Текст книги "Хэда"

Автор книги: Николай Задорнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 13
ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ

Кавадзи и Чикугу но ками сидели за бумажной перегородкой в Управлении Западных Приемов, слушая разговор Накамура с американцами. Кавадзи выпускал из свитка бумагу и столбцами, кистью записывал все сам, как добросовестный чиновник. При этом думал: «Мы – японцы – не меняемся. Остаемся такими же, как в Нагасаки в первые дни переговоров. И такими навсегда останемся, хотя подписали три трактата, сроком до детей и внуков, иностранцы понимают это выражение, как «на вечные времена». Саэмон искоса взглянул на красавца князя. Тот сидел в гордом спокойствии.

Губернатор Накамура добыл важные сведения об американцах, о чем уже доложил. Это удивительно, чудесно. Теперь послушаем, как он сможет воспользоваться. Кавадзи ждет. Ведь Тамея его выученик, приверженец и верный друг, что и доказал.

– Мистер Рид, кто назначил вас консулом? – спросил Накамура.

Эйноске переводил. Там же второй губернатор Исава-чин и еще двое переводчиков.

– Меня назначила Америка! – ответил Рид.

– На какую должность и куда?

– Консулом в Японию. В открытые порты.

– Пожалуйста, бумаги.

Разговор, происходивший за перегородкой, походил на допрос.

Эйноске еще что-то спросил у американца. Тот ответил. Объяснения затягивались.

– Он сам себя назначил, – наконец сказал Эйноске.

– Бумаги еще не были готовы. Но посланы мне вслед. Направление консулом в Хакодате, и по совместительству возлагается обязанность консула в Симода.

Это теперь известно.

– Мистер Рид послан Америкой сюда или в Китай?– вдруг спросил Исава-чин.

Американец, кажется, обиделся. Но сдержался. Обижаться тут нельзя; наверное, он это понимает. Одно из двух: или с выгодой торговать, или обижаться.

За бумажной перегородкой, под одной крышей с американцами, так сидел Кавадзи и все писал. Иногда чиновники приносили ему и князю короткие записки губернаторов.

После первого визита торговцев алкоголем к властям Симода японская морская полиция окружила на лодках шхуну «Пилигрим». По приказу Накамура американцев с «Пилигрима» и «Кароляйн» не пускали друг к другу, чтобы моряки Варда не выболтали, куда и с кем пойдут из Японии. Чтобы не дошло до Франции. Кроме того, надо было держать торговцев виски под арестом. Тут произошли особые события, в которых Накамура и Мариама Эйноске выказали себя отличными детективами.

Замечено, что американцы с «Пилигрима», желавшие открыть в городе грогхауз, любыми средствами стараются снискать расположение местных властей. Русские и американцы с «Кароляйн» затеяли устроить праздник в храме Гекусенди. Это им разрешено, тем более что все принадлежности алтаря и статуи уже вынесены из храма. Посьет спросил, можно ли съездить на «Пилигрим», купить там виски, вина и шампанского для приема гостей.

Американским морякам иногда удавалось обменяться новостями. Например, на шлюпке, шедшей с «Кароляйн», прокричали: «Когда уходите?» – «Мы ждем военный флот. У нас виски для морских вояк. А вы?» – «А мы ждем торговый флот и китобоев. У нас чандлери для шкиперов».

Когда русские попросили позволения съездить перед балом на плавучий грогхауз, это было им разрешено. Конечно, сделали вид, что наблюдение не ослаблено, с русскими нагрянули на «Пилигрим» американцы с «Кароляйн» и некоторые там и пили, о политике не говорили. В толпе посетителей затесались японцы-шпионы, а чтобы их скрыть, дозволено было подняться на «Пилигрим» спекулянтам из города. Виски в этот вечер доставлено было и в рестораны, и в Управление Западных Приемов, и на квартиры начальства, и запас оставили для Кавадзи и Чикугу но ками.

Побывал на шхуне и Эйноске.

«Рид лжец, а не консул!» – успели сказать ему американцы с «Пилигрима».

«Как это разрешается у вас говорить так про своих иностранцам?»

«Я не зря говорю. Я надеюсь, что получу позволение торговать. А говорить у нас можно так и про своих. У нас свобода слова».

