Текст книги "Клинки максаров"

Автор книги: Николай Чадович

Соавторы: Юрий Брайдер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Очистив пол камеры от давнего мусора и свежих нечистот, они аккуратно посыпали его свежим песочком. Поданная чуть позже пища была совсем другого качества, чем прежде, а в кувшине вместо воды плескался кисло-сладкий бодрящий напиток. Из происшедшего можно было сделать вывод, что Надежда уже пользуется в этом змеином гнезде определенным авторитетом.

– А как это выглядит… – неуверенно начал Артем. – Когда человека переделывают?

– Сам скоро все узнаешь. Тебе тоже придется пройти через это. Мясник так не потрошит предназначенное на жаркое тушу, как это делают с живыми людьми максары.

– И что же именно из меня сотворят?

– Это уж решит Стардах. Ты человек весьма редкой, ранее неизвестной нам породы. Нет смысла делать из тебя что-нибудь заурядное вроде мрызла. Хорошим материалом нельзя пренебрегать. К примеру, существо, которое ты знаешь под именем Калеки, некогда выглядело совсем иначе. Он был великим вождем великого народа. Когда его войско потерпело окончательное поражение, всех уцелевших превратили в рудокопов – слепых монстров, похожих на огромных кротов. Не зная отдыха, они грызут землю, которая в их организмах разделяется на чистые материалы и пустую породу. А из их главаря Стардах сотворил своего самого верного прислужника. Если бы только Калека мог вспомнить свое прошлое…

– Но ведь вы переделываете не только пленников, но и самих себя. Зачем это нужно?

– Максар должен быть неуязвим, силен и вынослив, как никто другой. Природа обделила нас этими качествами. В обычном теле немало всего лишнего, а вот кое-чего нужного как раз и не хватает. Взять, к примеру, зрение. Стоит мне захотеть, и я заставлю свои глаза видеть вдаль на огромное расстояние. Но моему взору открыт и другой мир, недоступный обыкновенным людям. При желании я могу созерцать сотни крошечных существ, населяющих все вокруг, или мельчайшие частички, из которых состоит кровь. Даже не упомню, сколько раз я менял свой облик. У каждого максара собственные вкусы и пристрастия. Стардах одно время был занят тем, что создал из себя некий образец абсолютной красоты. Другие предпочитают жить в образе животных. Конечно, даром все это не проходит. Если десять раз резать по одному и тому же месту, какой-то шрам обязательно останется. Да только это нас не беспокоит. Сила максаров всегда состояла в их врожденных способностях, огромном опыте и чудодейственных снадобьях. Кроме того, мы развили свой природный дар, позволяющий влиять на мысли и чувства других людей. Как клинок, проникающий в тело, губит плоть, так и наша воля, проникающая в чужое сознание, губит душу. Такого человека легко превратить в раба, в послушное орудие. Мы заставляем его забыть о действительности и внушаем ложную реальность. Ты сам уже мог в этом убедиться. Если хочешь, сейчас ты почувствуешь себя на вершине блаженства. Эта мрачная яма покажется тебе роскошным дворцом, а прокисшие помои – пищей богов. Хочешь?

– Нет, не хочу. Пусть будет все так, как есть. Скажи, а твоя внучка тоже умеет делать все эти штуки?

– Она наделена удивительными способностями. Но до настоящего мастерства ей еще далеко. Я прекрасно понимаю, что ты имел в виду, задавая свой вопрос. Успокойся. То, что было между вами, не наваждение. Все ее слова и поступки были искренними. Но скоро ее душа и тело пройдут через жестокое горнило, в котором рано или поздно оказывается каждый из нас. Подлинный максар не знает ни любви, ни жалости, ни снисхождения. Мы с тобой долго вели здесь беседы о добре и зле, о справедливости и беззаконии. Всей этой словесной чепухи я нахватался в чужих краях, у чужих мудрецов… Возможно, – он усмехнулся, – это меня и погубило… А попробуй заговорить о добре и зле с моим сыном. Это то же самое, что убеждать волка в пользе вегетарианства. Для него любой человек – это кусок мяса, который надо немедленно растерзать, или ком глины, из которого можно слепить очередную игрушку. Поэтому будет лучше, если ты забудешь девчонку, вместе с которой шел через Страну Черепах. Как бы тебе не пришлось содрогнуться от ужаса, увидев ее в следующий раз.

