конец 1970-х гг., выступавшие, в частности, в телешоу на канале Би-би-си; отснятые материалы заново повторяли в конце 80-х. Их скетчи и постановки включены в учебные курсы по телевизионной комедии.


[Закрыть], ни почему я вдруг решил прочесть Джону лекцию по стилистике Г. Ф. Лавкрафта. Полагаю, это было как-то связано с недосыпанием.

Сейчас Джон Джарролд респектабельный составитель и оплот британского книгоиздания. Кое-какие куски из середины этого рассказа зародились в том баре, пока мы с Джоном изображали Пита и Дада в роли монстров Г. Ф. Лавкрафта. А улестил меня превратить их в нечто связное составитель Майк Эшли.

Бенжамин Ласситер пришел к неизбежному выводу, что женщина, написавшая «Путеводитель пеших экскурсий по английскому побережью», книгу, которую он носил за спиной в рюкзаке, ни на одной пешей экскурсии не была и английского побережья, вероятно, не узнает, даже протанцуй оно по ее спальне во главе военного оркестра, громко и радостно распевая «Я английское побережье…» под аккомпанемент казу[20]20
  игрушечный духовой музыкальный инструмент.


[Закрыть].

Он следовал ее советам вот уже пять дней, а в награду за труды получил только волдыри на ногах и боль в пояснице. «На всех английских морских курортах имеется десяток пансионов, которые будут только счастливы сдать вам комнату в „несезон“», – звучал один подобный наказ. Перечеркнув его, Бен написал рядом на полях: «На всех английских морских курортах имеется кучка пансионов, чьи владельцы в последний день сентября уехали в Испанию или в Прованс, намертво заколотив за собой двери».

Постепенно к этому прибавилось еще несколько замечаний. Как-то: «Ни при каких обстоятельствах не повторяйте моей ошибки, не заказывайте ни в одном придорожном кафе яичницу!» и «Что это за блюдо такое «рыба с картофельными очистками»?» и «С точностью до наоборот». Последнее появилось возле абзаца, в котором утверждалось, что обитатели живописных поселков на английском побережье больше всего на свете обрадуются молодому американскому туристу, отправившемуся на пешую экскурсию.

Пять адских дней Бен шел от деревни к деревне, пил сладкий чай и растворимый кофе в столовых и кафе и взирал на каменистые просторы и свинцового цвета море, дрожал в двух толстых свитерах и так и не находил обещанных красот.

Сидя на автобусной остановке, где однажды вечером развернул свой спальный мешок, он начал переводить ключевые описательные термины: «прелестный», решил он, означает «ни то ни се», «живописный» – «неприглядный, но с хорошим видом, если дождь когда-нибудь перестанет», а «очаровательный» скорее всего – «мы там никогда не были и не знаем никого, кто там бы бывал». Еще он пришел к печальному выводу: чем экзотичнее название деревушки, тем она скучнее.

Вот так на пятый день Бен Ласситер забрел в деревушку Инсмут где-то к северу от Бутла, которая в его путеводителе не обозначалась ни как «прелестная», ни как «живописная», ни как «очаровательная». В нем не были описаны ни ржавеющий причал, ни горы гниющих на галечном пляже плетеных корзин для ловли омаров.

На приморской набережной имелись три стоящих бок о бок пансиона: «Вид на море», «Mon Repose»[21]21
  «Мое отдохновенье» (фр.).


[Закрыть] и «Шуб Ниггурат», в окне гостиной каждого неоновая вывеска СДАЮТСЯ КОМНАТЫ была выключена, а на входной двери висела табличка ЗАКРЫТО ДО НАЧАЛА СЕЗОНА.

Ни одного открытого кафе на приморской набережной не нашлось. Была только одинокая закусочная (обещавшая всю ту же «рыбу с очистками»), а на ней табличка ЗАКРЫТО.

Бен ждал у двери, когда она откроется, а серый день тем временем поблек и сменился сумерками. Наконец по пологой улице спустилась худенькая женщина с чуть лягушачьим лицом и отперла дверь. Бен спросил, когда закусочная заработает, на что она посмотрела на него недоуменно и сказала:

– Сегодня понедельник, голубчик. По понедельникам мы не работаем.

