Текст книги "Московский апокалипсис"
Автор книги: Николай Свечин
Жанр:
Исторические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Только суньтесь! – крикнул французам Пётр. – За ней пойдёте!
Солдаты присмотрелись и сочли за лучшее не вмешиваться.
Подошёл Батырь, по щекам его ходили желваки.
– Старая сука! Поставь её прямо.
Карга вонзила в руки Ахлестышева свои давно не стриженные ногти, попыталась пнуть, отчаянно старалась вырваться… С большим трудом Пётр удерживал её. Налётчик занёс кулак. Удар – и маркитантка замертво свалилась на мостовую. Батырь грозно оглянулся на французов. Те поспешно отвернулись. Плюнув, великан вернулся к тележке. Положив носилки на землю, к нему приблизился мужик и сдёрнул с головы картуз.
– Спасибо вам!
– Не на чем. Куда вы её?
– В Воспитательный дом. Там, слышно, дохтур есть. Супружница моя. Горячка пятый день; видать, помрёт. А всё надёжа какая-никакая… на дохтура-то…
Вардалак порылся в кармане и выдал мужику лобанчик. [47]47
Лобанчик – русская незаконная допечатка утрехтских золотых дукатов. Производилась в 1768-1868 г.г. для финансирования зарубежных расходов правительства, однако монеты имели хождение и внутри России.
[Закрыть]
– На-ка вот. Сунь лекарю, пусть постарается.
– Храни вас Господь!
Похоронная процессия отправилась дальше. Они шли теми же улицами, по которым в первый день нашествия беглые скитались на телеге. Казалось, с той поры прошёл год. С ними тогда были Ольга и ещё живая Евникия. Как там сейчас княгиня Шехонская? Хорошо ли ей с законным мужем? После всего того, что они пережили вместе, после адского пламени пожара, после счастливых ночей в шалаше… Можно ли позабыть ту простую, почти животную жизнь, без мыслей о приличиях, без сословных преград? Мужчина любит женщину, спит с ней, оберегает и защищает, он готов пожертвовать всем для её блага. Чья воля и для чего их разъединила? Ахлестышев толкал тележку и думал об Ольге. Сейчас ему нельзя искать её. Пока нельзя. Он на военной службе. И его командир не отпустит солдата заниматься личным делом посреди войны. Надо сначала заслужить это право. Подставить грудь под пули, убить ещё несколько врагов. Приблизить то время, когда ненавистных пришлецов выгонят вон из матушки-Москвы. И тогда уж просить увольнительную записку.
Процессия пересекла Яузу и вышла на Николо-Ямскую улицу. Здесь выгорело почти всё: редко где попадались уцелевшие строения. Вид на Замоскворечье был ещё ужаснее. С трудом пробираясь по разбитым улицам, они вышли за заставу. Открылись все три рогожских храма. Здесь стояла французская кавалерия, занимая общинные постройки. Храмы были ограблены, служба в них прекратилась. Однако настоятель, отец Иоанн Ястребов, согласился отпеть Тюфякина по старому обряду. Гроб занесли в разгромленный Покровский собор. Отпевание длилось более часа. В храм заходили французы, глазели на ритуал и громко, бесцеремонно комментировали его. Русские сдерживались. Это тебе не на Поварской: поблизости стоит целая дивизия.
Покровский собор из числа самых больших в Москве. Вид его неказист, но не по вине архитектора. Выстроенный в 1792 году, он был рассчитан на двадцать тысяч прихожан. Венчать солидное сооружение по проекту полагалось пяти куполам. Однако московские власти испугались такого внешнего возвышения гонимой ветви православия. Велено было оставить лишь одну скромную главку, а алтарь поместить внутрь моленного зала. Сейчас некогда богатый храм поражал запустением. Оклады с икон были ободраны, в углу валялось снятое паникадило, исчезла серебряная утварь. Отец Иоанн служил в простой рясе и с деревянным крестом на груди. Не обращая внимания на глумление французов, он читал чётко и торжественно, с подлинным чувством. Степанида тихо плакала. Наконец тело партизана было предано земле, и процессия той же дорогой отправилась обратно на Поварскую. Саловаров вёл вдову под руку и поддерживал с ней благопристойный разговор. Когда пришли, усталые и голодные, на поминальном столе уже дымились пироги с говядиной. Сила Еремеевич по случаю траура надел Георгиевский крест и две медали. Он же произнёс короткую, но задушевную речь. Отдавшие жизнь за Отечество, сказал егерь, находятся у Бога на особом учёте. Те же из них, кто сделал это не по долгу присяги, а добровольно, по совести, особенно угодны Господу Мздовоздаятелю и должны попадать в рай.