– Ты сможешь почувствовать, когда с ней начнут делать это?

– Смогу.

– А помочь, поддержать, проникнуть в ее сознание?

– Только до определенного предела. Превратившись в максара, она станет равной мне. А еще ни один максар не мог проникнуть в сознание другого.

Прошло еще какое-то время, и о них как будто забыли. Пища вовсе перестала поступать в камеру, а воду лишь изредка небрежно выплескивали в лаз. Первый раз Артем прозевал эту жалкую подачку, но затем научился более или менее ловко ловить падающую струю в кувшин с отбитым верхом.

– Не унывай, – сказал ему Адракс. – Пока я здесь, ты не будешь ощущать голод и жажду. Позволь мне об этом позаботиться. Дело идет к концу. Тебя заберут отсюда раньше, чем меня. Вряд ли нам еще удастся когда-нибудь встретиться.

– Разве ты не веришь в загробный мир? Говорят, там обитают души всех усопших, – попытался пошутить Артем.

– Наш придурок бог не обещает никакой загробной жизни, кроме той, которой мы владеем. Поэтому максары так цепляются за нее. В переселение души я тоже не верю. Слишком много известно мне об этой эфемерной субстанции, под которой разные народы подразумевают совершенно разные вещи. Впереди меня ожидают только муки и распад. Я мог бы передать тебе часть моих знаний, но ты человек совсем другой породы и не сможешь как следует воспринять их. Это то же самое, что пытаться рисовать на воде. Я немало блуждал в потемках твоего сознания, и оно всегда охотно отвечало мне на любой вопрос. Но всякий раз ответы эти звучали для меня абсолютной бессмыслицей. Мир, в котором ты родился, устроен совсем по другим законам, а твой жизненный опыт совершенно отличается от моего. Однако я понял, что ты ищешь некую истину, а на эту стезю тебя натолкнули могучие и загадочные силы. Я не собираюсь ни о чем выспрашивать тебя. Время утолять любопытство для меня уже минуло. Но если тебе самому требуется совет – спрашивай. Буду рад помочь тебе хотя бы этим.

– Даже и не знаю, с чего начать. – Артем задумался. – Однажды мы уже говорили на эту тему. Но ты тогда отделался шуткой. Что тебе известно об устройстве этого мира?

– Мне легче будет отвечать, если я сначала узнаю, что известно об этом тебе.

– Я все рассказал тебе тогда. Разве ты забыл?

– Нет. Но ты говорил одно, а представлял себе нечто совсем другое. Ты как будто смотрел в черную бездну, сквозь которую летели косматые огненные шары, а вокруг них вращались другие шары, куда меньшего размера. Кстати, я ясно понял тогда, что сам ты этой картины никогда раньше не наблюдал, но тем не менее веришь в ее реальность. Затем один из маленьких шаров, словно раздувшись, заполнил все поле твоего зрения и превратился в зеленую страну, над которой в голубом небе сиял желтый диск. От этого нового видения ты даже вздрогнул, так оно тебя взволновало. Смысл всего этого остался для меня не совсем ясным.

Оказывается, все то время, что мы были вместе, он, как рентгеном, просвечивал меня, подумал Артем. Ничего себе положеньице! А я-то, дурак, еще хотел обвести его вокруг пальца.

– То был мой родной мир, – сказал он. – Желтый диск – это тот же самый косматый огненный шар, только на этот раз ты видел его из глубины воздушного пространства, окружающего твердь. Небесный огонь дает нам свет и тепло. Одно из главных отличий наших миров как раз в том и состоит, что звезды и светила никогда не появляются на вашем небосводе.