«Американский консул в Японию еще не назначен» – продолжал на борту «Пилигрима» тот самый курчавый калифорниец, который прибыл от Золотых Ворот в утро невообразимой сумятицы, происходившей в Симода, и сумел, едва его шхуна бросила якорь, добраться в Управление Западных Приемов. Теперь ему приходилось только поглядывать на красивый берег. Ждешь, что придет военный флот и торговые суда, удастся заманить матросов, и понемногу сам пьешь виски. «Всегда тот, кто спаивает, – спивается сам».

Курчавый американец, видя, как Эйноске хорошо говорит по-английски, добавил, что в газетах не объявлено и нигде не напечатано о назначении консула.

«А мы ушли из Америки позже их и знали бы...»

– О-о! – изумлялся Эйноске. – Значит, Рид самозванец?

Агенты Накамура столковались очень быстро и неожиданно для себя с японцем в цилиндре и в перчатках, которого привезли на «Пилигриме» из Америки. Тот владел японским языком и никем из американцев не мог быть понят и сразу обещал доставлять все нужные сведения.

Ему дали всего лишь одно золотое бу. Японец мгновенно спрятал монету в карман американского костюма. Бедному рыбаку и не снилось такое богатство. Такие монеты, когда он жил в Японии, наверно, приходилось видеть редко. А здесь вдруг сразу взял и решился, ответил согласием. Это, конечно, большая победа Японии. Так японец с «Пилигрима» был первым американцем, купленным японской тайной полицией.

«...Но какой они все-таки нахальный народ! – думал Кавадзи, выслушивая переводы объяснений Рида. – Пора бы уж, кажется, все самому понять!»

Недаром, как сказал Тамея-сама, очень устают наши агенты, которым поручается слежка за американцами. Иногда эти янки с «Кароляйн» бьют по лицам следящих за ними.

– Прошу разрешить разгрузиться шхуне «Пилигрим», – сказал Рид.

– Мы не даем права открыть грогхауз в городе. Это у нас запрещено. Ввоз виски по трактату не разрешается.

– Они ждут военный флот, – сказал переводчик.

– Из-за виски флот не объявит войну, – ответил Исава-чин.

Рид еще что-то хотел сказать, но тут Эйноске перебил его.

– Где же ваши верительные грамоты президента и секретаря государства? – опять спросил он, совершенно как западный человек.

– Пока еще нет. Я иду в Хакодате и там буду консулом.

– Консулом или торговать?

– В Америке это одно и то же. Каждый торговец может быть консулом.

«И наоборот!» – подумал Кавадзи. Путятин в таком случае сказал бы: «Америка остается Америкой». Говорят, что в Америке смолоду учат красноречию, как у нас сабельному бою. Главные у них не земледельцы и не воины, а торговцы, адвокаты, ходатаи по делам.

– Шхуна по контракту идет отвозить русских, – сказал Рид.

– На Камчатку или в Хакодате? – спросил губернатор Исава.

– Сначала зайдем в Хакодате. Пока товары оставляем здесь на складе.

– По какому праву? Кто разрешил?

– Президент подтвердит мои права. Не могу уклониться.

Губернаторы поблагодарили. Мариама Эйноске пояснил, что они согласия еще не дают, такой просьбы к ним ни от кого не поступало.

Ясно – Рид врет. Очень смело изворачивается. Что же будет, когда они все хлынут к нам! И при этом жалуются на нашу тайную полицию. Может быть, сюда идут те, кому нет места в Америке, как сказал Шиллинг? Иное дело русские. Оттуда все идут с именем императора, на смерть отправляют из своей страны на войну самых лучших, как говорят американцы, а самых плохих оставляют у себя.

– Мы все же просим разъяснить, – заговорил Накамура, – почему прибыли без бумаг?

Американец ответил, что в Америке мало значения придают бумагам и бюрократии. Важна суть дела. Торговцы – проводники культуры и цивилизации.

– Для Японии мое назначение консулом удобно и выгодно. Буду исполнять обязанности консула пока без бумаг, а утверждение придет после. К этому времени японцы ознакомятся и также узнают и увидят, как ведутся дела.