На поминки сошлись со всей улицы около двадцати москвичей – соседей Тюфякиных. Несмотря на изобилие водки, никто не напился. Голодные люди вели себя сдержанно, ели без жадности и говорили вполголоса. Когда обед подходил уже к концу, Степанида подозвала Ахлестышева и сказала:
– Отнесите, пожалуйста, и этим… через улицу. Пусть тоже помянут моего Федота.
И Пётр, отлив полведра хлебного вина и нарезав десять фунтов пирога, пошёл к саксонцам.
Те встретили его с виновато-торжественными лицами. Запах свежей выпечки растёкся по всей Поварской и сильно донимал гусар. Ахлестышев объяснил, что нужно выпить за помин ново преставившегося раба Божия Федота, и что чокаться при этом не следует. Саксонцы состроили благочестивые рожи, желая угодить партизану, и он вернулся к своим. Подсел за стол и незаметно для себя напился – сказалось напряжение последних дней. Уже плохо соображавшего, Саша увёл друга под руку в родной подвал.
Ахлестышев проснулся поздним утром. Огляделся и с ужасом обнаружил вокруг себя только женщин. Маша хлопотала у плиты, а Марфа кормила ребёнка грудью.
– Они ушли воевать без меня? – Пётр вскочил, как ошпаренный.
– Да нет же, Пётр Серафимович, – успокоила его девушка. – Тута они все. Наверху курят.
– А почему не здесь?
– Здеся теперь младенец. Сила Еремеевич запретили в подвале курить.
Уф… Ахлестышев обулся и пошёл наверх. Партизаны сидели кружком и дымили, разговаривая вполголоса. Вновь прибывшему дали огня раскурить трофейную трубку. Не успел Пётр затянуться, как командир отвёл его в сторону.
– Долго спишь, барин.
– Я же тебе говорил: я больше не барин. Просто лишнего вчера выпил… Боюсь-боюсь всё время, вот и не сдержался. Извини.
– Думаешь, я не боюсь? А сдерживаться надо.
– Ты боишься? – недоверчиво посмотрел Ахлестышев. – Сила Еремеевич! Ты же железный!
– Железных людей не бывает. Ну ладно. Вот. Посмотри.
Егерь протянул ему отпуски [48]48
Отпуски – копии исходящих бумаг (устаревш.)
[Закрыть], захваченные вчера в полковом штабе.
– Чего смотреть?
– Нет ли там интересного для нашего командования.
Ахлестышев принялся изучать документы. И скоро обнаружил среди них донесение штабу второго корпуса резервной кавалерии, в который входил саксонский полк.
– Вот очень любопытно. Послушай: убитый нами полковник докладывал состояние живого инвентаря. Число верховых и вьючных лошадей, выбраковку, количество фуража.
– Ну и что? Эдак по всем штабам отчитываются.
– А вот здесь приписка: “сведения представлены в ответ на ваш запрос № 177 о возможности наступления на Санкт-Петербург, согласно приказу императора, не позднее второй декады октября”.
– Чёрт возьми! – вскричал в волнении егерь. – Поход на Петербург? Этого никак нельзя допустить. Надобно, чтобы он в Москве увяз!
– Ты рассуждаешь, как Кутузов, – усмехнулся Пётр. – Тут стратегия. Что, извини, в ней может понимать унтер-офицер?
Но Отчаянов пропустил насмешку мимо ушей.
– Ты сказал, не позднее второй декады октября. Это что означает?
– Ну, они хотят выступить до двадцатого октября.
– И у них свой календарь. Отличный от православного. Так?
– Так.
– У нас сегодня десятое сентября. А у них?
– У них двадцать второе.
– Значит, осталось меньше месяца! Надо немедля известить командование.
Сила Еремеевич подозвал Пунцового и что-то коротко приказал ему на ухо. Пётр недоумевал. Неужели у егеря имеется пароль в нашу ставку? И почему он так разволновался, узнав, что Бонапарт хочет идти на Петербург? Маленький человек тешит себя мыслью, что участвует в больших делах…
Тем не менее, Пунцовый ушёл выполнять приказание. Петру же было велено никуда не отлучаться и продолжить изучение захваченных бумаг.
Когда стемнело, к нему подошла Марфа.
– Ваше благородие…
– Какое я тебе благородие! Зови меня Петром Серафимовичем.