Подбирая понятные для Адракса слова, Артем как мог рассказал ему о строении известной человеку части Вселенной; о загадочном моменте Большого Взрыва, когда из ничего родились пространство, время и материя; о неподдающейся измерению, но тем не менее конечной космической пустоте, по которой в недоступном для человеческого понятия порядке разбросана серебряная звездная пыль; о бело-зелено-голубой планете Земля, такой крошечной в сравнении с непоколебимым и вечным мирозданием и такой беспредельно огромной для человека; о ледяных шапках полюсов; об океане, грозном, тяжело ворочающемся на своем жестком каменном ложе; о теплых и холодных течениях; о пассатах и муссонах; об извечном пути Солнца по небесной сфере; об утренних и вечерних зорях; о затмениях и приливах; о смене времен года; о календарях и хронометрах. Еще он рассказал о бесчисленных параллельных мирах, некогда родившихся близнецами, но впоследствии утративших всякое сходство между собой; о непроницаемых, хотя и невидимых стенах, разделяющих их; и о существующих в этих стенах щелях, на поиски которых не жалко потратить всю человеческую жизнь. И наконец, он поведал Адраксу о Тропе, странном мире, развернутом поперек всех остальных и вырывающем по частичке из каждого.

– Эти обособившиеся частички разных миров можно сравнить с бусинками, нанизанными на общую нить. – Рассказ Артема подошел к концу. – Но по воле случая бусинки здесь подобрались самые разные. Рядом с жемчужиной оказалась деревяшка, а рядом с золотым слитком – кусочек угля. Представь себе ожерелье, в котором без всякого порядка перемежаются медь и стекло, железо и магний, пропитанная кислотой губка и семечко неизвестного растения. Несомненно, что каждый такой осколок мира влияет на соседние. Страна Лета регулярно испепеляет Страну Забвения, но Страна Черепах всякий раз снова возрождает там жизнь. Ночь не может наступить в Стране Максаров, если в соседних странах царит день. Оттого-то во всех мирах Тропы такая путаница со сменой света и тьмы. Синяя ночь, Черная ночь Желтая ночь…

– Я понял тебя, – прервал его Адракс. – Рассказ твой весьма занятен, хотя мне доводилось слышать и куда более замысловатые истории. Проведя большую часть жизни в скитаниях, я и сам нередко поражался разнообразию стран, которые мне случилось посетить или удалось обойти стороной. В некоторых из них человек от первого же глотка воздуха синеет и теряет сознание. В других на тебя наваливается какая-то незримая тяжесть, не позволяющая сделать даже шага. Третьи населены мерцающими существами, такими же бесплотными, как этот луч света. Поэтому, исходя из собственного опыта, я могу принять твою версию мира Тропы. Но, опять же из собственного опыта, заключаю, что она слишком проста и красива, чтобы быть верной. Неужели ты считаешь, что нам дано понять высший замысел творца, кем бы он ни был на самом деле – сверхъестественным существом, мировым разумом или слепой природой? Истина похожа на мираж, который порождает раскаленная пустыня. За ней можно идти вечно и при этом никогда не настичь. Я могу представить себе ожерелье из осколков разных миров, а ты представь себе лягушку, сидящую на болотной кочке, – лягушку, наделенную разумом. Несомненно, она составит себе некое представление об этой кочке и в меньшей степени обо всем болоте. Но вот ветер развеял туман и взгляду лягушки предстали далекие горы, леса и пустыни. Лягушке не добраться до тех мест, и она строит свои предположения на уровне доступных понятий. Горы кажутся ей большими кочками, лес – разновидностью осоки, пустыня – засохшим илом. И пока она не взберется на вершину горы, пока не познакомится со всеми растениями и животными, населяющими леса, пока не пересечет пустыню от края до края, ей не удастся познать окружающий мир. О чем мы с тобой можем судить – о дюжине кочек, которые сумели облазить, о пламени костра, в котором едва не сгорели, о разных зверушках, встретившихся на нашем пути, о россказнях других умных лягушек, побывавших когда-то чуть дальше нас?

– По-твоему, мир непознаваем?