Рид и сегодня с похмелья, ужасная мерзость во рту и голова трещит. Японцы так и говорят – вся Америка с похмелья, как погибает. Рид пожалел, что не зашел вчера к Посьету и не посоветовался. Точнее – хотел зайти, но сказали, что капитана нет.

Кавадзи свернул бумагу и спрятал в рукав. Он понимал, что теперь ему придется брать кнут в свои руки.

– Пожалуйста, просим исполнить наше приказание, нужно разрешение из Эдо, чтобы ехать на Камчатку, – сказал Исава. – Благодарим мистера Рида. Пожелаем счастливого возвращения на корабль.

– Передайте капитану, – добавил Накамура, – пусть немедленно погрузит все товары на шхуну. Сразу же возьмет на борт женщин и детей.

– Скажите так, – пояснил Эйноске, – четырех женщин, четырех детей и собак ни в коем случае вам не разрешается оставлять на берегу.

– Но товары не мои, а мистера Доти и мистера Дотери. Шхуна не моя, а мистера Варда. Говорите с ними.

А мистер Вард вчера и разговаривать не пожелал с Мариама. «Объяснитесь с консулом», – заявил он, кивая на Рида, и вышел из комнаты.

Ни он, ни Доти, ни Дотери не пришли сегодня по требованию губернаторов. Один лишь Пибоди, с выкаченным, висящим на веке глазом, немой как рыба, простоял всю беседу подле консула.

– Придется опять идти к Путятину? – спросил Накамура, отпустив американцев.

– Нельзя унизиться, – ответил Кавадзи.

Послы «надели сандалии» и в сопровождении губернаторов, чиновников и воинов разошлись по своим квартирам.

– Какие женщины приехали, Кавадзи-сама! – воскликнул Посьет, войдя в храм к Саэмону. – Прелесть! Едемте знакомиться!

– Что? – Кавадзи растерялся. – Но... но...

Мысль, конечно, недурна. Посьет знал слабости своего высокого друга.

Константин Николаевич тут же высыпал как из мешка поздравления с прибытием, пожелания здоровья от адмирала и себя, выказал все знаки глубочайшего уважения.

«Ну, ну, и что еще?» – спрашивал обиженный взор выпуклых глаз Кавадзи.

– Встреча с адмиралом не состоится, Кавадзи-сама, – говорил Посьет, сидя с Саэмоном за маленьким столиком на террасе. – Путятин прислал меня с нижайшим поклоном. Он уходит на шхуне в деревню Хэда. Очень занят.

– Прошу передать адмиралу и послу Путятину, что американцы должны взять с собой женщин.

– Об этом мы ответили его превосходительству Накамура-сама, – сказал Посьет. – Идет война. Поступить иначе не можем. Это исключение, так не будет повторяться, адмирал нижайше просит спасти семьи американцев.

Посьет очень приятный собеседник. Он заговаривает зубы Саэмону и тянет время, но в главном – твердо исполняет волю адмирала. Саэмон также помнит долг. Он сам хотел бы поехать к Путятину. Но Посьет уже сказал, что адмирал не может встретиться. Пока еще не уходит совсем из Японии, долго пробудет в Хэда, ничто не меняется, время для разговора не упущено. Путятин всегда очень рад встрече с Кавадзи-сама!

Может быть, так лучше? Правительство строгое, но уж все разваливается, по китайскому выражению: «евнухи и женщины в почете!» Плохой признак. Теперь можно свободно клеветать на любого. Все воруют и все берут взятки. Так что же требовать соблюдения наших законов от Путятина! Мы требуем, но не верим сами, что наши требования исполнятся. Япония унижена. Но душа ее жива, а унижение и поражение – залоги побед. Однако вежливость должна соблюдаться Путятиным. Скажем себе, что у нас путаница. Но за всеми смотрится строго. С горькой насмешкой Кавадзи подумал: даже за Кавадзи Саэмоном но джо!

– Еще одна повторная просьба, Посьет-сама. Наше правительство обеспокоено богослужением русских в Хэда...

– Об этом мы дали объяснения губернаторам, и я охотно подтверждаю вам, Саэмон-сама... Все как было условлено, совершенно сохраняется...

Кавадзи слушал понуро. Русские очень часто совершают торжественные богослужения, при этом не выходят из лагеря. Как было оговорено. А доносы в столицу идут непрерывно.

