Текст книги "Охота на царя"

Автор книги: Николай Свечин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Косаговский опустил голову, борясь с волнением, помолчал, потом продолжил уже более спокойно:

– Осенью семьдесят девятого Исполнительный комитет послал сразу три группы на подрыв царского поезда при его возвращении из Крыма. Первая группа совершила подкоп под Александровском Лозово-Севастопольской железной дороги, заложила туда мину, и только неправильное соединение неопытным террористом электродов помогло избежать трагедии.

Вторая группа провела своего агента путевым обходчиком на Юго-Западную дорогу и также сделала подкоп на одиннадцатой версте от Одессы. Поезд с государем проследовал по другой дороге...

Третья группа подготовила взрыв под самой Москвой, и он-то и удался 19 ноября. Но опять вмешалось провидение: террористы почему-то пропустили первый состав, в котором находился император, и подорвали второй, везший придворную прислугу.

Не сумев убить помазанника на пути в столицу, эти выродки русского народа решили взорвать его в собственном доме. И снова это им почти удалось! Террорист проник в самый Зимний дворец, устроившись туда на работу краснодеревщиком, натаскал спокойно, мимо всей охраны, почти три пуда динамиту и 5 февраля этого года произвел взрыв. Чудовищность замысла поражает: планировалось взорвать царскую столовую в тот момент, когда в ней по случаю приезда князя Баттенбергского, брата императрицы, должно было собраться все августейшее семейство. Включая маленьких детей цесаревича... Злодей без колебаний готов был погубить весь царствующий дом, в том числе и невинных детей!

Взрыв случился несколько ранее, чем император вошел в столовую, и к тому же был недостаточно силен, но под помещением столовой погибли 8 и были покалечены 45 чинов караула Финляндского полка. Бомбист спокойно отправил на тот свет много случайных людей, и после этого находятся безумцы, одобряющие его «героизм» и заявляющие, что история его возвысит!

Как всегда, жандармы и Третье отделение снова упустили злоумышленника; это стало у них уже правилом.

Косаговский перевел дух, посмотрел на Путилина с Мукосеевым и продолжил:

– Мы, здесь сидящие, убеждены, что дворцовая охрана, личный Его Величества конвой и Третье отделение с подчиненным ему корпусом жандармов не справляются со своими обязанностями. Они погубят государя, рано или поздно. И какая мука – сидеть и наблюдать за этим, не в силах что-либо изменить! Мы, полиция исполнительная, ежедневно несущая тяжелую неблагодарную службу по охране порядка и борьбе с уголовным элементом, сделали бы это лучше. Нагни люди, такие, как вы, рискуя жизнью, защищают здоровье и имущество подданных всех сословий, пресекают грабежи, арестовывают самых неуловимых и опасных злодеев. Но... нас не привлекают к охране государя.

– Почему?

Директор департамента еще более понизил голос:

– Потому, что наш министр... он... он...

Косаговский запнулся. Ему помог Путилин:

– Мздоимец он, вот кто.

– Мздоимец? – поразился Лыков. – Министр внутренних дел берет взятки?

В кабинете повисла тягостная тишина. Алексей был ошарашен услышанным. Каргер, не имеющий других доходов и живущий только на жалованье, как ребенок, радовался полученной от государя ренте. А уж его-то богатое ярмарочное купечество как только не пыталось развратить! Полицмейстер честен, но его министр – нет...

Красный как рак, тайный советник продолжил:

– Лев Саввич Маков своей деятельностью дискредитирует министерство, важнейшее в системе государственного управления. Слухи о его прегрешениях дошли до государя; репутация всего нашего ведомства подмочена. Поэтому сейчас, когда мы могли бы защитить императора, нагла помощь им отвергается. Конечно, во всем мире имеет место противоборство полиции и секретных служб. Есть оно и у нас. Эта дворцовая полиция на пару с Третьим отделением – хреновые охранники, со всей их напускной таинственностью, безотчетно расходуемыми огромными суммами, апломбом и тщетно скрываемым дилетантизмом. Мы – лучшая служба империи. Летучий отряд Мукосеева постоянно выпрашивается у меня различными ведомствами для особо опасных дел: начальником корпуса жандармов – для ареста бомбистов, экспедицией государственных бумаг – для сопровождения денежных поездов, наместником на Кавказе – в целях поимки наиболее ловких абреков. Иностранцы тайно от своего общественного мнения частенько прибегают к нашей помощи… Но к охране собственного государя выдающиеся силы отряда не допускаются!