– И об этом я не могу судить. Мир неизмеримо сложнее, чем мы себе представляем. Чем больше ты о нем узнаешь, тем больше появляется новых загадок. Максары давно поняли это и не стремятся овладевать новыми знаниями.

– Зато стремятся овладеть новыми странами и новыми рабами.

– Это не так. Новые страны нам не нужны. Просто мы не позволяем соседним народам стать сильнее нас. А наши слуги – вовсе не рабы. Большинство из них явились сюда добровольно, предлагая свои тела и души. Мрызлы, к примеру, намного совершенней тех существ, из которых когда-то были сделаны. Их уже не заставить вернуться в прежнее состояние. Но мы с тобой уклонились от темы разговора. Ты спросил меня, как устроен этот мир. Та лягушка, о которой я говорил, несомненно, объяснила бы тебе все подробно. Что-нибудь такое о сверхлягушке, слепившей мир из своих испражнений. А я человек и не хочу множить чужие заблуждения.

– Пусть будет так. Тогда попытайся ответить мне на следующий вопрос: всегда ли ваша страна была такой, как сейчас? Я не имею в виду отсутствие на небе светила, полный беспорядок в смене дня и ночи, ну и всякое такое…

– Дались тебе эти светила… Максары не ведут летописей подобно другим народам. Но с тех пор как мы осознали себя хозяевами этой страны, на небе ничего не изменилось. А это весьма долгий срок.

– А вот люди Страны Забвений помнят совсем другую жизнь. Не прошло и десяти поколений с тех пор, как какая-то катастрофа сократила их мир во много раз и спутала все небесные явления.

– Да, такое случается. Иногда две ранее соседствующих страны как бы раздвигаются и между ними возникает третья, невесть откуда взявшаяся. Бывает так, что она разъединяет их навсегда.

– Думаю, это означает, что Тропа продолжает расти, втягивая в себя все новые миры.

– Думай себе на здоровье.

– Тебе не доводилось слышать что-нибудь об Изначальном мире, мире-прообразе? Все остальные миры являются лишь его порчеными копиями.

– Самый лучший мир тот, в котором живут максары. Можешь считать его изначальным, – усмехнулся Адракс.

– Ничего мрачнее и скучнее вашего мира я еще не видел. Даже Страна Черепах выглядит куда более привлекательней.

– У нас разные понятия о красоте. Все то, что тебе кажется красивым, а на самом деле только мешает нападать и обороняться, давным-давно уничтожено. Войны смели и испепелили все нецелесообразное.

– Во время путешествия через Страну Черепах я обратил внимание на одно странное явление, – продолжал Артем. – За очень короткий срок твоя внучка повзрослела, а я как будто постарел. Тебе не приходилось сталкиваться с чем-нибудь похожим?

– Максары постоянно обновляют свой организм, так что подобные вещи нас мало интересуют. Но разговоры такие я слыхал. Уж не помню, в какой стране и от кого. Возможно, это одна из причин, заставляющая людей сидеть на одном месте. В чужой стране можно заболеть неведомой болезнью, отравиться водой или воздухом, заживо изжариться или обратиться в ледяную статую. Но, наверное, хуже всего – внезапно одряхлеть, превратиться в живую развалину. Для юноши в расцвете лет лучше умереть, чем оказаться в обветшалом, немощном теле. Но случается и другое. Пройдя немало миров, смелый путник возвращается домой ничуть не изменившимся внешне, хотя все его ровесники уже давно сошли в могилу. Честно говоря, я не задумывался над причинами такого явления.

– Для идущего по Тропе от мира к миру существует только один верный путь. И на этом пути старость ему не грозит. Так было сказано теми, кто послал меня сюда. Значит, я до сих пор шел неверным путем.

– Если действительно так, то верный путь приведет тебя через Страну Черепах и Страну Забвения в Страну Лета. А я не знаю еще никого, кто решился бы туда забрести.

– Над этим мне еще надо подумать… Скажи, а в какой мир можно попасть, если пересечь Страну Максаров?