– Прощенья просим, Пётр Серафимович. Просьба у меня. Вы ведь по-французски баете?
– Да.
– За солдатика того я переживаю. Что нас с Митенькой выхаживал. Вам, конечно, спасибо, что нас приютили, но… Он-то как? Придёт нынче ночью, а нас нету. Обеспокоится, искать станет. Наши же мужики его и прибьют, за добросердие… Разве это по-божески?
– Да, он подвергает себя большой опасности, разгуливая ночью по развалинам. Ты хочешь, чтобы я его предупредил?
– Ага. Сходили бы вы туда со мною. Вдруг он там, на нашей руине? Успокоили бы француза, наказали боле не маяться. И себя беречь.
– Пойду, отпрошусь у командира. Он не велел отлучаться.
Отчаянов выслушал Петра и согласился.
– Иди. Сострадательный человек. Жалко, если убьют. Только быстро!
Обрадованная Марфа оставила сына на кухарку, и они с Петром вышли в ночь. Через полчаса оба были в Сытнинском переулке. Оказалось, что француз уже там. Он ходил с огарком среди битого кирпича и тревожно окликал “мадам”. Увидев Марфу с незнакомым мужчиной, пехотинец сразу взял ружьё наизготовку.
– Мы друзья, – негромко сказал Ахлестышев. – И пришли сообщить, что мать и ребёнок в безопасности. Они живут теперь в подвале с отоплением и едой, среди своих соотечественников.
– Это хорошая новость, – улыбнулся француз, опуская ружьё. – Я всё думал: как же они станут зимовать? А теперь…
– Марфа – так зовут спасённую вами женщину – очень вам благодарна.
Солдат приветливо кивнул женщине.
– Как там ваш богатырь?
Ахлестышев перевёл вопрос, и Марфа застенчиво улыбнулась.
– Теперь ему хорошо. И мне не страшно. А страшно за вас!
– Мы с Марфой пришли предупредить, – подхватил каторжник. – Не ходите больше ночью по развалинам – это опасно.
– Я знаю. Но женщина с ребёнком были в таком состоянии…
– Вы добрый человек. Рад, что такие не перевелись среди французов. После того, что ваши сделали с Москвой… Храни вас Бог! Идите и помните о благоразумной осторожности.
Пехотинец серьёзно выслушал, помахал на прощание женщине и ушёл к Страстной площади. А Пётр с Марфой заторопились обратно в подвал.
Когда они спустились вниз, Ахлестышев увидел среди партизан нового человека. Тот сидел возле лампы и сосредоточенно читал трофейные бумаги. Отчаянов стоял рядом и сосал пустую трубку.
– Пришёл наконец! – обрадовался он каторжнику.
Мужчина отложил бумаги и поднялся. К своему удивлению, Пётр узнал в нём штабс-капитана Ельчанинова, которому они с Батырем помогли сбежать из арестантской колонны. Разведчик был одет в русское платье, за поясом торчали два драгунских пистолета.
– Егор Ипполитович, вы? Какими судьбами?
– Здравствуйте, Пётр Серафимович! Рад! Очень рад, что вы не отсиживаетесь в стороне, а воюете. Я помню свои обещания и немедля сообщу о ваших подвигах командованию.
– Какие там подвиги, – смутился Пётр. – Бегали мы с Сашей по Москве, как зайцы… Это вот Сила Еремеевич с первого дня воюет без отдыха. Мы же только недавно к нему присоединились.
– Ахлестышев со своим товарищем проявили храбрость и смекалку, – веско заявил Отчаянов. – С их помощью мы перебили полковой штаб. И бумаги захватили. Важные. Полковника Пётр Серафимыч зарубил своей рукой. Мало?
– Я упомяну всё это в рапорте, – кивнул Ельчанинов. – Бумагам же вашим нет цены. Они дают нам заглянуть в планы самого Бонапарта. В нашей ставке полагали, что он застрял в Москве надолго. Оказывается, узурпатор обдумывает способ идти на Петербург! Этому надо воспрепятствовать.
Ахлестышев даже рассмеялся.
– Не наше дело попа учить, пусть его чёрт учит! Там Бонапарт, а тут в подвале – мы. И чем же ему воспрепятствовать? С нашими недюжинными силами…
Но штабс-капитан был серьёзен.
– Кое-что можем и мы с вами, даже из этого подвала. Для того я здесь. Давайте отойдём в угол и пошепчемся.
Втроём они пересели в самый дальний от печи закут, и Ельчанинов начал своё сообщение:
– Положение для России сейчас, если угодно, судьбоносное. Всё решится в ближайшие четыре-пять недель.