– Прошу прощенья, ваше превосходительство, – воспользовался очередной паузой Лыков. – Я не знал только что изложенных вами обстоятельств. Ради защиты жизни Его Величества я, безусловно, отброшу все свои личные интересы и планы, и вы можете располагать мною так, как того потребуют интересы дела. Но чем я могу быть полезен сейчас, когда нас не зовут?

– Пока не зовут. Скоро все изменится. Граф Лорис-Меликов готовит, совместно с сидящими здесь людьми, реформу полицейского дела в России. Сведения эти сугубо секретные, но вы, как человек, нами избранный, должны их знать. Уже нынешним летом будет создан новый департамент государственной полиции, подчиненный министру внутренних дел.

– Макову?

– Министру. Маков будет переведен начальником другого ведомства, которое вскоре упразднят. Льва Саввича тихо сплавят в Государственный совет, а по прошествии некоторого времени он ответит за свои преступления…[8] Министром внутренних дел станет граф Михаил Тариелович, который после короткого промежутка объединит два полицейских департамента в один. Все полицейские силы, все охранные функции будут централизованы в одних руках. Более того, корпус жандармов также подчинят новому департаменту.

– А как же Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии? Оно смирится с отобратием у них жандармов?

– Третье отделение будет упразднено… (Лыков не удержался и воскликнул: «Наконец-то!»), и мы очень тщательно будем отбирать бывших его сотрудников в наш новый департамент. Может, возьмем кого, а может, и нет… Поэтому, Алексей Николаевич, возвращайтесь, так и быть, в Нижний Новгород, но будьте готовы к новому вызову в столицу. И это будет уже тот самый вызов, от которого верный слуга государя не отказывается.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – вскочил и вытянулся по-армейски Лыков.

– Проинформируйте о нашем разговоре и готовящихся изменениях Николая Густавовича и Павла Афанасьевича. Больше никому ни слова! До встречи в этом кабинете.

Глава 5

Случай с доктором Милотворжским

Вид на кремлевскую стену с Нижнего базара.

В первый же день по возвращении домой Алексей отнес свои золотые часы с монограммой министра Макова в отделение Императорского человеколюбивого общества и попросил обратить их на нужды благотворительности.

Каргер и Благово не менее его были подавлены теми новостями, которые Лыков привез из Петербурга. Готовящаяся реорганизация полицейской службы под началом императорского любимца была ими безусловно одобрена; необходимость объединения в одном центре всех охранительных и розыскных сил не требовала доказательств. Их пугало и угнетало другое: успеют ли? Слова осведомленного Косаговского том, что объявлена «охота на царя», глубоко поразили и старого служаку Каргера, и столбового дворянина, помещика и сыщика Благово.

Павел Афанасьевич однажды в далеком 1868 году участвовал, по службе, в охране наследника при посещении им Нижнего Новгорода. Дилетантизм людей, ответственных за жизнь цесаревича, тогда поразил его. Дворники, хоругвеносцы и отставные гвардейские солдаты шпалерами стояли вдоль улиц, изображая простой народ, готовый отдать жизнь за царского сына. Сурово и торжественно обороняли они проезд от неведомого врага, но достаточно было человеку с барским лицом подойти к «охранителям», как те расступались. Охотно разбалтывали, когда и куда поедет наследник, где в подворотнях спрятаны полицейские отряды, указывали переодетых сыщиков… А питерские чины дворцовой охраны, с огромными револьверами на виду, важно ходили вокруг цесаревича со свитой и властно расталкивали зевак. Этот жиденький «последний заслон» больше всех поразил Благово. Секторы контроля не перекрывали друг друга, самодовольные столичные ферты уходили с поста любезничать с барышнями, а списка допущенных не было даже у начальника охраны, и к сопровождающим наследника лицам примазывались все кому не лень. Похоже, с тех пор мало что изменилось, и когда на цареубийство пошла целая организация… Никакой Лыков, пусть даже и с чугунными кулаками, не защитит венценосца, если порочна сама система обеспечения его безопасности.