Потом она вошла в закусочную и заперла за собой дверь, оставив голодного и промерзшего Бена на пороге.

Бен вырос в засушливом городке на севере Техаса: единственная вода там плескалась в бассейнах на заднем дворе, а единственным средством передвижения и путешествий был пикап с кондиционером. Поэтому идея идти пешком вдоль моря по стране, где говорят на какой-то разновидности английского, показалась ему привлекательной. Родной город Бена был вдвойне сухим: он гордился тем, что запретил алкоголь за тридцать лет до того, как к сухому закону примазалась остальная Америка, и так его и не отменил. Соответственно, о пабах Бен знал лишь, что это греховные места, совсем как бары, только со смешными названиями. Однако автор «Путеводителя пеших экскурсий по английскому побережью» утверждала, что в паб полезно зайти в поисках местного колорита и нужной информации, а также что там всегда следует «поставить на всех» и что в некоторых можно поесть.

Инсмутский паб назывался «Книга мертвых имен», а вывеска над дверью уведомила Бена, что владелец зовется А. Альхазред и имеет лицензию на торговлю спиртными напитками. Бен спросил себя, уж не подают ли здесь блюда индийской кухни, которую он попробовал по прибытии в Бутл и которая ему даже понравилась. Но вскоре застыл перед табличками, одна из которых отсылала его в «Салон», а другая в «Публичный бар», и спросил себя, не окажутся ли английские публичные бары, как и их публичные школы, закрытыми и частными[22]22
  Public school в Великобритании – закрытое частное привилегированное учебное заведение преимущественно для мальчиков, готовящее к поступлению в университет, в США – это бесплатная средняя школа.


[Закрыть]. Наконец, потому что название напомнило ему встречающиеся в вестернах заведения, он направился в «Салон».

В оказавшемся баром-рестораном «Салоне» было почти пусто. Тут пахло разлитым еще в прошлом году пивом и позавчерашним дымом. На стойку опиралась полная крашеная блондинка. В уголке сидели два джентльмена в длинных серых дождевиках и шарфах. Джентльмены играли в домино и прихлебывали из ребристых стеклянных кружек темно-коричневый, подернутый пеной и похожий на пиво напиток.

Бен подошел к стойке.

– У вас можно поесть?

Задумчиво почесав нос, барменша неохотно призналась, что, наверное, может приготовить ему пахарский.

Бен понятия не имел, что бы это значило, и в сотый раз пожалел, что в «Путеводителе пеших экскурсий по английскому побережью» нет англо-американского разговорника.

– Это едят? – спросил он. Она кивнула.

– Ладно. Сделайте мне один.

– Пить что-нибудь будете?

– «Коку», пожалуйста.

– У нас «коки» нет.

– Тогда «пепси».

– И «пепси» нет.

– А что же у вас есть? «Спрайт»? «Севен-ап»? «Херши»? Взгляд барменши стал еще более пустым.

– Кажется, у нас есть в подсобке пара бутылок вишнада.

– Сойдет.

– Пять фунтов двадцать пенсов. Пахарский я вам принесу, когда будет готов.

Сидя за небольшим, слегка липким деревянным столиком и прихлебывая что-то газированное, которое и на вид, и на вкус было ярко, химически красным, Бен решил, что «пахарский» это скорее всего какой-то стейк. Он и сам понимал, что к этой догадке его подтолкнула попытка принять желаемое за действительное: перед голодным взором представал сельский, возможно даже буколический пахарь, ведущий своих жирных быков по свежевспаханному полю на закате. Да и вообще Бен уже был готов с полным хладнокровием и лишь небольшой помощью ближних умять целого быка.

– Ну вот и готово. Ваш пахарский, – сказала барменша, ставя перед ним тарелку.

«Пахарский», оказавшийся прямоугольным бруском острого сыра, листом салата, помидором-маломерком с отпечатком чьего-то большого пальца, горкой чего-то мокрого и бурого, по вкусу напоминавшего кислый джем, и маленькой черствой булочкой, стал для Бена горьким разочарованием и навел на мысль, что англичане относятся к еде как к своего рода наказанию. Жуя сыр и салатный лист, он проклинал всех и каждого пахаря в Англии за то, что им вздумалось обедать такими помоями.

