Текст книги "Под Андреевским флагом. Русские офицеры на службе Отечеству"
Автор книги: Николай Манвелов
Жанры:
Публицистика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Ничуть не меньше доставалось и механикам. И снова слово Графу (речь снова идет о крейсере 1–го ранга «Князь Пожарский»):
«Последней достопримечательностью был старший судовой механик, тоже старого закала, сохранившийся с тех пор, когда механики еще только вводились на флот с переходом на паровые суда. Офицеры–парусники встречали их недружелюбно, как первых вестников исчезновения парусного флота. В довершение к этому, механикам не дали офицерских чинов, и они имели чиновничьи погоны. Кроме того, они были не дворянского сословия, как строевые офицеры, и все это ставило их даже ниже другой «черной кости» на флоте – офицеров корпуса штурманов и корпуса артиллерии. Механиков прозвали «сапогами» и «вельзевулами», и эти прозвища дошли и до нас. Мы сейчас же стали изощряться в этом направлении, спуская на веревке в машинный люк сапог или крича туда «Вельзевул!».
Старший механик был человек раздражительный, по–видимому, очень обидчивый и не любивший строевых офицеров, оттого он болезненно реагировал на наши издевательства, а это только подзадоривало. Его тронковая машина с горизонтальными цилиндрами нам казалась таким курьезным сооружением, что мы не могли не подтрунивать над ее ходом. Еще бы раньше чем начать работать, она забавно скрипела и как–то особенно пыхтела. Вся кадетская палуба наполнялась паром противного запаха, и мы начинали ругать «Вельзевула», «портящего» воздух».
Пренебрежительное отношение к инженер–механикам сохранилось до 1917 г. В повести Сергея Колбасьева «На «Джигите»» описывается весьма характерный случай, когда одного инженер–механика попросили приструнить сильно пьяного мичмана – сухопутный адъютант не смог отличить «механические» погоны от «флотских». Естественно, мичман не подчинился. Итак, мичман Лука Пустошкин «под сильным влиянием винных паров вообразил себя макакой, кувыркался в ветвях, издавал дикие вопли и вообще развлекал публику.
«… Услышал, что за столиками смеются, и решил на смех этот реагировать в точности так же, как реагируют обезьяны. Одним словом, показал местному населению города Владивостока свою голую задницу на фоне густой зелени.
Этого было вполне достаточно, чтобы смутить присутствовавшего адъютанта коменданта крепости. Будучи юношей осторожным, он сам не принял никаких мер, но сразу же позвонил по телефону своему начальству.
Начальство тоже было толковое. Точно учитывая психологию мичмана, вообразившего себя макакой, оно приказало адъютанту разыскать старшего из присутствующих морских офицеров и поручить ему оного мичмана убрать.
Вот тут–то адъютант и совершил ошибку. Выбрал какого–то дяденьку с двумя просветами на погонах [125] 125
Два просвета на погонах имели штаб–офицеры.
[Закрыть] , но не обратил внимания на то, что погоны эти были не строевые, а механические. Механиков же в те времена юные мичманы по свойственной им дурости не уважали.
… Адъютант передал ему приказание начальства, и он спорить не стал, – он был человеком военным. Вытер губы салфеткой, встал из–за стола, подошел к дереву и внушительно произнес:
– Молодой человек, извольте спуститься вниз! – Лука, естественно, не послушался. Продолжал скалить зубы и выделывать неприличное.
– Ах так! – сказал почтенный инженер–механик и, круто повернувшись на каблуках, ушел на кухню, откуда через минуту вернулся с небольшой пилой.
Снял тужурку, аккуратно повесил ее на спинку стула и начал пилить дерево, которое шесть рабочих могли бы спилить примерно в недельный срок.
Адъютант еще раз ошибся: солидный механик оказался не менее пьяным, чем юный мичман».
Отдельный разговор о взаимоотношениях флотских офицеров с офицерами армии – «армеутами».