Но пора было возвращаться к делам службы. Дав Алексею отдохнуть полдня, Благово вызвал его к себе и ехидно сказал:

– Да, Алексей Николаевич, нельзя тебя более в столицы посылать. До сих пор телеграммы шлют… Рвал цепи на забаву публике, хорошие деньжищи на этом срубил. Напоил бедного Еговина так, что тот ночью уже вломился в публичный дом и требовал телесного досмотра подозрительных лиц. В департаменте тоже отличился: порядочному человеку нос расквасил, ребят его помял… Обе столицы до сих пор пребывают в оторопи от нижегородского голиафа! Так что… иди-ка ты делом займись.

Нижний Новгород в полицейском отношении разделен на четыре части. Первая Кремлевская, что возле Лютеранской церкви, знаменита единственно своим красавцем приставом Курилло-Сементовским, баловнем купеческих вдов и любимцем Каргера, готовящего из него своего преемника. Вторая Кремлевская часть – напротив Мариинского института благородных девиц – самая престижная. Она охраняет кремль и прилегающие к Благовещенской площади «дворянские» улицы, на которые давно уже тихой сапой пролезли промышленники – Рукавишниковы, Бурмистровы, Зайцевы. Макарьевская часть, которая захватывает ярмарку и Александровскую слободу (чаще называемую Кунавином) – самая богатая: подсчитано, что здешний пристав за три года службы откладывает до ста тысяч дохода. Вот и Львов, нынешний макарьевский начальник, что-то себе уже строит на тихой окраине, в Немецкой улице, о двух этажах…

Последняя, четвертая часть – Рождественская – квартирует на Живоносновской улице в доме Мичурина. Тоже, между прочим, ничего себе часть: Гостиный двор, рынки Нижнего посада, огромные владения Блиновых, Бугровых, Абамелек-Лазаревых. Плюс множество «номеров» для проживания в них летом гостей ярмарки, а их всех надо прописывать… Славится часть также давним казусом: среди ее квартальных служат Поручиков, Капитанов, Майоров и Полковников; следственному надзирателю, правда, фамилия Шириц.

Вот к этому Ширицу Павел Афанасьевич и послал своего помощника с щекотливым поручением:

– В Рождественской части накопилась целая куча каких-то нелепых дел. Я тут выписал некоторые названия: «О снятии неизвестными с крестьянина Гиндзбурга собольей шапки» (тут сразу два вопроса: крестьянин-еврей, да еще в соболях), «О сожительстве отставного портупей-юнкера Фрязькина с гусынею», «О вынесении на Печерскую отмель расшивы австро-венгерского подданного Ржимека с непотребными девками на борту и об утоплении оных не до смерти». Это уж чересчур… Сходи туда, разберись с этим Ширицем – все ли у него в порядке с головой?

И Алексей пошел.

Следственный надзиратель оказался бывшим квартальным, старым, больным и суетливым. Звали его Хаим Дувидович, и происходил он из «волынских полицмаков», или, как их еще называли, «николок», которых в далеком 1846 году прислали в Нижний Новгород из Волыни. Император Николай ввел тогда для евреев воинскую повинность, и более семидесяти тысяч из них пошли под знамена. Нижегородские же «николки» в количестве трехсот человек попа ли из волынских местечек на Волгу за неуплату податей, и все были записаны на службу в губернскую полицейскую команду. Большая часть рекрутов была молода (17–20 лет), но уже жената. «Николки» приехали с женами и детьми и образовали в Нижнем Новгороде шумную еврейскую колонию, быстро расцветшую на волжской земле далеко за чертой оседлости. Волынцы ловко взяли в свои руки полицейское дело, заняли все фельдфебельские и унтер-офицерские должности и долго охраняли порядок в Нижнем, пока не повымирали… Шириц оказался последним из волынских могикан, еще не оставившим службу. Дети его выросли и разъехались, а без дела старику было скучно. Добрый немец Каргер оставил его, давно уже бессрочноотпускного, при полиции «пока ноги носят».