Сидевшие в уголке джентльмены в серых дождевиках закончили партию и, прихватив с собой кружки, подсели к Бену.

– Что пьете? – с любопытством спросил один.

– Это называется вишнад, – объяснил он. – По вкусу, происходит с химзавода.

– Забавно, что вы так говорите, – сказал тот, что был пониже ростом, и повторил: – Забавно, что вы так говорите. У меня был друг, который работал на химзаводе, и он никогда, никогда не пил вишнад.

Он театрально умолк, потом отхлебнул своего бурого напитка. Бен подождал, когда он продолжит, но тот как будто сказал все, что хотел. Разговор замер.

Не желая показаться невежливым, Бен в свою очередь спросил:

– А что вы, парни, пьете?

Второй незнакомец, тот, что был ростом повыше и выглядел похоронно-мрачным, повеселел:

– Ба, да вы чрезвычайно добры. Мне, пожалуйста, пинту «Особого шогготского».

– И мне того же, – сказал его друг. – Я не прочь прикончить шоггота. Ха, готов поклясться! Из этого получился бы отличный рекламный слоган. «Я не прочь прикончить шоггота!» Надо бы им написать и его предложить. Уверен, они очень порадуются, что я его предложу.

Бен отправился к барменше, намереваясь попросить две пинты «Особого шогготского» и стакан воды, вот только она уже налила три пинты темного пива. «Что ж, – подумал он, – была не была, хуже вишнада уже ничего быть не может». Он отпил. Такой вкус, как у этой жидкости, рекламодатели, наверное, окрестили бы «полнотелым», но, если бы на них нажали, вероятно, сами бы признались, что означенное тело принадлежало козлу.

Заплатив барменше, он пролавировал меж столов к своим новым знакомым.

– Итак. Каким ветром вас занесло в Инсмут? – спросил тот, что был повыше. – Полагаю, вы из наших американских кузенов? Приехали посмотреть самые знаменитые английские городки.

– В Америке тоже есть один, названный в честь этого, знаете ли, – сказал «поменьший».

– В Штатах есть Инсмут? – переспросил Бен.

– Еще бы! – отозвался тот, что поменьше. – Он то и дело о нем писал. Тот, чье имя мы не произносим.

– Прошу прощения? – не понял Бен. «Поменьший» оглянулся через плечо, а потом – очень громко – прошипел:

– Г. Ф. Лавкрафт!

– Я же говорил тебе не упоминать его имя, – сказал его товарищ и отпил темного пива. – Г. Ф. Лавкрафт. Г. Ф. чертов Лавкрафт! Г. клятый Ф. клятый Лав клятый крафт. – Он остановился перевести дух, потом продолжил: – Да что он-то знал? А? Скажите на милость, что он, черт побери, вообще знал!

Бен осторожно пригубил пива. Имя казалось смутно знакомым; он как будто видел его, когда копался в груде старомодных виниловых пластинок у отца в гараже.

– Разве это не рок-группа?

– Я не про какую-то там рок-группу говорил. Я про писателя говорил.

Бен пожал плечами.

– Никогда о таком не слышал, – признался он. – Правду сказать, я читаю только вестерны. И технические пособия.

«Поменьший» толкнул товарища локтем в бок.

– Ну вот, Уилф. Слышал? Он про него никогда не слышал.

– Ну. Вреда тут никакого. Я-то ведь читал когда-то Зей-на Грея, – сказал высокий.

– М-да. Вот тут гордиться нечем. Этот тип… как, ты сказал тебя, зовут?

– Бен. Бен Ласситер. А вы…

Тот, что поменьше, улыбнулся. Бену подумалось, что он ужасно похож на лягушку.

– Я Сет. А моего друга звать Уилф.

– Очень приятно. – Бен пожал протянутую руку.

– Правду сказать, – продолжал «поменьший», – я с тобой согласен.

– Согласны? – озадаченно переспросил Бен.

Человечек кивнул.