Они всегда были крайне сложными – моряков считали «белой костью», которые только и делают, что плавают по морям–океанам, пьют дорогие напитки и шикуют в портовых городах.
Отметим, что негативное отношение к флоту было характерно и для нижних чинов. Поэтому начальство всегда направляло на подавление выступлений матросов армейские части, не беспокоясь о том, что они перейдут на сторону восставших. Так было во время Кронштадтских восстаний, а также подавления мятежа на «Очакове», во время Севастопольских событий 1905 г.
Напротив, моряков очень часто привлекали для того, чтобы призвать к порядку солдат сухопутных частей.
Но вернемся к взаимоотношениям офицеров.
Безусловно, все люди – разные, но многие моряки смотрели на своих сухопутных коллег свысока. Ведь кадеты Морского корпуса комплектовались почти исключительно из потомственных дворян, в то время как армейцы очень часто могли быть выходцами из семей разночинцев.
Косо смотрели и на офицеров, перешедших в Морское ведомство из сухопутных частей – гвардия не исключение.
Отдельно стоит сказать о взаимоотношениях флота с армией.
«Во всем свете у нас только два верных союзника – наша армия и флот. Все остальные при первой возможности сами ополчатся против нас», – сказал как–то император Александр Третий. Но на практике говорить о неких «союзнических отношениях» между родами войск было нельзя. Напротив, между солдатами и матросами постоянно возникали трения.
Во многих случаях негативное отношение к армейцам разделяли и строевые морские офицеры.
Более того, морской офицер всегда считал своим долгом защитить нижнего чина, так или иначе пострадавшего от береговых сухопутных властей. И снова обратимся к повести «На «Джигите»» Сергея Колбасьева. Речь идет о сухопутных «геройствах» легендарного капитана 2–го ранга Сергея Захаровича Балка, выходца из старого морского рода и обладателя феноменальной физической силы.
«Команду Сергей Балк любил и жил с ней ладно, а начальство, особенно сухопутное, не слишком уважал. Однажды – кажется, в Николаевске–на–Амуре – стоял он со своим миноносцем на якоре и влетел в исключительно красивую историю.
Один из его матросов нашумел на берегу, был изловлен и посажен на гауптвахту. Балк, как только об этом узнал, срочно дал семафор коменданту крепости: прошу, дескать, вернуть мне моего матроса, дабы я мог наказать его по всей строгости морских законов. Не вышло. Комендант, конечно, ответил отказом.
Тогда Балк вызвал желающих из команды на четверку [126] 126
Четверка – четырехвесельная шлюпка.
[Закрыть] , роздал им оружие и во главе десанта из четырех человек высадился на берег.
Подошел к гауптвахте, крикнул часовому: «Здорово, молодец!», сразу же вырвал у него из рук винтовку и поставил свой караул.
Потом поднялся к дежурному офицеру. С ним тоже любезно поздоровался, но так сжал ему руку, что тот сразу потерял способность соображать. Очнулся запертым в шкафу и только тогда понял, что у него отобрали ключи.
Балк без особых затруднений освободил своего матроса, спокойно вернулся с ним на миноносец и решил сниматься с якоря, потому что в Николаевске делать ему было больше нечего.
По семафору получил приказание лично явиться к коменданту крепости, однако, как и следовало ожидать, предпочел подняться на мостик и скомандовать:
– Пошел шпиль! [127] 127
Данная команда означает начало работ по подъему якорей.
[Закрыть]
Тут–то и началась самая замечательная петрушка. На ближайшей береговой батарее люди забегали во все стороны и стали с пушек стаскивать чехлы, а семафор передал второе, более решительное приказание: «Немедленно прекратить съемку с якоря. Орудия крепости направлены на миноносец».
– Ха! – сказал Балк. – Боевая тревога, прицел пятнадцать кабельтовых, целик семьдесят пять, точка наводки вон по тому белому домику. – И ответил крепости семафором: «Орудия миноносца направлены на дачу коменданта. Крепко целую».