Поняв, что начальство им недовольно, Шириц чуть не помер у себя в крохотном кабинетике от расстройства. Лыкову пришлось отпаивать его чаем с мятой и слушать долгий рассказ о тяжелой, но беспорочной службе и прежних полицейских нравах. Про себя Лыков решил дать старику досидеть до отдыха, а пока в помощники ему, для работы, определить Фороскова – второго, после Титуса, по способностям в городском сыске.

Время подходило к обеду, когда Лыков, наконец, освободился от всех дел «об утоплении непотребных девок» и смог заняться семейными проблемами. Скоро день преподобной Анны; у матушки подступал день ангела, и он отправился в Большой Москательный ряд Гостиного двора, где есть хорошая лавка с серебряными вещами. Свернув с Верхней Живоносновской в Рыбный переулок, Алексей увидел в конце его, у Спасской часовни, доктора Милотворжского, с кем-то беседующего, и хотел уже дружески помахать ему издали рукой. Но удержался: очень уж необычное у доктора было выражение лица. Эдакая смесь ужаса и бессильной ярости…

Алексей неспешным шагом свернул за угол, мигом обежал мучной лабаз и оказался у докторова собеседника прямо за спиной. Крепкая и гибкая фигура, уверенные движения; так и машет перед лицом Милотворжского смуглой и не очень вымытой рукой. В кулаке зажата какая-то тряпка… И есть в незнакомце нечто недоброе, угрожающее. Лыков, достаточно уже опытный сыщик, быстро понял, что человек этот из другого мира, из уголовного. Что ему нужно от полицейского доктора, и почему тот не зовет на помощь, хотя явно в ней нуждается?

* * *

Иван Александрович Милотворжский родился в семье сельского дьячка на юге губернии, в Сергачском уезде. Пошел было по стопам отца, отучился год в Нижегородской семинарии, но не смог совладать со страстью души своей: перевелся в Казанский университет, где и закончил с отличием медицинский факультет.

По завершении учебы Милотворжский сразу же стал врачом Макарьевской части. Сам не ожидал: была вакансия, он решил попробовать на время, и втянулся… Странный мир полицейской медицины – вскрытия, экспертизы, непридуманные людские драмы и невиданные глубины человеческого падения – увлек его. Иван Александрович вырос до врача городского полицейского управления, ездил на следствия, обходил остроги. Многие каторжные и сидельцы арестантских рот, от Варшавы до Корсакова на Сахалине, знали доктора Милотворжского. И вдруг…

Доктор зашел на Нижний торг за пинетками. Гордость его, годовалый сын Бориска, начал уже вставать, держась за стул, и предпринимать короткие походы. Вчера он изгрыз последнюю пару носочков, жена наругала его ласково, пожурила няньку Доротею и послала Ивана Александровича купить пинеток побольше да повкуснее.

Милотворжский шел мимо Спасской часовни, когда крепкая немытая рука ухватила его за плечо.

– Что такое! – вскинулся было он, но тут же осекся. Взгляд у человека был очень уж нехорош: наглый, дерзкий, от него так и веяло опасностью. Полицейский врач узнал этот взгляд, он видел подобные раньше. Так смотрят «иваны» – вожаки преступного мира, главари и властелины тюрьмы и каторги. Каждый «иван» обязательно имеет несколько убийств, несколько побегов; ему знакомы все притоны империи, все ее пересылки и централы. Аристократы среди уголовных, «иваны» и руководят всем этим сообществом, порабощают и развращают случайно угодивших в тюрьму, придумывают «правила» – уголовную мораль, сознательно борются с государством и его «правилами». Словом, они – главное зло, которое воспроизводит само себя; они есть сама суть и сам движитель преступного мира.

– Слышь, доктор, тебе эта вещь знакомая? – заговорил неизвестный, обнаруживая при этом золотую фиксу во рту, и показал Ивану Александровичу маленькую детскую шапочку. Такую же, какую он утром видел на своем Бориске, когда толстая Доротея выводила его на прогулку.