– Ну да. Г. Ф. Лавкрафт. Не понимаю, из-за чего такой сыр-бор. Он и писать-то, мать его, не умел. – С шумом втянув в себя темное пиво, он длинным и подвижным языком облизнул с губ пену. – Взять хотя бы слова, которые он употребляет. «Таимничий». Ты знаешь, что значит «таимничий»?

Бен покачал головой. Похоже, он рассуждает за пивом о литературе с двумя незнакомцами в английском пабе. На мгновение он даже спросил себя, не стал ли вдруг мир с ног на голову, когда он на минутку отвернулся. Чем меньше пива оставалось в кружке, тем менее гадким оно казалось, к тому же понемногу смывало надоедливое послевкусие вишнада.

– «Таимничий» означает странный. Своеобычный. Сверхъестественный, черт бы его побрал. Вот что это значит. Я проверял. В словаре. А «второчетвертный»?

Бен снова покачал головой.

– «Второчетвертный» означает, что луна была почти полной. А как насчет выраженьица, которым он нас всегда называет, а? Ну… что-то там. Начинается на «а». На языке вертится…

– Астильбии? – предложил Уилф.

– Не-а. Такая штука. Ну сам знаешь… Амфибии. Вот оно. Означает «похожие на лягушек».

– Подожди-ка, – прервал его Уилф. – Я думал, это ну… вроде… разновидность верблюда.

Сет решительно затряс головой.

– Определенно лягушки. Никаких верблюдов. Лягушки. Уилф шумно хлебнул своего шогготского. Бен осторожно и без удовольствия попивал свое.

– Ну и? – спросил он.

– У них два горба, – вмешался тот, что был повыше, Уилф.

– У лягушек? – спросил Бен.

– Да нет. У амфибий. Тогда как у среднего дромадера только один. Это для долгой дороги через пустыню. Вот что они едят.

– Лягушки? – спросил Бен.

– Верблюжьи горбы. – Уилф пригвоздил Бена взглядом одного выпученного глаза. – Ты меня слушай, дружок-корешок. После того, как проведешь в какой-нибудь девственной, богом забытой пустыне три-четыре недели, тарелка жареного верблюжьего горба покажется тебе ух какой привлекательной.

Сет поглядел на него пренебрежительно.

– Ты сам никогда верблюжьего горба не пробовал.

– Но мог бы, – возразил Уилф.

– Да, но не пробовал. И в пустыне ты никогда не бывал.

– Ну, скажем, просто предположим, если бы я отправился в паломничество к гробнице Нъярлатхотепа…[23]23
  Отсылка на одноименный рассказ Г. Ф. Лавкрафта.


[Закрыть]

– Черного царя древних, который придет в ночи с востока, но никто его не узнает? Ты о нем говоришь?

– О ком же еще?

– Просто проверяю.

– Глупый вопрос, на мой взгляд.

– Ты мог бы говорить о ком-то другом, о каком-нибудь тезке, например.

– Это что, самое распространенное имечко, да? Нъярлатхотеп. Что, скажешь, таких может быть двое, а? «Здравствуйте, меня зовут Нъярлатхотеп. Какое совпадение, что я вас тут встретил! Как забавно, что нас двое!» Нет, что-то я сомневаюсь. Ну вот, бреду я по девственной пустыне и думаю про себя, что прикончил бы верблюжий горб…

– Но ты же не брел, правда? Ты никогда дальше Инсмутской гавани не бывал.

– Ну… да…

– Вот видишь. – Сет победно поглядел на Бена, потом подался вперед и прошептал ему на ухо: – Боюсь, с ним такое бывает, когда он выпьет лишку.

– Я все слышал, – сказал Уилф.

– Хорошо, – отозвался Сет. – Так вот. Г. Ф. Лавкрафт. Пишет какую-нибудь чертову фразочку. Гм… «Второчетвертная луна низко висела над таимничными и амфибными обитателями сквамозного Данвича». Что это значит, а? Я тебя спрашиваю, что это значит?!!! Я скажу, что он, мать его за ногу, хочет сказать. Всего лишь, черт бы его побрал, что луна была почти полная и что все, кто живил в Данвиче, были треклятыми особенными лягушками.