– Как можно, Кавадзи-сама, не заметить, когда такие роскошные дамы пришли в Японию. Грех вам не видеть! Они сделали бы честь самому высокому аристократическому собранию в Европе! Представляется случай изучить женское общество... Сиритай-дэс[43]43
  Изучаем.


[Закрыть]! Влияние женщин в западном обществе очень велико...

– Это плохо! – сказал Кавадзи.

– Вы только посмотрите на них. Приезжайте ко мне в гости... У нас был бал. Одна из американок прекрасно поет...

– Да, я уже слышал. Все японцы говорят о ней, -‹ как-то покорно ответил Кавадзи.

– Она испанка. Очень молодая.

– Испанка?

– Да. Она была артисткой кабаре. С успехом выступала на сценах. Вышла замуж за мистера Доти...

– Все население Симода твердит об американской красавице, – сказал Кавадзи.

– А как же вы поступаете с дамами? Да войдите в положение адмирала! Что бы вы делали на его месте? Если семьи торговцев были бы взяты в плаванье и – не дай бог – погибли, то какой позор вы навлекли бы на свое правительство. Хотя этого, конечно, не случится никогда... «Кароляйн» повезет только часть наших людей. Пойдет капитан Лесовский и офицеры с письмами и бумагами. Адмиралу очень важно встретиться с вами. У меня также есть что сказать князю Мидзуно Чикугу но об англичанах, стало известно недавно. Теперь адмирал готовит бумаги и рапорты для отправки с Лесовским в Петербург на высочайшее имя... Шхуна, которую мы строим, близка к окончанию. Как же брать с собой семьи в опасное плавание! Американцы не согласятся, и мы не можем послать бумаги нашему императору... Путятин не совсем уходит, он еще встретится с вами. Рад будет видеть вас... в Хэда...

Когда Посьет ушел, Кавадзи послал письмо Накамура, приглашая его к себе.

Приказал: завтра же отправляться в Хэда к Путятину, говорить с ним до отхода американской шхуны в Россию, предъявить снова наши требования, повторить, не уступать, держаться твердо.

«Как и здесь», – добавил он.

И почувствовал, что стало легче. Это так! Сегодня, в то время, когда столько неприятностей и кто-то из темноты государственных недр угрожает, я все отмел и так обрадовался втайне, когда Посьет мне рассказал про испанскую артистку из Калифорнии, ставшую женой американца.

Кажется, по привычке, слыша про хорошенькую женщину и забывая возраст, я готов увлечься? Признак большой душевной и мужской силы; конечно, так. Признак презрения Саэмона к тайным врагам, хотя бы и убить могли. Или это что-то еще небывалое в моей жизни и в вознаграждение за небывалые неприятности судьба посылает мне такое же таинственное, но прекрасное и загадочное знакомство, которого я жду. Ничего не бывает зря, высшие силы берегут Кавадзи и посылают ему заманчивый мираж невозможного счастья? Что-то еще неизведанное и прекрасное, что должно же прийти наконец в Японию следом за всеми пугающими нас неравноправными трактатами, которые, едва подписав, мы стараемся уже по привычке изменить в пользу наших владык и предрассудков.

Дела закончены. Кавадзи взял меч и вышел в сад, чтобы упражняться. Сидя целый день с важностью, очень устаешь, мускулы ослабевают. На площадке, среди больших деревьев, где он не раз занимался в прошлые приезды, Кавадзи поднял тяжелый меч и хотел размахнуться, но услыхал, что кто-то, совсем близко, подсвистнул. Это не птичка. Кто смеет?

Саэмон шагнул в чащу сада, но остановился. Свистнули посильней с другой стороны.

«А-а! Опять! Кавадзи – русский шпион! За ним надо следить! Ему надо напоминать, что за ним следят!» В государстве все разваливается, все воруют! В конце прошлого года обворовали в самом замке Эдо, за высокими стенами, во дворце шогуна, хранилище казенных драгоценностей. Многие готовы продать любые сведения американцам! А виноватым хотят представить Кавадзи! Кто-то пустил шпионов по ложному следу, желая отвести подозрение от себя? Что-то готовится в государстве, есть тайная деятельность, заговор, который надо скрыть, и в такую пору на вид выставляется показное старание, фальшивая бдительность? Ну что же, Кавадзи примет вызов. Посмотрим!