– Вижу, что узнал, – осклабился варнак. – Не сумлевайся, та самая. А Бориска твой у нас.

Когда до Милотворжского дошел страшный смысл сказанного, он тут же вцепился фиксатому в глотку. Однако тот легко оторвал руки и показал доктору нож, наполовину высунув его из левого кармана.

– Не балуй, дядя! Мне тебя порезать – как полуштоф махнуть; а ежели хочешь сына получить живым, так слушай и делай, что велю! Понял?

– Что с ним? Чего ты хочешь? – выдохнул Милотворжский, незаметно, как ему казалось, отыскивая взглядом городового.

Фиксатый усмехнулся:

– Чего зенками-то шаришь? Чуть крикни – я сразу утеку, только ты опосля этого сына своего никогда уж не увидишь. Не будь я «иван», коли совру!

Доктор как-то сразу понял, что так оно и случится, если он сейчас сглупит. Да еще ножом пырнет… А Бориска?!

– Чего ты от меня хочешь? – повторил он свой вопрос.

– Так-то лучше, – нагло рассмеялся варнак, внимательно следя за меняющейся мимикой доктора. – Дело к тебе есть. Исполнишь, что велю – получишь сына назад, волос с него не упадет. Не исполнишь – я его убивать не стану. Я его нищим продам, такие мальцы на Хитровке по три рубля идут. На маленьких подают лучше… Ежели от заразы какой не помрет, вором вырастет, по тюрьмам отправится. В вашу тоже могет попасть. И ты всю жизнь – слышь, доктор! – всю жизнь будешь мучаться, не твоего ли Борьку мимо тебя конвой ведет. Ну? Хошь такой участи для сына-то?

Иван Александрович совсем сник. «Иваны» тем еще славятся, что исполняют все, что обещают, особенно охотно – угрозы. На этом их власть над мелкой шпанкой и держится. Скажет «иван», что зарежет – можешь собороваться. А ребенка от родителей отнять им нет ничто, Бога для них не существует.

– Хорошо, я все понял, не зашумлю. Что у тебя за дело? Морфия достать?

Варнак оглянулся, понизил голос:

– Человека одного ты должон в лазарет перевести. Болеет человек. В арестантских ротах на Новой площади сидит; ты ведь там завтра обход делаешь?

– Завтра с десяти утра. Что за человек?

– Сашка-Цирюльник.

У Милотворжского дрогнуло лицо – не то от ужаса, не то от брезгливости.

– Этого никак не могу! Этот особо опасный, его втроем освидетельствовать положено. Кандалы с него даже с мертвого не снимут и в лазарете вооруженный конвой поставят!

– Это уж не твоя забота! А освидетельствуете вдвоем, это по правилам допускается. Третий-то доктор, слышь, ногу сегодня сломал… Подпишешь завтра бумажку и через день уже сына обнимать будешь, а не то…

Ивану Александровичу вдруг нестерпимо захотелось удавить этого наглого варнака прямо здесь, у ворот часовни. Он непроизвольно сделал шаг вперед, но фиксатый лишь повел плечом, и лезвие ножа тут же уперлось доктору в живот.

– Брось, четырехглазый! Я две ходки с Сахалина сделал, такое вытерпел… Знаешь, сколь нужно эдаких, как ты, чтобы меня задушить?

Доктор стоял, белый от ярости, напирая телом на нож, и не отступал. Но вспомнил ясные Борискины глаза, вздохнул и сел на приступку.

– Вот так-то лучше, – осклабился «иван». – Сей же час иди к себе домой. Скажи жене – Доротейка ее сегодня не вернется. И чтоб тихо было! Завтра подпишешь Сашке-Цирюльнику подозрение на чахотку, потребуешь перевести в лазарет. Он уж вторую неделю кашляет, там не удивятся. Второй доктор тоже подтвердит… И через день после перевода сын – твой! Ну?

Милотворжский сидел несколько мгновений отрешенный, а когда поднял голову, около него уже никого не было.