– Ты попадешь в Страну Жестянщиков. Это искусные мастера, хотя и неважные воины. В обращении с металлами они достигли такого же совершенства, как мы в обращении с живыми организмами. Наверное, это единственные существа, которые некогда смогли оказать максарам достойное сопротивление. Много раз они терпели жестокие поражения, прежде чем покорились окончательно. Им позволено жить на своей земле и в прежнем облике, поскольку, как их ни переделывай, лучше они не станут. В благодарность за это Жестянщики должны изготовлять для нас клинки и всякие другие технические приспособления. В свое время лучшие из них создали невидимую стену, которая защищает наши границы. Взамен эти наглецы потребовали для себя сокровищ и почестей. В назидание другим они немедленно получили и первое и второе. В честь каждого мастера была воздвигнута громадная статуя. Затем глотки им залили расплавленным золотом, а в распоротые животы положили по пригоршне драгоценных камней. Ты должен был видеть эти каменные истуканы, смиряющие гордыню других народов.

– Только максары могут выразить признательность таким образом.

– Кто не наказывает негодного пса, тот сам достоин собачьей доли, – холодно сказал Адракс. – О чем ты еще хочешь спросить меня?

– Еще я хочу спросить: почему ты так добр ко мне? Жизнь, конечно, кое в чем изменила тебя, но ты по-прежнему остаешься максаром. А максары не способны творить добро.

– Вот здесь ты попал в точку, приятель! – Адракс внезапно расхохотался. – Максар не способен творить добро, но умеет прикидываться добряком. Ты нужен, очень нужен мне. Я умру спокойно лишь тогда, когда буду уверен, что за меня отомстят. И тебе суждено быть одним из орудий моего мщения…

Не очень-то приятное ощущение – заснув, хотя и в довольно скверном, но привычном месте, проснуться среди слепящего света, распятым на медленно раскачивающейся металлической раме. Резкие, тошнотворные запахи били в нос, невдалеке что-то кипело и булькало. Голова Артема была зафиксирована в таком положении, что он мог видеть только потолок, покрытый паутиной, копотью и брызгами засохшей крови.

Затем кто-то толкнул раму, и тело Артема приняло вертикальное положение. Огромный зал, своды которого поддерживали без всякой системы расставленные колонны, напоминал застенки средневековой инквизиции. В глубине его в огромных открытых жаровнях пылал огонь. Железные столы, каменные полки вдоль стен и даже грязный пол были завалены грудами инструментов самого зловещего вида. Из зловонных чанов торчали искромсанные обрубки человеческих конечностей и свешивались синие кишки. Повсюду ползали какие-то жутковатые, фантастически уродливые твари: безногие карлики с клешнями вместо рук, люди-обрубки, состоявшие, казалось, из одного только торса или из одних только конечностей, многоголовые крысы и многохвостые ящерицы. В разных концах зала стояли рамы сложной конструкции, точно такие же, как и та, к которой был привязан Артем. Почти все они были пусты, только на двух, расположенных по соседству, висели тела, соединенные между собой множеством бледно-голубых пульсирующих трубок разного диаметра. Одно из тел, кровоточащее и выпотрошенное, принадлежало атлетически сложенному человеку, другое больше походило на безглазый, донельзя раздувшийся бурдюк, снабженный широкой, жадно распахнутой пастью.

Откуда-то из-за спины Артема появилось нелепое существо, чем-то напоминавшее неимоверно исхудалую бесхвостую обезьяну. Поставив возле рамы прозрачный сосуд с розоватой дымящейся жидкостью, оно отошло к стене и замерло там, вытянув по швам руки с необычайно длинными, тонкими пальцами. Следующая облезлая мартышка принесла квадратный таз, в котором равномерно подрагивало серое комковатое желе. Нелепо ковыляя на кривых костлявых лапах, эти подручные неведомого палача один за другим занимали места в шеренге у стены. Каждый принес с собой что-то: горшок со снадобьями, живую змею, поднос с кучей ножиков и пилочек, пучок высушенной травы. Мерзкие рожи ничего не выражали, но вот прижмуренное веко одного из них дрогнуло, и в коротком ускользающем взгляде мелькнули садистское любопытство и каннибальская алчность.