Так и ушел миноносец, потому что у коменданта на даче были дети, жена, самовар, канарейка и весь прочий дорогой комендантскому сердцу домашний уют.
Сухопутное начальство, естественно, подняло страшный шум, но штаб Сибирской флотилии за Балка решительно заступился. Вероятно, потому что обрадовался хоть какому–нибудь развлечению.
Пошла всякая переписка и путаница из–за того, что никак нельзя было понять, кто кому подчинен. Кончилось тем, что морское министерство в пику военному заупрямилось, и дело попало на доклад к самому царю.
Царь же, как известно, был мужчиной средних лет и весьма средних умственных способностей. Он вдруг вспомнил какую–то знакомую вполне убедительную фразу и ни с того ни с сего положил резолюцию: «Победителей не судят»».
Между офицерами и даже гардемаринами флота случались, естественно, и дуэли. Чаще всего – из–за дам или по политическим причинам. Так, лейтенант Российского Императорского флота и будущий вице–адмирал Советского военного морского флота Александр Васильевич Немитц в 1906 г. был вызван на дуэль за усилия в качестве защитника на суде. А защищать ему надо было участников Севастопольского матросского восстания 1905 г.
Более этого, из–за вызова на поединок Немитц был приговорен к четырем месяцам заключения в крепости. И это при том, что сам инициатор дуэли на нее так и не явился!
Дуэль могла случиться и под влиянием алкоголя, как, например, в случае со старшим лейтенантом Борисом Михайловичем Бачинским. Рассказывает Гаральд Карлович Граф:
«Наши офицеры познакомились с какими–то штатскими, которые им очень понравились. После бала они с ними остались ужинать. При этом выпито было немало, и наш штурман пришел в свое неприятное настроение. По каким–то для всех не известным причинам он повздорил с одним из новых знакомых. Но его успокоили, и казалось, все благополучно уладилось. Компания стала расходиться, а штурман остался в ресторане, видимо, обдумывая происшедший инцидент. Выпив еще, он пришел к убеждению, что, несомненно, оскорблен и даже очень. Поэтому должен немедленно разыскать обидчика и потребовать извинения, и если тот на это не пойдет, то вызвать на дуэль. Адрес своего обидчика он имел. Выйдя из ресторана, он столкнулся с несколькими офицерами с «Александра» [128] 128
Линейного корабля «Император Александр Второй».
[Закрыть] и им сообщил, что едет разыскивать такого–то господина, чтобы вызвать на дуэль. Все его начали успокаивать и советовали отложить решение до следующего дня. Но штурман закусил удила, и переубедить его было нельзя. Тогда один из офицеров решил ехать с ним вместе, чтобы не дать разрастись скандалу и надеясь, что тот понемногу успокоится.
Дом, где жил «обидчик», им разыскал извозчик, но в этом доме света не было, и не у кого было узнать, действительно ли означенный господин живет там. Тогда штурман соскочил с извозчика и начал ломиться в дверь. В доме начался переполох, и, видимо, жильцы боялись открыть дверь. На шум прибежал полицейский и стал уговаривать прекратить скандал, но штурман не унимался. Проснулись жители соседних домов, и оказалось, что то лицо там не живет. Получился полный конфуз – пьяный морской офицер ломился к неизвестным людям.
После такой встряски воинственный штурман успокоился, и его увели на корабль. Но на следующий день в местечке только и было разговору, что об этом случае, да, очевидно, его сильно раздули. Все стало известно адмиралу, и он приказал немедленно штурмана арестовать в каюте с приставлением часового. Сам штурман теперь уже отдавал себе отчет во всей дикости учиненного им скандала, да было поздно. Но этим дело не кончилось, и ему пришлось подать в отставку, а он был отличный офицер и морскую службу очень любил. В довершение всех бед из–за этого расстроилась и его женитьба».