Лыков не слышал разговора, но видел и искаженное яростью лицо доктора, и нож в руке его собеседника, явного, по виду, варнака. Потом Иван Александрович сел, где стоял, а уголовный мгновенно замешался в толпу проходивших мимо мастеровых, переменил осанку, походку и сделался неузнаваем. Незаметно и умело огляделся – Алексей едва успел укрыться – и через минуту шмыгнул в первый этаж Москательного ряда.

Положение Алексея становилось трудным. Подойти к доктору и расспросить его? Но тогда варнак точно уйдет. Схватить на выходе? Но из ряда четыре выхода, одному не уследить. А главное, почему полицейский доктор так долго разговаривал с уголовным, не позвал полицию, хотя тот угрожал ему ножом? Явно Милотворжского чем-то запугали, а ведь он на службе насмотрелся всякого, в опасные переделки попадал и труса никогда не праздновал. А сейчас он не просто напуган – он раздавлен. И за помощью не бежит! Шантаж? Или угрожали близким? Если так, то надо выследить варнака до его «малины», а там уже решать по обстановке.

Однако легко сказать – выследить! Лыков не Титус, опыт слежки у него не велик, а варнак, по всем ухваткам, был матерый. Кинешься сейчас в Москательный, а он стоит у окна, наблюдает. Алексей удержался от соблазна выйти из укрытия, и не ошибся: через тридцать секунд из двери осторожно высунулась голова, затем знакомая фигура быстро перебежала из Большого Москательного ряда в Малый. Оттуда через минуту вышел совсем будто бы другой человек: в новом картузе, с уверенной спокойной походкой честного обывателя. Артист!

Лыков отпустил объект слежения на сто шагов и поплелся следом. Они через Ивановскую башню вошли в кремль, поднялись наверх, к соборам. Тут и там стояли городовые, отдавали Лыкову честь, если он не успевал сделать предостерегающего знака. Ему очень хотелось послать кого-нибудь из них в управление за Титусом, но он не решался. Побежит дядя, гремя саблей, под каланчу – это ли не подозрительно? Быстро у него не получится, а парень впереди идет опытный, почует неладное – ищи ветра в поле.

Алексей укрылся за компанией каких-то красильщиков с барышнями и вел варнака до самой Дмитровской башни. Но тот, хладнокровно пройдя мимо всех городовых, вышел через ворота на вечно пустую Благовещенскую площадь и двинулся по ней в сторону Волги. Похоже, что везение Лыкова кончалось: на площади он будет весь на виду, а если объект еще догадается пройти на Волжскую набережную… Она тянется вдоль Откоса на версту, и каждый прохожий так же на версту на ней заметен. Что делать? Еще сто шагов, и…

Вдруг двое мастеровых, нелепо размахивая руками и ругаясь, вывернули из-за угла башни навстречу Лыкову. Тот, что повыше, покачнулся и задел Лыкова плечом. Алексей отвернулся, смолчал, чтобы не затевать не вовремя скандала. Однако пьяный обиделся и остановился.

– Эй, ты! Слышь? Те че, места тута мало, толкаешься, ирод!

Второй мастеровой за спиной Лыкова как-то особенно по-идиотски хихикнул. Этого Алексей уже не выдержал, развернулся в ярости к задирам и – увидел перед собой Титуса с Форосковым, ловко загримированных. Те стояли и улыбались, довольные своей шуткой.

Лыков торопливо развернул Яана лицом к площади:

– Видишь того, в сером картузе? Возле семинарии. Проследите его, я пойду следом. Учтите, он очень осторожный.

Титус с Форосковым мгновенно посерьезнели и двинулись следом за варнаком, держа почтительную дистанцию. Повеселевший Лыков шел за ними шагах в ста. Так вчетвером они действительно вышли на Волжскую набережную, на которой слежка почти невозможна. Хитрый уголовный знал, что делал… Однако опытный Титус не растерялся: он спустился по Георгиевскому съезду к самой Волге, а Фороскова послал на параллельную набережной улицу Жуковскую. Алексей понял их маневр: теперь объект не скроется ни влево, ни вправо, а Лыков, запирая набережную, сможет вести его на безопасно далеком расстоянии.