Саэмон мог бы приказать отряду своих самураев, готовых всегда к битве, изрубить на куски всякого, кто прячется в саду.

Кавадзи опустил меч и ушел в храм. Теперь тихо. Снова вышел с мечом и опять услыхал подсвистывание и опять хотел отдать приказание всей массе своих воинов. Но только этого и надо?

Этот способ называется: «змея заползает в сердце». Саэмон – сам бывший министр береговой охраны. У него самого в подчинении были тысячи шпионов. Но он наблюдал за границами страны и требовал бдительности к иностранным кораблям.

Кавадзи, прежде чем возвратился за деловой стол, взмахнул мечом пятьдесят раз. Это немного. Год тому назад, здесь же, по утрам, он взмахивал по пятьсот раз. Государственные мысли являлись и не давали покоя, необходимого для грубых упражнений. Кавадзи не хотел поддаваться слабости, махать мечом из пустого тщеславия, как силач, борец, у которого нет государственных мыслей и крепок сон. Мастера-виртуозы сабельных боев, сами не идущие на войну, крепко спят со своими пустыми головами, когда писатель Кавадзи пишет свой дневник и стихи, после того как обдумал политику родины.

...Накамура пойдет в Хэда. Мы должны действовать с Путятиным решительно, как приказано в Эдо. Как же? В Эдо не смогли придумать. Но в Эдо будет сообщено, что повеление исполнено. Хотя Япония еще бессильна, надо признаться. Путятин стремится как можно скорее уйти на войну. Кавадзи должен дать понять, что самовольные действия адмирала в Японии могут лишь явиться причиной, что отъезд задержится. Ему также не разрешат выезд из Японии, если не подчинится требованиям и не согласится до отсылки бумаг государю Российской империи изъять из трактата пункт о праве русских иметь в открытых портах консулов. Напомним, что Россия в войне, а Япония действует очень почтительно и дружески. Заявлять твердо и не прибегать к угрозам.

Нельзя не признаться себе, что хотя герои, пляшущие в японском храме, очень самонадеянные, легкомысленные и глупые, но у их поступков есть серьезная причина, подоплека, как всегда, и во всем у Путятина. Кроме того, мы долго держали их без радостей, как в темнице. А наши требования к Путятину и американцам, при всей глубине наших страданий в теперешнее переломное время, нелепы и позорны, как тайное подсвистывание в саду.

Саэмон взял дневник и записал ваку:

 
Свистящие в саду – коллеги
мастера всеобщих избиений...
 

Еще записал, что Посьет говорил про американскую красавицу. У Кавадзи и раньше бывали неприятности. Лучшее средство от этого – женщины. Приятный для них мужчина утешает их и забывается в любви сам, лечит свои раны. Неприятности теряют остроту. Это верное средство, его можно цинично рекомендовать там, где это возможно.

Но теперь Кавадзи стар, хотя есть еще цвет лотоса... И в голову не приходило, что может явиться такая красавица, что глубокие служебные царапины в душе будут исцеляться лишь при мысли о ней. Тут много помогает прошлая политика изоляции. Если бы ее не было, то и американские женщины не были бы такой прекрасной тайной, к которой рвешься. До сих пор прекрасней его жены Сато для стареющего Кавадзи не было никого. Конечно, бывали увлечения мелкие, незначительные, – кажется, более по привычке и для оправдания мужского самолюбия. Сейчас даже Сато, со своим прошлым при дворе, где ей, как самой красивой, пришлось быть в юности любовницей старого покойного шогуна, женщина – награда от двора для расторопного чиновника, с ее тактом, образованием и великосветскими привычками, казалась лишь чем-то вроде антикварной драгоценности. Дар, подобный халату с государева плеча.

«Я должен увидеть американскую красавицу!» – сказал себе Саэмон.

Кавадзи самому приходилось казнить за годы службы, его руками правительство укрощало восстания и расследовало сложные финансовые аферы.