Наказывали и за нарушение дуэльного кодекса. Лейтенант Константин Сергеевич Рощаковский, например, 30 мая 1901 г. получил по приговору суда три года заключения в крепости (правда, без лишения прав). Вина офицера заключалась в том, что «в неразрешенной дуэли» с мичманом Иловайским в том же году он сделал «раньше времени выстрел без умысла».
Глава 8. Карьера морского офицера
Обучение будущих офицеров Русского флота – тема настолько обширная, что ей стоит посвятить целую книгу. Здесь же мы попробуем рассказать о том, кто и как мог стать «вашим благородием», т. е. мичманом либо младшим офицером одного из корпусов Морского ведомства.
В первый на море офицерский чин – в мичмана – кадет производили чаще всего либо по экзамену, либо по итогам обучения в Морском корпусе[129] 129
Существовал также и вариант производства в мичмана из юнкеров флота.
[Закрыть]. В разные времена – по–разному.
Если экзаменовались гардемарины, находившиеся в дальнем плавании, то в роли экзаменаторов выступали старшие специалисты судов – штурмана, инженер–механики, артиллеристы, а также командиры и старшие офицеры кораблей. По традиции, одновременно с телеграммой в Санкт–Петербург с результатами испытания, посылалась и друга депеша. В ней адмирал, председательствовавший в экзаменационной комиссии, просил переслать ему должное количество мичманских эполет. Ими предполагалось, как тогда говорили, «поздравить» свежеиспеченных офицеров флота.
Скажем прямо – для поступления в Морской корпус наличие потомственного дворянства было, по сути, обязательным. Случаи исключений были крайне редкими. Примером может быть история производства в офицеры будущего вице–адмирала Степана Осиповича Макарова, которого недоброжелатели из столбовых дворян именовали не иначе как «боцманским сыном».
Осип (Иосиф) Макаров был произведен в первый офицерский чин прапорщика в 1848 г., за полгода до рождения сына. Но потомственным дворянином он стал только в 1857 г., после получения чина поручика. Следовательно, обладателем потомственного дворянства стал и его сын, однако в глазах «кадровиков» Морского ведомства все было не так просто.
В 1865 г. Степан Макаров окончил Морское училище в Николаевске–на–Амуре, получив чин кондуктора. Он мог так и остаться на Дальнем Востоке, тянув лямку штурманского офицера, но в конце 1866 г. на корвете «Аскольд» был переведен на Балтику. Пока корвет шел на Запад, огибая Азию и Европу, между Николаевском и Санкт–Петербургом шла напряженная переписка. Дальневосточное морское и сухопутное начальство считало молодого кондуктора достойным продолжения учебы в Морском корпусе с производством его в гардемарины. Тем более что и экзаменационные оценки у Макарова были весьма высокими – не ниже девяти баллов по 12–балльной шкале при 15 учебных дисциплинах.
Тут–то как раз и выяснилось, что на момент рождения соискатель не имел потомственного дворянства. Высшее военно–морское начальство, не желая лишний раз рисковать, нашло «крайнего», причем таковым стал… император Александр Второй. Управляющий Морским министерством подал царю особую записку, в которой дипломатично написал, что Макаров «происходит из потомственных дворян». После этой «ударной» фразы следовала информация о том, что имярек «экзамен выдержал весьма удовлетворительно». Император, видимо, не вдаваясь в подробности, «высочайше разрешил».
14 июля 1867 г. штурманский кондуктор Степан Макаров был произведен в гардемарины.
Итак, будущих офицеров Российского Императорского флота готовили в нескольких учебных заведениях. Главным из них считался Морского кадетский корпус, выпускавший строевых офицеров флота. Кроме того, были училища, из которых выходили инженер–механики, кораблестроители и штурманы. Позже – в годы Первой мировой войны – появились учебные заведения, где по сокращенным программам готовили также строевых офицеров военного времени.
Существует немало мемуарных свидетельств учащихся и выпускников Морского корпуса. Например, мемуары Гаральда Карловича Графа, окончившего Корпус в 1904 г. – так называемый «Царский выпуск». «Царским» он именовался (самими выпускниками) потому, что сразу же после начала Русско–японской войны император Николай Второй лично «поздравил офицерами» гардемарин, которым до официального выпуска оставалось еще несколько месяцев.