Варнак не торопясь дошел до самого конца Откоса и спустился в расположенную в полугоре Фабричную слободу, пользующуюся в городе дурной репутацией. Лыков из своего далека упустил его, но Титус успел подобраться снизу и приметить дом, в который зашел подозреваемый. Увидел он и долговязого парня, сидящего на завалинке дома с парой пива и не спускавшего глаз с улицы. Похоже на караул перед бандитской «малиной»…

Все трое сыщиков сошлись наверху, у Казанской заставы. Лыков рассказал своим подчиненным об увиденной им беседе доктора Милотворжского с неизвестным, с применением ножа, и высказал свои соображения. Яан Титус согласился, что брать неумытого собеседника доктора на улице было бы ошибкой, а вот на «малине» – самое оно. Форосков, как младший, молчал.

– Ну, тогда пошли брать, – буднично сказал Лыков.

– Пошли, – так же просто ответил Титус. – С оружием у вас, Алексей Николаевич, как всегда?

Лыков молча посмотрел на свои кулаки.

– Понятно. Идите следом за мной в пятидесяти саженях и ругайтесь. Я займусь караульщиком.

Яан снял с головы суконный картуз, вывернул его наизнанку, и тот вдруг стал почтальонской фуражкой с кокардой. Из кармана Титус вынул сложенный вдвое бланк телеграммы с гербом, сделал туповатое и озабоченное лицо, и превратился в заморенного почтальона, разыскивающего адресата.

Спустившись на середину улицы, он подозвал к себе пацаненка со свайкой и в соплях:

– Эй, малец! Где здесь квартирует солдатка Ефросинья Егорова? Телеграмма ей, от самого полкового командира…

Малец молча поглядел на «почтальона», засунул в рот грязный палец и ушел на двор. Служивый человек выругался, огляделся, увидел неподалеку парня с пивом и двинулся к нему.

– Ты видал? Ну народ, ну народ… Бегаешь тут цельный день по солнцепеку, покуда умные-то люди пиво пьют… Телеграмма, вишь, от самого полковника. Пришибли, небось, ее солдатика, иначе – для чего полковнику себя утруждать. Ну? Правильно я говорю? Второй час я энту стерву ищу, и отовсюду она съехала. Есть же такие стервы-бабы, правильно я говорю?

Болтая без умолку, Титус вплотную подошел к парню, который молча подозрительно наблюдал за ним. Правая рука парня лежала на коленях, прикрытая картузом.

Новые люди отвлекли внимание караульщика: двое мастеровых спускались с горы и зло спорили о чекушке. Парень присмотрелся к ним, что-то сообразил, быстро встал и кинулся было во двор. Но уйти не успел: Титус ударил его сзади ребром ладони по шее, подхватил обмякшее тело и ловко засунул в подворотню. Из правой руки парня вместе с фуражкой вывалился на траву нож.

Лыков и Форосков прекратили ругаться и мигом сбежали вниз. Все трое сыщиков, осторожно ступая, вошли в полутемные сени, прислушались. Из-за двери доносились голоса, шлепали о стол карты.

– Два сбоку.

– Атанде!

– Старик Блинов бардадыма бьет.

– Ах, ты, чувырло братское, опять шелихвостку подменил![9]

Лыков поднял кулак, Титус с Форосковым тут же вынули револьверы и бесшумно взвели курки. Алексей выкинул один за другим три пальца, выбил плечом дверь, и сыщики ворвались внутрь.

В небольшой комнатке находились четыре человека: трое разбойного вида сидели за столом с картами, четвертый – фиксатый варнак – стоял у буфета и пил водку прямо из косушки. Он и среагировал быстрее всех – мгновенно бросил бутылку в лицо набегающему Лыкову. Однако тот легко отбил ее на лету и схватил фиксатого за горло. Варнак дернул плечом, но Алексей помнил, где у него нож, и перехватил руку еще на выходе из кармана. Сжал пальцы – нож вывалился и воткнулся в пол – поднял, несмотря на отчаянное сопротивление, левую руку противника на уровень лица и ударил фиксатого в висок его же кулаком, крепко захватив его в свой кулак. Тот сразу повалился под ноги Алексею, как сноп.