Ему и теперь дано секретное поручение его старым покровителем, одним из пяти членов горочью – верховного совета. Вменялось в обязанность дело, которого цель ясна, но суть и способы исполнения пока даже для Кавадзи не совсем понятны. По этому делу не будет указаний из Эдо. Решить самому! Конечно, если бы Саэмон чувствовал за собой вину, то боялся бы и не думал об американской красавице.

Где-то послышалась песня:

 
Ты, моря-я-як, уедешь в море,
меня-я оста-авишь на горе...
 

Среди лесов и садов к морю шагали моряки Путятина. Шхуна «Кароляйн» готовилась к отходу на рассвете.

...У ворот храма Гекусенди прохаживается русский матрос с ружьем. Завидя офицера, подходившего с командой с берега, он вытянулся и звякнул оружьем.

– Эйли! – воскликнула Сиомара, разгибаясь. Она полола цветы на грядке. – Разве вы не ушли на шхуне?

– Как я рад видеть вас, – вырвалось у Алексея.

– Я также очень, очень рада. Но где вы были?

– Я исполнял приказание адмирала. Ждем американскую гидрографическую экспедицию.

Сиомара сделала вид, что хочет взять его под руку, но не взяла, показала, что ее руки в земле.

За храмом, на заднем дворе у кухни, тоскливо поют в два голоса молодые повара, – напоминает протяжные песня стряпух и кухарок.

 
Неуже-ели полагала в сердце ве-ерно-ость на-а-авсегда,
Неуже-ели про изме-ену не слыха-ала никогда.
 

Стучат посудой. Слышно, как рубят кости и мясо топором на колоде.

«Как тут хорошо!» – подумал Сибирцев. После свиста ветра и качки такая тишина. Волны цветов вместо волн моря.

Американки и их дети высыпали в сад и на террасу, приветливо замахали руками.

У грядки Сиомара сломила на кусте красный цветок и поднесла Алексею к лицу. Цветок роскошный, пышный, с гигантской чашей и с мягкими, горящими на солнце лепестками вокруг высоких тычинок.

– Этот цветок растет и у нас, он называется мар де пацифико, – оказала она, отдавая цветок Сибирцеву. – Тихий океан! Это твой цветок, Эйли!

Многое почудилось Алексею в этом прекрасном комплименте, и он был растроган. Милая испано-американка предвещала ему будущее. Ему, сыну помещика в Новгородской губернии... Кажется, все они верят в наше будущее на Тихом океане больше, чем мы сами.

Тишина воздуха, теплынь, пение где-то за домом, дети играют в саду. В храме Гекусенди с его садами и квартирами священников, отведенными для гостей, жизнь за эти Дни, прошедшие после ухода «Кароляйн», видно, сложилась и текла, как в глухой деревне.

– Сегодня господин Посьет приглашает всех обедать...

...Цветут рододендроны желтым, оранжевым и розовым.

Китаец гладит у террасы белье. На веревке сушатся детские платьица-рубашечки и кружевные кофточки.

Маленькая девочка-японка, размахивая ручками, тянулась к щекам мальчика госпожи Доти.

– Чила-коу... чила-коу... – смеясь и кивая на девочку, восклицает китаец.

– Что такое «чила-коу»? – спросил Алексей.

– Это исковерканное «child cow», -ответила госпожа Вард. – То есть «ребенок-корова», так он называет девочку. Это гонконгский жаргон, a «child ox» – «ребенок-бык», это по-гонконгски – мальчик.

Рулевой Джон ушел спокойный. У него хорошие предчувствия. У Джона были небольшие деньги, к ним все же надо что-то прибавлять.

В храм, где жил Кавадзи, быстро вошел Константин Николаевич Посьет.

– Саэмон-сама... Вы ее сейчас увидите... После обеда она идет на остров погулять с детьми. Явитесь как бы для осмотра острова.

Кавадзи перешагнул из красивой лодки с гребцами в голубых халатах и со значками высшего представителя правительства на древках, которые заполаскивал ветер в руках самураев.

На лужайке посреди острова прогуливалась высокая американка в шляпе под вуалью.

Кавадзи был холоден, как скала.

По траве бегали ее дети – мальчик и девочка – в ярких курточках и чулочках. Степенно шагала гладкая и длинная собака в белых и коричневых пятнах на боках. При виде Кавадзи она насторожилась и немного склонила голову, словно сознательное и воспитанное существо. Все это в самом деле было совершенно как на картинках, которые подарил Путятин.