– Вот как? – начал раздражаться Пётр. – Значит, мы с вами сейчас влияем на будущность всего государства?
– Да.
– У вас, что, есть связь с командованием?
– Прямая. Я сообщаюсь со штабом Кутузова через день секретными курьерами.
– Даже так? – поразился Ахлестышев. – Примите мои извинения за неуместный тон, Егор Ипполитович. Никак не полагал…
– Принимаю. Я сам отчасти виноват: не успел разъяснить. Сейчас вы всё поймёте. Я резидент Высшей воинской полиции [49]49
Так тогда называлась русская военная разведка.
[Закрыть]в Москве. Выполняю личные поручения начальника полиции барона Розена, но что ещё важнее сейчас – также и полковника Толя. Карл Фёдорович Толь – генерал-квартирмейстер Главной армии. И, если можно так выразиться, мозг наших военных сил. Человек, лично разрабатывающий стратегию войны. Выдающийся ум! Поэтому мы с вами не самобытные партизаны, которые режут французов, кто во что горазд. Нет. Мы – особый отряд, выполняющий в тылу противника секретное задание особой важности. Задание это кассировал [50]50
То есть, утвердил.
[Закрыть]лично государь.
У Ахлестышева и Отчаянова лица одновременно обрели строго-торжественное выражение.
– Так вот. Положение для России сейчас действительно решающее. Бонапарт взял Москву и отбросил нашу армию чуть не к Калуге. Несмотря на понесённые им значительные потери, враг ещё очень силён. Наша же армия почти обескровлена, и сегодня сражаться не может. И завтра ещё не сумеет. Нам нужен один месяц. Всего один! Надо, чтобы этот месяц Бонапарт провёл здесь. Полагая, что ведёт переговоры… Пусть думает что угодно, лишь бы сидел в Москве, как в норе. Таково главное пожелание его величества.
– А что изменится через месяц? – воскликнул Ахлестышев. – Это же так мало!
– За этот срок переменится всё, – убеждённо ответил штабс-капитан. – И исключительно в нашу пользу. Бонапарт, когда вошёл в Москву, зря остановился: надо было продолжать преследование русских. Но он не мог иначе. Коммуникация его растянута. Магазейны отстали. Солдаты выбились из сил. Централизованного снабжения провизией и фуражом нет уже давно. Интендант Великой Армии Дарю гнал за ней шестьсот тысяч голов скота, но в июле начался падёж и весь скот погиб.
– Это ваша работа, Егор Ипполитович?
– Моя и моих товарищей. А следствием этого стали бессистемные фуражировки на местности и ссоры с населением. Движение по нашим дорогам далось лучшей в мире армии нелегко. От Вильно до Вязьмы госпитали полны больными, а этапные пункты – отставшими. Отступая, мы захватили десять тысяч пленных. Голодные, разутые и раздетые солдаты, придя в набитую богатствами Москву, не могли уже воевать – они начали грабить. И Бонапарт остановился. Даже его вояки бы не послушались. Он это понял, смирился и теперь более всего жаждет почётного мира. Положение его день ото дня всё хуже. Город сгорел со всеми припасами. Постой такого количества войск затруднён. Снабжение по принципу “бери, что плохо лежит” деморализует и развращает армию. Хуже всего дела обстоят у кавалерии и конной артиллерии, а также в обозах. Фураж приходится добывать в окрестных деревнях, с боями. Если в начале войны конница французов по численности превосходила нашу вдвое, то сейчас силы уравнялись, а скоро нас станет больше, а их меньше. Ежедневно отряды фуражиров выходят из Москвы и забираются дальше и дальше – вблизи всё уже выбрано. А чем дальше зашёл, тем труднее возвращаться. Наши казаки дают им жару! Здесь же, в самой Москве, французов режут каждую ночь. Загляните в любой подвал, в овраги, ямы, даже колодцы: они доверху набиты трупами. Народ возмутился и начал воевать не по правилам, а от души. Со мной на связи состоят четыре городских отряда: ваш, затем тишинский под командой ефрейтора Иванова, далее замоскворецкий во главе с купцом Игошиным, и, наконец, рогожский отряд вахмистра Бершова. Но партизан значительно больше, их сотни. Есть безвестные храбрецы, которые не выходят дальше своего переулка. Но зато французам в этом переулке спокойной жизни нет!