Начиналось все с того, что мы бы сейчас назвали «подготовительными курсами» – в те далекие времена именовали «пансионами». Правда, в отличие от современности, они были частными и содержались либо морскими офицерами (преподавателями корпуса), либо просто частными лицами. Гаральд Карлович Граф, например, учился под Санкт–Петербургом, в местечке Шувалове. Пансион держала Антонина Лаврентьевна М. (Мешкова).
Срок учебы преподаватели пансиона «подгадывали» к началу вступительных экзаменов в младшую, четвертую роту Корпуса. Вот как они проходили, по воспоминаниям Графа:
«Всех экзаменующихся было около 100 человек. Нас рассадили по алфавиту, так что пришлось сидеть рядом с незнакомыми мальчиками. Один из экзаменаторов начал диктовать, а мы быстро за ним записывали. Головы усиленно работали, чтобы на свои места посадить предательские «ять», не забыть поставить на конце правильно «я» и «е» и вообще превозмочь все трудности правописания, которые далеко не всем одинаково давались. Время летело быстро, и мы не заметили, как диктовку окончили. Дали ее прочесть, но лучше бы этого не делали, так как при чтении все казалось неверным, и зачастую верное переправлялось как неверное.
Затем дали короткий перерыв, и начался экзамен по арифметике и алгебре. Всех разбили на две смены и дали задачи. Задачи были нетрудные, но от волнения тяжело было собраться с мыслями, и цифры как–то путались. Тройное правило, пропорции, корни квадратные, уравнения с одним и двумя неизвестными – все это угрожало перепутаться и положительно выйти из повиновения. Я кончил задачи одним из первых и, хотя чувствовал, что решил не совсем правильно, боялся, чтобы не вышло еще хуже.
… Здесь нельзя не вспомнить и саму Антонину Лаврентьевну М. Это была, несомненно, замечательная в своем роде женщина: высокого роста, очень полная, с красивыми, чисто русскими чертами лица, энергичная и властная, она ярко напоминала легендарный тип русской помещицы–барыни, которая умела управлять своими крестьянами, и все перед ней трепетали. Каких только сорванцов и лентяев не было у нее в пансионе, а она умела не только заставить себя слушаться, но и прилежно учиться. Целыми днями М. наблюдала за занятиями. Она преподавала русский язык и часто доводила до отчаяния своих учеников, заставляя их по четыре–пять раз переписывать диктовки, в которых было много ошибок. Когда увещевания и слабые наказания не действовали, она, не задумываясь, прибегала к физическому воздействию, которое выражалось тем, что она неожиданно подходила к провинившемуся и пребольно драла его за уши, в присутствии всего пансиона. Мы, конечно, ее за эти качества очень боялись и… уважали. Полагаю, что многие из нас только благодаря ей вышли в люди и сделались полезными офицерами».
Кстати, далеко не всегда русские морские офицеры происходили из приморских губерний империи. Интересно в этой связи посмотреть, из каких местностей России происходили, например, офицеры флота, погибшие на бастионах Севастополя.
Абсолютным лидером оказалась Херсонская губерния – 34 человека. На втором месте – Таврическая губерния с 16 офицерами. И это было совсем не удивительно. На территории Херсонской губернии находился Николаев – место, где размещался штаб Главного командира Черноморского флота и портов Черного моря, а также многочисленные верфи. Что же касается Таврической губернии, то крупнейшим ее городом был Севастополь. Иначе говоря, в значительном числе случаев мы имеем дело с потомственными моряками.
На третьем – Санкт–Петербургская губерния с восемью офицерами. Здесь тоже ничего нет странного – в столице всегда проживало немало семей моряков, не желавших оседать в провинциальном Кронштадте.