– А как насчет того другого? – спросил Уилф.

– Чего?

– «Сквамозный». Это, по-твоему, что? Сет пожал плечами.

– Понятия не имею, – признался он. – Но он часто это словечко вворачивает.

Снова возникла пауза.

– Я студент, – сказал Бен. – Учусь на металлурга. – Каким-то образом ему удалось допить до конца свою первую пинту «Особого шогготского», которая, как он к немалому, но приятному удивлению обнаружил, была его первым знакомством с алкоголем. – А чем вы, парни, занимаетесь?

– Мы, – серьезно сказал Уилф, – приспешники.

– Великого Ктулху, – с гордостью добавил Сет.

– Да? – сказал Бен. – И что же это подразумевает?

– Моя очередь, – сказал Уилф. – Минутку. – Сходив к барменше, Уилф вернулся еще с тремя пинтами. – Ну, – сказал он, – подразумевает это, формально говоря, в данный момент не так многое. Строго говоря, приспешничанье утомительной службой в горячую пору не назовешь. А все, конечно, потому, что он спит. Ну не совсем спит. Или, если хочешь поточнее, мертв.

– «В своей обители в Затонувшем Р'лайэ мертвый Ктулху видит сны», – вмешался Сет. – Или, как сказал поэт: «Не мертво то, что вечно дремлет…»

– «Но за Странные Вечности Эоны…» – тянул свое нараспев Уилф.

– … а под «странными» он подразумевает «особые», черт бы их побрал…

– Вот именно. Мы тут говорим совсем не о нормальных Зонах.

– «Но за Странные Эоны даже Смерть может умереть». Бен был несколько удивлен, поймав себя на том, что пьет вторую полнотелую пинту «Особого шогготского». На второй пинте вкус вонючего козла почему-то показался менее отвратительным. Еще он с радостью заметил, что ему уже не хочется есть, что истертые ноги перестали болеть и что его собеседники очаровательные умные люди. Правда, он все путается, кто из них Сет, а кто Уилф. Ему не хватало опыта в потреблении алкоголя, чтобы понять, что это один из симптомов второй пинты «Особого шогготского».

– Поэтому с'час, – сказал Сет или, возможно, Уилф, – дела у нас идут ни шатко ни валко. В основном ожидаем.

– И молимся, – сказал Уилф, если это был не Сет.

– И молимся. Но довольно скоро все изменится.

– Да? – переспросил Бен. – И как же?

– Понимаешь, – доверительно сообщил тот, что повыше, – в любой день Великий Ктулху (в настоящий момент временно покойный), то есть наш босс, проснется в своем морском, так сказать, жилище.

– А тогда, – сказал тот, что был поменьше ростом, – он потянется, зевнет, оденется…

– Вероятно, сходит в туалет, я бы ничуть не удивился.

– Может, газеты почитает.

– … и покончив со всем этим, выйдет из океанских глубин и поглотит весь мир без остатка.

Бен счел это невероятно смешным.

– Как «пахарский», – сказал он.

– Вот именно! В точку! Отлично сказано, молодой американский джентльмен! Великий Ктулху сожрет мир, как пахарский, и на тарелке оставит только плевок брэнстонских пикулей.

– Вот эту бурую кучку? – спросил Бен.

Новые знакомые заверили его, что именно ее, и он сходил к стойке еще за тремя кружками «Особого шогготского».

Из последовавшего затем разговора он мало что помнил. Например, что допил свою пинту, и новые знакомые пригласили его на экскурсию по городку, где показывали различные достопримечательности. «Вот тут мы берем в прокат видеокассеты, а то большое здание – Безымянный Храм Запретных Богов, по воскресеньям у нас там благотворительные ярмарки в крипте…»

А Бен разъяснил им свою теорию относительно путеводителя и сказал (весьма эмоционально), что Инсмут одновременно и «живописный», и «прелестный». Еще он им поведал, что они лучшие друзья, какие у него когда-либо были, и что Инсмут «очаровательный».

Луна была почти полная, и в ее бледном свете оба его новых друга на удивление походили на гигантских лягушек. Или, возможно, на верблюдов.