Так что, Великая армия оказалась в Москве словно бы в осаде. А мы? Возле Тарутина создан укреплённый лагерь. Идут усиленные наборы рекрутов. В двадцати губерниях создаётся ополчение. На Дону, Кубани, Урале формируются новые казачьи полки. Всё это направляется в Тарутин. Новобранцы обучаются и встают в строй рядом с опытными солдатами. Налажено снабжение. Шьются тулупы для зимней кампании. На полную мощь работают оружейные и пороховые заводы. Но для качественного преобразования нашей армии нужно время. Тот самый месяц, о котором просит государь. За этот месяц может произойти самый нежелательный для нас манёвр Бонапарта. А именно – его поход на Петербург. Захваченные вами документы обнаружили, что такой манёвр им уже обдумывается. Это очень опасно. Мы пока не готовы, а Великая армия ещё достаточно сильна. До столицы всего пятнадцать переходов. Заслоном на дороге стоит лишь слабый корпус Витгенштейна. Вот такой сейчас у нас момент!
Отчаянов слушал штабс-капитана молча, обдумывая каждое слово. Ахлестышев наоборот, ёрзал и пытался вклиниться с вопросами. Наконец это ему удалось.
– Масштаб огромен, я понимаю. Но мы-то с вами, что тут можем сделать?
– Кое-что в наших силах. Именно этим я сейчас и занимаюсь. Нам достоверно известно, что решение Наполеон ещё не принял. Ему очень хочется, сидя в Москве, подписать почётный мир с Александром Павловичем. И уйти со знамёнами в Вильно на зимние квартиры… Это заблуждение: наш государь не собирается с ним ничего подписывать. Помните последнюю фразу высочайшего рескрипта о войне с Бонапартом? “Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского солдата не останется в царстве Нашем”. Но необходимо удерживать корсиканца в заблуждении о возможности перемирия. Как можно дольше. Каждый день, который захватчики проведут здесь, приближает нашу победу.
– Каким образом мы сумеем обмануть Бонапарта? Подбросить ему ложные сведения?
– Это уже сделано, – улыбнулся Ельчанинов. – Французы перехватили письмо якобы от Кутузова государю. Там сказано, что армия не способна продолжать войну… Я здесь тоже не сидел, сложа руки. Ещё третьего сентября, до бегства корсиканца из Кремля, он встретился с одной старой французской актрисой. Та передала императору разговоры, которые будто бы ходили в московском высшем свете. Генерал-лейтенант Бороздин, один из самых боевых наших генералов, заявлял-де во все услышанное, что русским необходимо перемирие. Наша армия окончательно пала духом и бессильна противостоять гению Наполеона. И они, генералы, заставят государя подписать мир на любых условиях. Старуха потом рассказывала мне со смехом, что узурпатору её рассказ очень понравился!
То, что он заглотил наживку, подтверждают следующие факты. Ещё после взятия Смоленска Бонапарт принял попавшего в плен генерала Тучкова-третьего. Вернул ему шпагу, обласкал – и предложил написать письмо брату о том, что французы желают мира. За последние дни Бонапарт сделал ещё две попытки вступить с нашим государем в переписку – где заочную, а где прямую. Сначала он встретился с главным надзирателем Воспитательного дома действительным статским советником Тутолминым. Поговорил о том, о сём, и обмолвился в частности, что всегда хорошо относился к Александру Павловичу. И что пора бы им прекратить воевать друг с другом; он-де к этому готов. Далее Бонапарт поручил Тутолмину написать письмо государю, и изложить в нём столь знаменательную беседу. Тот исполнил и отослал своего помощника, некоего Рухина, с этой бумагой в Петербург. Рухин выехал за посты ещё седьмого сентября. А позавчера за те же посты вышла целая колонна числом в пятьсот человек: семейство отставного гвардейского капитана Яковлева с дворней и подмосковными крепостными. Этот дурак застрял в Москве и в обмен на пропуск согласился передать нашему государю личное письмо Бонапарта. Вот как тому хочется мира! Его величество на эти послания не ответит, но корсиканцу об этом знать не должно. Пусть он пока ожидает диалога, переговоров, обсуждения условий почётного мира… Полагаю, что мысль его насчёт похода на Петербург не более, чем игра ума. Осень, и дороги скоро развезёт. Оставлять в тылу своих коммуникаций армию Кутузова неразумно. Живой инвентарь в плохом состоянии. Но трудно заглянуть в голову гению! Будем надеяться, что игра с письмами захватит Бонапарта и отвлечёт его. А пока…
Ельчанинов встал, следом вскочили и его собеседники.