Из сугубо сухопутных Костромской, Смоленской и Тверской губерний происходило по шесть офицеров. Из Новгородской губернии – четыре. Трое были выходцами из Эстляндской губернии.
Два офицера на счету Воронежской, Казанской, Киевской, Орловской, Полтавской, Псковской, Рязанской и Тамбовской губерний. По одному офицеру дали Архангельская, Вологодская, Калужская, Курляндская и Лифляндская губернии, Молдавия, Московская, Саратовская, Тифлисская, Тульская и Ярославская губернии.
За более чем 200 лет существования Морской кадетский корпус «оброс» множеством традиций, обычаев и легенд. Попробуем рассказать хотя бы о нескольких из них.
Начнем с того, что прообраз корпуса – «Навигацкая школа» – первоначально располагалась не в Сухаревой башне, как мы привыкли считать, а «в Кадашах» – районе Москвы, расположенном поблизости от современной Кадашевской набережной. Указ Петра Великого «Об основании Школы математических и навигацких наук» от 14 января 1704 г., в частности, гласил:
«Великий государь, Царь и Великий Князь Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя самодержец. указал именным своим, великого государя, повелением. на славу всеславного имени всемудрейшего Бога и своего богосодержимого храбропремудрейшего царствования, во избаву же и пользу православного христианства быть математических и навигацких, т. е. мореходных хитростных наук учению.
Во учителях же тех наук быть англинския земли урожденным: математической Андрею Данилову сыну Фархварсону, навигацкой – Степану Гвыну, да рыцарю Грызу; и ведать те науки всяким в снабдении во Оружейной палате боярину Федору Алексеевичу Головину со товарищи, и тех наук по учению усмотри избрать добровольно хотящих, иных же паче и со принуждением; и учинить неимущим по прокормление поденный корм. ежели кто сыщется отчасти искусным, по пяти алтын в день, а иным же по гривне и меньше, рассмотрев коегождо искусства учения.
А для тех наук определить двор в Кадашеве. и об очистке того двора послать в мастерскую палату постельничему Головину свой, великого государя, указ; и взяв тот двор и усмотрев всякие нужные в нем потребы, строить из доходов Оружейной палаты».
В 1715 г. в Санкт–Петербурге появилась Академия морской гвардии, в результате чего «Школа математических и навигацких наук» стала чем–то вроде «подготовительного отделения при академии.
Выпускники Академии морской гвардии носили звание, «гардемарин», являющееся калькой французского выражения garde de marine означает «морской гвардеец» или «морской страж». Список первых 300 гардемарин Русского флота был утвержден лично Петром Великим 27 мая 1718 г.
Обратимся к Морскому уставу.
«Гардемарины на кораблях имеют разделены быть по пушкам, по скольку достанется на человека, где при экзерциции и в бою, должны быть и управлять при определенных каждому пушках, вместе с пушкарями; а во время хода корабельного на фордеке как матросы.
…Ониж повинны в науке своей, которую получили в школах, всегда обращаться, для чего определяется им время 4 часа в день, для разных наук. Полтара часа для штюрманскаго обучении, которое им должен указывать штюрман корабельный; а офицер приставленной к гардемарином повинен тогда надсматривать, чтоб тот штюрман, которой их учит, отправлял должность свою и открывал им все, что он знает в своем художестве. Полчаса, для салдатского обучения с мушкетом и для обращений воинских, и сие будет указывать им, их начальник. Час для обучения пушечнаго, как в теории, которую приняли от офицера артилерискаго, или констапеля [130] 130
Младшего артиллерийского офицера.
[Закрыть] , так и в практике которую можно указать в верьху или между деками [131] 131
Орудийными палубами.
[Закрыть] , смотря, где пристойно. Час, для обучения корабельному правлению, есть ли время позволяет, то повинен командовать капитан, или капитан–лейтенант. Еже ли капитану самому не досуг, оной капитан прикажет гардемарином командовать управлением корабельным, всякому по очередно, их спрашивать и поправливать, в чем не доразумеют, изъяснить случай, в которых какое управление надобно употребить».