Но более всего Артема поразило то, что низкие лбы всех этих уродин украшали какие-то тускло поблескивающие линзами оптические устройства, похожие одновременно и на гротескные монокли, и на лупы часовщиков.

Мартышка и очки, подумал он. Ну и везет же мне! Мартышки в очках да еще с ножами.

Затем рама вновь шевельнулась, и Артем разглядел стоящую вполоборота к нему высокую фигуру. Копна светлых коротких волос скрывала лицо, но в линиях спины и плеч, в очертаниях точеной шеи, в манере стоять, скрестив руки, было что-то мучительно знакомое. Сердце Артема дернулось, как от электрического разряда.

– Да, чужеродец, это я. – Голос Надежды был прежний, чистый и звонкий, но интонации стали совсем другими, холодными и жестокими. – Это я, и это уже не я. Совсем недавно меня превратили в максара.

Она резко повернулась и, закрыв глаза, шагнула к Артему. Лицо ее, покрытое едва заметной сеточкой шрамов, было прекрасно, но красота эта не была ни человеческой, ни ангельской. Так прекрасна бывает долгожданная смерть. Так прекрасен будет тот, кто в конце времен явится судить род человеческий.

– Я нравлюсь тебе такой? – вкрадчиво спросила она и вдруг широко раскрыла глаза. – А такой?

Артем помимо собственной воли застонал.

Два черных бриллианта, сатанинским огнем сверкнувшие на него из-под тяжелых век, можно было назвать чем угодно, но только не глазами его любимой.

Не говоря ни слова, Надежда протянула руку в сторону, и одна из мартышек вложила в ее раскрытую ладонь тонкий и длинный, как жало, нож. Очень медленно она поднесла лезвие к своему лицу, немного покачала им из стороны в сторону, а затем вонзила в глаз, вернее, попыталась вонзить. Сталь отскочила от черного зрачка, как будто это и в самом деле был самый твердый в мире драгоценный камень. А Надежда уже кромсала ножом свои щеки и губы, однако ни царапинки, ни капельки крови не появилось на ее коже.

– Видишь, какая я стала? Теперь со мной будет нелегко справиться. Даже тебе.

– О чем ты говоришь?! – прохрипел потрясенный Артем.

– Ведь ты уже считал меня своей собственностью, своей игрушкой. Не так ли?

– Я любил тебя!

– Любил? Почему ты говоришь «любил» вместо «люблю»? Неужели ты думаешь, что тебе удастся разлюбить меня? – Поигрывая ножом, она вплотную подошла к нему и поцеловала в губы, поцеловала со страстью и отчаянием, словно в последний раз.

Разноречивые чувства, обуревавшие в тот момент Артема, были так сильны, что он почти не почувствовал боли от укола ножом в грудь. Выдавив себе на ладонь несколько капель крови, Надежда стала внимательно изучать их.

– Да, – сказала она как бы сама себе, – я все сделала правильно… Ошибки быть не может… Начинайте! – приказала она обезьяноподобным уродам.

Двое из них тут же подскочили к Артему и в единый миг сорвали с него одежду, а третий, вцепившись в волосы, принялся острой бритвой срезать их прядь за прядью.

– Что вы делаете? – морщась от боли, выкрикнул Артем.

– Ничего не бойся. – Надежда позвякивала пробками сосудов, проверяя их содержимое. – Сейчас тебя начнут переделывать. Но изменения коснутся только твоего тела, а отнюдь не души. Ты не станешь рабом максаров, хотя и будешь вынужден некоторое время прикидываться им. Сейчас отец очень занят Калекой. Он создает из него бойца еще не виданной ранее мощи. Поэтому мне удалось уговорить его не трогать тебя. Операция над тобой доверена мне. При нашей последней встрече я взяла у тебя немного крови. Помнишь тот поцелуй? Из нее я приготовила снадобье, которое не позволит никому из максаров подавить твою волю. Внешне ты останешься почти таким же, как прежде, но приобретешь новые качества. Думаю, тебе не надо объяснять, чем отличается закаленный меч от незакаленного.