– Унтер-офицер Отчаянов! Поручаю тебе с твоим отрядом два боевых задания.
– Слушаю, господин штабс-капитан!
– Первое связано со снабжением захватчиков провиантом. Выходить на фуражировки им всё труднее, поэтому они решили заманить в город окрестных мужиков. Объявлено, что всякому, кто привезёт сюда воз съестных припасов, будет заплачена высокая цена. Мужики в большинстве молчат. Кто-то опасается, что отберут и не заплатят, кто-то идейно не хочет кормить противников. Пока на призыв не очень откликнулись. Но вчера первый небольшой обоз с овощами уже пришёл, причём, со стороны Пресненской заставы! У кого-то жадность оказалась сильнее патриотизма. Французы не обманули и действительно заплатили негодяям выгодную цену. И наказали приезжать ещё, с любыми припасами. Этого допустить нельзя. Приказываю: следующий обоз перехватить, провиант уничтожить, торгашей наказать. Так, чтобы отбить охоту к коммерции всей деревне!
– Есть!
– Справитесь?
– С мужиками-то? Лысого чесать, так и масла не надо…
– Но для этого придётся выйти из города.
– Хм… А вот это, ваше благородие, трудненько сделать. Нельзя ли тут?
– Нет, в Москве поздно будет перехватывать. Надо закрыть дорогу перед Пресненской заставой, в поле.
– Французы, ваше благородие, выпустят нас за посты, только ежели нам получится прикинуться своими, – выдал Отчаянов непривычно длинную для себя фразу. – А как? По-ихнему может только Пётр Серафимыч. А прочие? Какой из Голофтеева француз? А из Батыря?
– Пойми. Если мужики проникнут в Москву, их уже не остановишь. Средь бела дня… Надо верстах в трёх от заставы, где тихо и нет никого. Можно, например, огородами пробраться в поля, а там уже выйти на дорогу.
– Можно, – согласился егерь. – Но если заметят – всем конец. Это в развалинах нас ловить дураков нет. А в поле не спрячешься.
– Надо нам нарядиться поляками, – предложил Ахлестышев.
– Почему поляками? – удивился Сила Еремеевич.
– Французы русский язык от польского не отличают. Примут нас за панов. Только надо бороды всем сбрить, или подстричь на европейский манер. А говорить с начальником караула буду я.
– Он спросит, с какой целью вы идёте за город, – предположил штабс-капитан.
– На фуражировку!
– Но ведь все польские части размещены на восточной окраине Москвы и далее в сторону Подольска! На западе их нет.
– Ну, значит, мы лезем в чужую вотчину. Это настолько по-польски, что французы не удивятся.
– А ведь, пожалуй, и поверят, – согласился Ельчанинов. – Сила Еремеевич, у тебя найдётся шесть кумплектов польского обмундирования?
– Шесть не нужно, – возразил унтер-офицер. – Пришлецы совсем износились. Ходят, как адяшки, кто во что горазд. Одна гвардия ещё соблюдает.
Втроём они порылись в сундуке и отыскали два синих мундира с жёлтыми воротниками от 5-го корпуса князя Понятовского. На одном из киверов даже оказались красный гренадёрский помпон и нашивки капрал-фурьера.
– Чур, мой! – сказал Ахлестышев.
– Конечно, – согласился Отчаянов. – Ты будешь как бы за старшего, тебе и отличие. Ваше благородие, а какое второе задание? Вы сказали, их два.
– Второе сложнее и опаснее, – нахмурился разведчик. – И много важнее, чем первое. Во дворе церкви Николы в Ямах французы поставили типографию. И выделывают в ней поддельные ассигнации достоинством в 25 и 50 рублей.
Оба партизана одновременно выругались по матери.
– Вот-вот! – продолжил Ельчанинов. – Ущерб от этой подлой проделки может стать колоссальным. Всю денежную систему нам подорвут, сволочи. Ещё перед войной через банкиров Варшавского герцогства французы распространили в наших западных губерниях фальшивок на двадцать миллионов рублей! Теперь этот станок работает в Москве. Именно такими поддельными бумажками захватчики расплачиваются с крестьянами за фураж. Война уйдёт на запад, а деньги-то останутся в обороте! Словно яд, они будут расползаться по стране. Которая и без того напрягает последние силы… Приказываю: станок уничтожить, а фабрикантов по возможности перебить.
– Слушаюсь! – унтер-офицер вытянулся во фрунт.
– Рогожские партизаны во главе с вахмистром Бершовым тебе помогут.