Вот еще несколько примеров. Все учащиеся были разделены на «бригады» по 50 человек, причем побег карался смертной казнью, а опоздание из отпуска – каторгой. В каждом классе сидел специальный «дядька» которому было велено «иметь хлыст в руках, а буде кто из учеников станет бесчинствовать, оным хлыстом бить, несмотря на происхождение ученика». Причина столь жесткой дисциплины видна из следующего высказывания Петра Великого:
«Наш народ, яко дети, неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера [132] 132
т. е. наставника.
[Закрыть] не приневолены бывают».
Добавим, что четкого срока обучения в Академии морской гвардии не существовало – все зависело от способностей учащегося и наличия вакансий. До получения офицерского чина могло пройти четыре–пять лет, а могло – и более 20! Известен случай увольнения в отставку «по болезни и старости» 54летнего гардемарина. Дело было в 1744 г.
Но вернемся к званию «гардемарин».
В 1860–1882 гг. оно присваивалось выпускникам Морского корпуса, которые после практики на кораблях производились в мичмана. Затем гардемаринами именовались кадеты двух старших рот Корпуса (эти роты еще называли иногда «специальными»).
С 1906 г. появились «корабельные гардемарины». Так снова начали именовать выпускников Корпуса, которым предстояла практика на кораблях. Что же касается выпускников Морского инженерного училища, то им присваивали звания «корабельный гардемарин механик» и «корабельный гардемарин судостроитель».
Корабельные гардемарины Морского корпуса, показавшие низкие результаты в учении и практике, часто производились в поручики по Адмиралтейству (если же подпоручики по Адмиралтейству – то чаще всего еще и с увольнением от службы), либо получали соответствующий гражданский чин десятого класса (коллежский секретарь).
В годы Первой мировой войны звание «корабельный гардемарин» присваивалось и выпускникам Курсов гардемарин флота. Эти курсы были созданы (первое зачисление в их состав официально произошло 17 декабря 1916 г.) на базе, сформированной за год до того при Втором Балтийском флотском экипаже Роты гардемарин флота. В нее принимали обладателей высшего образования (в XIX в. таковых принимали в юнкера флота), намеренных стать мичманами. Курсы имели морское, гидрографическое и кораблестроительное отделения.
Пятого мая 1917 г. Курсы произвели первый выпуск, а после октября 1917 г., по сути, перестали существовать.
К началу Первой мировой войны, когда во флоте стал ощущаться серьезный недостаток офицерского состава, гардемаринами стали именовать и слушателей Отдельных гардемаринских курсов, которых за цвет погон величали «черными гардемаринами» (выпускники становились также корабельными гардемаринами). Курсы были созданы весной 1914 г. на базе существовавших с конца предыдущего года Морских юнкерских классов. Принимали в них студентов высших учебных заведений на всесословной основе.
После февраля 1917 г. гардемаринами стали и воспитанники Школы мичманов военного времени (до начала 1917 г. – Школа прапорщиков по Адмиралтейству). Это было учебное заведение, созданное для ускоренной подготовки строевых офицеров флота, созданное в июле 1916 г. в Ораниенбауме. Непосредственное руководство процессом обучения осуществлял начальник Морской учебно-стрелковой команды.
Первоначально курсанты Школы обучались в течение четырех месяцев, но позже срок был увеличен до шести месяцев. По штату в составе этого учебного заведения надлежало готовить 150 человек. Вступительных экзаменов не было; после собеседования принимались выпускники кадетских корпусов, гимназий, реальных и коммерческих училищ, студенты, лица с высшим образованием, а также те, кто уже отслужил во флоте срочную службу.
Примечательно, что все слушатели школы находились на положении унтер–офицеров флота и имели соответствующие чины.