– От кого ты только всему этому научилась? – Артем раскачивался вместе с рамой, беспомощный, как приготовленная к вивисекции лягушка.

– Ко мне вернулась наследственная память максаров. Да и отец успел кое-чему научить. Особенно тогда, когда кромсал мое тело. Но больше всего, конечно, я переняла от Адракса. До самого последнего момента, пока я не вышла из-под контроля, он наяву и во сне вдалбливал мне свои поучения. Благодаря ему я знаю сейчас значительно больше, чем мне положено. Лишь бы отец не догадался об этом.

– Разве ты веришь Адраксу? Он ничуть не лучше твоего отца. Ты нужна им обоим только как ядовитая змея, способная нанести врагу смертельный укус.

– Но и змее не помешает иметь лишнее жало. Пока мы с Адраксом находимся во власти Стардаха, наши интересы совпадают. Это именно он научил меня тому, как следует сделать тебя неподвластным воле максаров. Если тебе и суждено пасть в грядущей схватке, то от клинка, а не от мысли врага.

– Остается только надеяться, что это совсем разные вещи, – через силу пошутил Артем.

Мартышки, возбужденно вереща, покрывали его обнаженное тело сетью контуров – очерчивали анатомические линии, обозначали расположение внутренних органов и крупных сосудов.

– Тебе будет очень больно, но ты должен терпеть. – Надежда перебирала разложенный на подносе инструмент. – Боль – великий воспитатель. Я сама прошла сквозь невыносимые муки и, как видишь, уцелела.

Внезапно среди обезьян произошло замешательство, и все они поспешно отпрянули в дальний угол. Лязгнули тяжелые запоры, и откуда-то слева пахнуло холодом, словно распахнули дверь в ледник. Затем раздались равномерные приближающиеся шаги, и за спиной Надежды возник Стардах. В руке он держал голову Калеки со вскрытой черепной крышкой и пустыми глазницами.

– Ты уже начала? Прекрасно! – На Артема он обратил внимание не больше, чем на самую жалкую из мартышек. Зато с Надежды внимательного взгляда не сводил. – Возьми! – Он бросил голову в один из тазов. – Неплохая работа. Один их первых моих шедевров. Этот череп не пробьешь и кувалдой, а зубы способны перегрызть железный прут. Возможно, тебе что-нибудь отсюда пригодится.

– Я же сказала, что хочу все сделать сама. Это будет мое первое задание.

– Первое редко бывает удачным. Но уж если ты так решила, дерзай. Я буду рядом. – Он указал на раму с телом Калеки. – Если что-то у тебя не заладится, зови на помощь.

Однако он не ушел, а продолжал наблюдать, как Надежда готовится к операции. Мартышки снова приблизились к Артему. На этот раз они тащили горизонтальную раму, на которой было укреплено существо, лишенное глаз и конечностей. Размером оно превосходило моржа. Передняя его часть представляла собой бездонную пасть, а сзади волочился пучок хрящеватых трубок разной толщины.

Уродцы быстро расхватали эти трубки – каждому по одной, а те, кому их не досталось, вооружились ножами, пилками и крючьями. Все уже успели сдвинуть увеличительные стекла со лба на морду. Чувствовалось, что им не терпится заняться своим гнусным делом. Особенно отвратительна была та мартышка, которая ковыляла прямо на Артема, выставив вперед конец самой толстой из трубок. Ему казалось, что именно она должна нанести первый удар. Но острая боль резанула откуда-то сзади, опоясав череп. Кровь залила глаза, и одна из мартышек тут же жадно слизала ее. Десятки ножей, иголок, острых клыков и когтей одновременно вонзились в тело Артема. Вместо вопля из его рассеченной гортани вырвался шипящий клекот. Затрещала сдираемая с черепа кожа. Обезьяньи зубы вгрызались в пах, подбираясь к бедренной артерии.