Анна Мария подняла вуаль и почтительно поклонилась. Саэмон впервые в жизни увидел такие нежные, прекрасные синие глаза. Ее кожа свежая и белая, как мрамор или молоко.

«Действительно... Накамура прав... Душа отлетает...»

Не будь он японцем, Пегги подошла бы поближе и хотя бы жестами могла объясниться. Но у них всюду глупости и предрассудки. Все же интересно увидеть грозного японца, который всех терзает и тиранит и хочет выселить. Но он не так уж страшен!

Господин Доти снял шляпу, но не наклонил голову почтительно, а вздернул ее вверх. Кавадзи приходилось слышать про бесцеремонные приветствия. Это американский «джерк»-кивок. Сам Саэмон еще не видел никогда. Так американские матросы здороваются друг с другом. С Кавадзи даже высшие американские дипломаты не позволяли себе ничего подобного, всегда были почтительны, никто не вздергивал вверх носа, становясь похожим на рыбу тай.

У Доти и на уме не было обидеть. И, как бы ободряя японца от всей души и призывая его не вешать носа, торговец еще раз кивнул ему, опять вздернув вверх голову, и так весело, словно при встречах с полезными людьми или с поклонниками супруги.

«Какой герой! Какой герой!» – подумал Кавадзи.

На другой день Саэмон заехал на лодке к Посьету в храм Гекусенди под предлогом, что обязан сам осмотреть все помещения. «Я с ней под одной крышей!» – думал он, поглядывая на сад.

Посьет берет кофейник и наливает Саэмону и себе, откидывает штору.

Саэмон, вместо того чтобы выселить и наказать всех иностранцев, ждет, ждет, как юноша. Хочет увидеть ее опять, только увидеть. Он сносит болтовню Посьета и пьет маленькими глоточками непривычный черный напиток...

...Кавадзи вернулся к себе взволнованный, вытирая лысину платком. Он еще раз видел прекрасную, невиданную, чудесную красавицу, которая пленяет и побеждает всех, она была почтительна и вежлива.

– Впервые в жизни говорил с европейской женщиной!

Опять пришел Посьет. Опять сидели на террасе храма и пили чай.

По деревянным стойкам и перекладинам расползлись тонкие побеги с голубыми звездочками цветов.

– Вы прекрасно держались, – сказал Посьет. – Кажется, произвели на нее впечатление.

– Нет, я в душе испытываю неловкость. Я робел.

– Что же робеть? Когда вы, Саэмон, поедете в Америку или в Париж, ведь вам придется там разговаривать с дамами.

– Я бы хотел... в Петербург... И в Париж. После войны...

– Раньше ее звали Изабель.

– Изабель? – шире открыл глаза Кавадзи.

– Да, под этим именем она выступала на сцене в Америке и пользовалась большим успехом... Но сама она испанка... Католичка.

– Да, вы говорили. О-о! Католичка? – спохватился Кавадзи. Все смешалось в его голове.

– Или, кажется, лютеранка, – поправился Посьет.

Его считали искусным дипломатом, а он делает оплошности одну за другой. Японцы боятся католиков. Они два века тому назад убили и сожгли всех португальцев и испанцев и обращенных ими японцев.

– Она очень красива! – сказал Кавадзи задумчиво. – И молода.

– Молода, но очень опытная.

– Что это значит?

– Она знает все. Везде бывала и все видела.

– Все?

– Да, все... Кроме бамбуков...

– О-о... – Саэмон поражен циничным ответом.

Он непрерывно получает донесения от своих чиновников о каждом шаге американцев. В том числе и об американской красавице. Все напоминает ее и разжигает...

Кажется, Посьет досадует на Саэмона. Он ревнует?

Сам не рад, что познакомил! Поэтому сказал, что она католичка? Что она кокетка, что видела все! «Да, но это теперь мне уже безразлично!»

– Действуя умело, ты можешь сделать больше, чем все посольства Европы, – сказал Посьет вечером Анне Марии.

И муж ей намекал на что-то подобное, хотя он очень строг, очень любит ее. Ах, слабые, ничтожные мужчины! Называется, что я живу под вашей охраной в чужой и неизвестной стране!