Что же касается собственно Морского кадетского корпуса, то он был создан 15 декабря 1752 г. (Морской шляхетный корпус) на базе уже знакомой нам Академии морской гвардии и разместился на Васильевском острове в Санкт–Петербурге в доме ссыльного фельдмаршала Буркхатда Христофора Миниха. В мае 1771 г. дворец сгорел, и воспитанники были переведены в Кронштадт. Обратно в столицу их возвратили только при императоре Павле Первом.
Кадетам третьего класса полагалось содержание в размере 18 рублей в год, кадетам второго класса – 24 рубля, а гардемаринам (старшим воспитанникам) и ефрейторам – по 30 рублей. Впрочем, денег они этих не видели – только гардемаринам причиталось по шесть рублей в год «для лучшего в трудной морской службе куража и дабы в обучении ревностнее простирались».
Куда шли кадетские деньги? На обмундирование и питание.
Так, на начало 1750–х гг. каждому воспитаннику полагалось ружье, тесак на поясной портупее; на другой портупее располагалась патронная сумка. Кадеты носили зеленые сюртуки с белым воротником и обшлагами, либо белый камзол.
Добавим, что денег, выдавшихся от казны, хватало во времена матушки Екатерины не всегда, в связи с чем один из директоров смог добиться того, чтобы к учебному заведению была приписана деревня с крепостными – почти о 400 душах!
В 1867–1891 гг. Корпус именовался Морским училищем, а кадеты – воспитанниками. В 1891–1906 гг. снова появилось понятие Морской кадетский корпус (в 1906–1916 гг. – Морской корпус).
В 1916 г. последовало обратное переименование в училище, поскольку название «Морской кадетский корпус» было передано новому учебному заведению, основанному в Севастополе. В Севастополь в 1917 г. планировали перевести и младшие роты, в одну из которых в 1917 г., по достижении 13–летнего возраста, должен был поступить наследник – цесаревич Алексей Николаевич, сын императора Николая Второго. Кстати, в последние годы Корпус носил его имя.
Кого принимали в Корпус?
Согласно правилам, действовавшим на середину XIX в., набор мальчиков и юношей в возрасте 10–15 лет по следующим принципам:
«а) Дети флотских офицеров и офицеров Морской артиллерии, состоящих на службе, а преимущественно убитых и раненых в сражениях, или погибших в службе на море;
б) Дети чиновников, воспитывавшихся в Корпусе, служивших во флоте офицерами и вышедших в отставку или перешедших на другую службу;
в) Дети природных дворян, внесенных в четвертую, пятую и шестую части дворянской родословной книги;
г) Дети дворян Великого Княжества Финляндского и губерний: Эстляндской, Лифляндской и Курляндской, имеющие доказательства на дворянство за 100 лет и более;
д) Дети дворян Царства Польского, дворянское происхождение которых, по рассмотрению где следует документов, будет доказано и притом соображено с корпусным начальством с правилами…;
е) Вообще, дети особ, не ниже как в четвертом классе состоящих [133] 133
К 5–му классу относились контр–адмиралы, генерал–майоры и действительные статские советники.
[Закрыть] ».
Теперь поговорим об учебном процессе.
С наступлением занятий – они начинались первого сентября – вновь поступившие кадеты являлись в Корпус, где их делили на отделения из расчета 25 человек в каждом. Во главе отделения стояли два обер–офицера – старший и младший отделенный начальник. Отделения составляли роту во главе со штаб–офицером, а роты Корпуса, исключая две младшие, – батальон. Отделения формировались из расчета баллов на вступительных экзаменах – чем больше номер отделения, тем меньшие успехи его кадеты показали при поступлении в Корпус.
«Новобранцев» от более старших кадет отличала особенность формы – до корпусного праздника (шестого ноября) им не полагались ни погоны, ни кокарды, ни даже ленточки на бескозырку. До этого момента их усиленно обучали строю унтер–офицеры лейб–гвардии Финляндского полка. Традиция привлекать обучающих именно из этого подразделения императорской гвардии возникла во времена Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича, являвшегося не только Главным начальником флота и Морского ведомства, но также шефом лейб–гвардии Финляндского полка.