Не прошло и двух минут, как Артем оказался распоротым вдоль и поперек. Сердце его, сделав последний судорожный скачок, остановилось, легкие опали, как проколотый воздушный шарик, а все основные сосуды через сеть бледно-голубых хрящеватых трубок оказались соединенными с мешкообразной тушей, мерно вздымавшей рядом свои лоснящиеся бока.

Человек не мог выдержать подобных страданий, однако Артем жил и даже не терял сознания. Каждая, самая крохотная его мышца трепетала, вот-вот готовая лопнуть. Он ощущал, как чужие руки копаются во внутренностях, и видел, как в сторону оттащили аккуратно отпиленный черепной свод.

– Не забывай, для какой цели предназначен этот человечишко, – донесся голос Стардаха. – Очень скоро тебе понадобится надежный телохранитель. Слух ему пригодится, а вот речь и многое другое – вряд ли.

– Мне нужен верный спутник, а не бессловесная тварь…

Зрение то пропадало, то возвращалось. Артем не видел Надежду, но чувствовал, как она что-то делает с его обнаженным мозгом. Две или три обезьяны помогали ей. Остальные продолжали пилить кости, лоскутьями сдирать кожу, кромсать кишки. Боль утратила прежнюю интенсивность, но успела почти парализовать сознание. Он уже не ощущал ни рук, ни ног. Звуки тоже исчезли, и лишь тусклое пятно света еще как-то связывало Артема с окружающей действительностью.

Единственным чувством, которое жило в нем помимо физической боли, была бессильная ненависть – ненависть к Надежде. Отныне (так ему казалось) она могла олицетворять для него одно только страдание.

Артем не знал, сколько времени он провел распятым на этой проклятой раме.

Были такие моменты, когда он как будто умирал, хотя и продолжал сквозь багровый смертный туман наблюдать за тем, как из частей его тела и фрагментов других тел создавалось совершенно новое существо. Когда из случайно задетого сосуда начинала хлестать кровь, к этому месту прикладывали голову змеи, и одного-единственного укуса было достаточно, чтобы унять кровотечение. Его накачивали жидкими снадобьями и с ног до головы покрывали мазями. Череп и нутро Артема по-прежнему оставались вскрытыми, и возглавляемая Надеждой шайка очкастых бесов продолжала ковыряться там, то добавляя, то убирая что-то. Его кожа лежала в чане с гниющими отбросами и уже успела почернеть, а печень, безжалостно вырванную из чрева, одна из обезьян сунула в беспрерывно жующую пасть существа-донора. (Незадолго до этого там оказался пробегавший мимо уродец-гидроцефал.)

Проблемы антисептики для максаров, похоже, не существовало (точно так же, как и проблемы несовместимости тканей). Нигде не было видно ничего, хотя бы отдаленно напоминающего умывальник; инструмент валялся прямо на полу, среди кровавой грязи и слизи; облезлые уроды ассистенты не стеснялись гадить прямо под себя.

Соображал Артем, наверное, ничуть не лучше, чем дышавшая и питавшаяся за него туша. На происходящее вокруг он уже давно не обращал внимания, а только трясся и хрипел, когда боль внезапно превосходила тот предел, с которым он уже свыкся. Но однажды тусклая и смазанная картина, в которой невозможно было различить никаких деталей, вдруг обрела необычайную яркость и четкость. Трубки, связывающие его с чужим телом, исчезли. А затем он почувствовал, что может говорить. Ни одной мартышки не было видно поблизости, но справа, вне поля его зрения, кто-то стоял – Артем отчетливо слышал человеческое дыхание.

– Когда же наступит конец? – пробормотал он. – Я больше не могу терпеть боль… Разве нельзя было обойтись без этого?.. Палачи…

– Я предупреждала тебя, что будет больно, – ответила Надежда. – Избавиться во время операции от всех неприятных ощущений нетрудно. Но по характеру твоей боли я определяю, все ли делается правильно. Человеческая боль имеет бесконечное количество оттенков. Поэтому для нас сложнее всего работать на мозге, который не способен ее испытывать.