В этот момент за спиной его грохнули одновременно два выстрела, и через стол лицом в печку полетел один из картежников, выпуская из занесенной уже руки нож. Остальные двое присели с поднятыми руками и закричали в ужасе:

– Не бей, начальник, мы сдаемся!

Сразу в комнате стало тихо, и в этой тишине послышался из-за занавески какой-то вроде бы как детский всхлип. Лыков одним прыжком махнул туда, отдернул занавеску и увидел то, чего никак не ожидал увидеть. В маленьком закутке, привязанная к стулу, сидела и с ужасом смотрела на него полная женщина, по виду нянька или кормилица, а по полу бодро ползал чистенький карапуз не старше года от роду.

Няньку тут же освободили, и ее рассказ объяснил Лыкову поведение доктора у Спасской часовни. Едва придя в себя, Доротея сразу принялась успокаивать Бориску, а сыщики начали свою привычную работу. Ту работу, когда дело уже сделано и опасность уже миновала, осталось только оформить сто бумаг… Трех бандитов связали и обыскали, добавили к ним четвертого из подворотни, и бледный Форосков (впервые убил человека) побежал к Казанской заставе. Послал обретавшегося там городового во Вторую Кремлевскую часть и так же бегом вернулся к начальству.

Лыков тем временем осмотрел убитого, пытавшегося ударить его в спину – мертвее не бывает. Одна пуля разнесла ему затылок (хладнокровный Титус успел даже прицелиться!), вторая, пущенная Форосковым, пробила левую лопатку.

«Иван» успел уже очнуться и одним взглядом заставил своих сообщников замолчать. Необходимо было срочно отделить его, и Алексей за шиворот потащил варнака на улицу. На пороге «иван» обернулся и прохрипел: «Ежели кто…», но договорить не успел – Лыков дал ему такого пенделя, что тот пролетел насквозь все сени и покатился с крыльца. Посмотрел было злобно на сыщика, но сразу понял, что этого не напугаешь, и благоразумно замолчал.

Через несколько минут тихая улочка Фабричной слободы наполнилась топотом копыт и звяканьем шпор. Прилетели сразу четыре полицейских экипажа во главе с самим приставом. Первым делом отправили домой, в сопровождении городового, Доротею с Бориской. Связанных бандитов выстроили во дворе в шеренгу; надо было везти их в городское полицейское управление на опознание. Титус незаметно указал Лыкову на крупного белобрысого парня, наиболее напуганного из всей компании. Алексей понял: пора было «ставить комедь», или, как это называлось у пластунов, «ломать языка».

Лыков прошелся вдоль шеренги и без лишних слов влепил «ивану» увесистую затрещину. Тот взвизгнул и обматерился.

– Что такое? – процедил сквозь зубы Алексей. – Ты чего тут о себе вообразил, а? Решил, что ты фигура? Забудь об этом. Для меня ты – червяк; захочу – раздавлю и не замечу.

От второй затрещины «иван» упал на колени, а от третьей покатился по двору кувырком. Остальные арестованные, ни живы ни мертвы, молча смотрели, как расправляются с их страшным главарем. Тот с трудом поднялся, сплюнул кровь и сказал с угрозой:

– Ништо, это нам все знакомо. А на тебя, начальник, я нарочно ножичек припасу. Будь спокоен, еще сочтемся. С Кары, с Сахалина, с того света приду, а сочтемся…

Лыков рассмеялся – вроде бы беззаботно, но всех, а особенно белобрысого, передернуло.

– Если бы ты знал, сколько козлов, и больших, и маленьких, мне уже эти слова говорили. Можно каторжные святцы заводить. Ося Душегуб говорил (Алексей начал загибать пальцы), Ванька Мясоед… Павлуша Акатуевский… Митя Два Ствола… Кто уж еще-то? А, Тунгус тоже обещал прийти, да вот все не идет. Где вся эта шваль? Ась? Что-то я их давно не видел. Куда-то все подевались. А уж такие были страшные, почти как ты сейчас.