Текст книги "Цунами"

Автор книги: Николай Задорнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Переговоры еще не начинались, – заявил Кавадзи губернатору Симода. – А русские откуда-то все узнали. Явился ко мне Посьет! Это нахально. Без хаори, в домашней одежде, я не могу его принимать. Сейчас они так поступают, а что же будет через десять лет. Это безобразие. Совершенно нет у вас порядка.

На следующий день Посьет опять пришел. Часовой не пускал его к Саэмону но джо. Посьет наступал на него шаг за шагом и наконец вошел в храм. Он сказал, что очень рад видеть Саэмона но джо. Путятин просит ускорить начало переговоров. Идет война, и ждать нельзя, надо скорей закончить дела и возвращаться в Россию.

– Мы ждем прибытия Чуробэ, – сказал откровенно Кавадзи.

– Как же вы ждете мецке? Он прибыл!

– Нет.

– Нет, прибыл. Мы только что подходили к гостинице и там читали выставленный список жильцов. Написано, что живет Матсумото Чуробэ!

Вот они до чего додумались! Нашли, где висит табличка в гостинице. А наше первое заседание с участием мецке назначено только на завтра!

– Почему пропустили его? – допрашивал Кавадзи провинившегося самурая.

– Ничего не мог сделать. Он такой высокий, что пришел и воткнулся прямо из ворот в комнату.

Прибежал гонец с запиской от губернатора. Сообщалось, что трое русских вырезали себе ножами тросточки в бамбуковой роще, вероятно, чтоб разгонять собак. Кто-то из них стрелял за городом.

На заседание собрались на другой день.

Старик начал с того, что четыре английских корабля находятся в Нагасаки. Они пришли туда, получив от своего посла в Гонконге приказание напасть на русский корабль. У Путятина все приведено в боевую готовность. «Как мы будем отвечать, когда русские спросят, какое обо всем этом наше мнение? Русские дружественны нам. Но, по сообщениям из Нагасаки, англичане придут сюда. У них на кораблях взяты с собой самые храбрые войска, которые носят красные мундиры. Те самые, что сражались в Китае».

Докладывал Накамура Тамея. Чтобы не тянуть дела, морской генерал Путятин сам придет на берег. Он придает этому большое значение. Важно, чтобы был заключен хороший договор. Прежде он требовал, чтобы послы приехали к нему на судно, но теперь от этого отказался, чтобы не затягивать до бесконечности переговоры о церемониях. Он требует, чтобы ему отведен был дом или гостиница для отдыха и для ночлега. Только после отдыха он пойдет в храм, где должна состояться первая встреча.

Кога Кинидзиро не пришел на это заседание. Знаменитый ученый, кажется, недоволен или хочет показать, что недоволен, что русским разрешили устроить баню на острове. Но на самом деле ссориться с Кавадзи он не хочет. Разве в бане дело! Кога считает Кавадзи умным человеком и полагает, что по возможности от борьбы с ним надо уклоняться. Не дело ученых лезть в спор, который, как он знает, начнется из-за квартиры. Кога сообщил, что нездоров, что у него сильные боли в голове.

– Так русские хотят, – заявил Старик, – чтобы им для отдыха дали храм Риосэнди.

Урагский губернатор при этих словах зло сверкнул глазами. Всем известно, что в храме Риосэнди живет он – Исава Мимасаку но ками.

– Ради эбису нельзя переселяться! – резко сказал Исава.

Чуробэ степенно молчал.

– Хотя это и не для американских эбису, но уступить надо и придется потревожиться! – сказал Кавадзи.

– При чем тут американцы? – воскликнул губернатор Симода.

– Ни для каких эбису переселяться нельзя! – рассердился губернатор из Урага.

– Американский прием был в лучшем храме города, – сказал Тсутсуй, – а вы его заняли. Если мы сделаем прием русских в менее богатом храме, это будет невежливо.

Чуробэ все еще степенно молчал.

– А зачем позволили русским поставить наблюдательный пост на мысу и жечь там костер? А где закон, по которому эбису позволено устраивать баню на острове? У вас тут нет никакой дисциплины! Ходят и свистят по улицам, поют и дуют! – приподнимаясь, почти кричал Исава Мимасаку но ками. – Разве это не безобразие!

– Никакой дисциплины? – иронически переспросил Кавадзи. – А кто подал пример? Кто уступил американцам при заключении договора по всем пунктам без всякой дисциплины? Кто показывал голые ноги японок американским офицерам?

– Какие голые ноги? – свирепея, зарычал Урага-бугё.

– Почему русские ходят, поют и стреляют? Они берут пример с американцев. В этом кто виноват? Кто разрешил это в Урага, Синагава и в Симода? В газетах, которые издает посол Англии в Гонконге, и в американских газетах об этом все напечатано. Путятин и Посьет все читают. Русские никогда прежде так не поступали. Что же теперь жаловаться на чиновников, ведающих приемом русских. Урага-бугё велел молодым женщинам и девицам явиться на прием и снять обувь. Кто это придумал? Это американцы посоветовали, чтобы посмотреть, какие ноги у наших женщин. Что теперь подумает про наше правительство Америка? Какой патриотизм выказал Урага-бугё?! Пример подан всем иностранным эбису! Что еще показал бы им Урага-бугё?! А сам не хочет переселиться из-за эбису!

Чуробэ понимал, что оба спорщика старались ради чести и достоинства государства. Исава понимал свое достоинство как достоинство всей Японии. Кавадзи действовал более дальновидно.

Вопреки всем обычаям Тсутсуй спросил мнение Чуробэ. Тот ответил, что Исава должен переселиться.

– Вчера пришли подарки для генерала Путятина, – заявил Мурагаки Авадзи но ками. – Шкаф для платья. И много ящиков. Надо все распаковать и расставить в приличном виде. Для этого потребуется время и просторное помещение. Подарки необходимо передать в торжественной обстановке. Мои люди готовы украсить входы в храм, повесить занавеси и балдахины. А для гостей храм Риосэнди надо очистить как можно скорей.

Мурагаки – писатель, ученый, богатейший коммерсант, но он и князь. Невелика честь для князя быть писателем и торговцем. К тому же Мурагаки, хотя и носит титул Авадзи, – потомок князей с самого северного острова.[71]71
  … с самого северного острова… – Мурагаки Авадзи но ками в 1850 – 1860-е гг. – губернатор г. Хакодате на острове Хоккайдо (Матсмае).


[Закрыть] А все князья с северных территорий считаются чем-то вроде второго сорта, как и сами эти территории с их айнами, болотами и березовыми лесами, которыми никто как следует не интересовался до сих пор. Ведь там даже есть места, где не растет рис!

На Мурагаки возложена хозяйственная часть посольства. Но как заведующий доставкой вещей и подготовкой к предстоящей передаче подарков он сказал не менее решающее слово, чем глава охранительной полиции.

Его сытые щеки красны и лоснятся, как у американца. Он всем доволен, он не совершил еще никаких ошибок. Он человек, в котором нет никакой утонченности. Человек из края холодов и берез!

Урага-бугё уходил с заседания виноватый, всем кланяясь. Он тоже был красен, как эбису. Он скрежетал зубами, но вежливо улыбался, как воспитанный человек.

Из храма потащили его корзины, халаты и оружие. Вынесли американские сапоги от охотничьего костюма, дробовое ружье, бутылки с виски и ликерами в ящике, пустые бутылки из-под шампанского, коробки от сигар, зеркало с нарисованными на оборотной стороне полуголыми блондинками. Губернатор очень любил красивую упаковку.

В храме чистили и мыли полы. Циновки вынесли. Принесли новую мебель, новые циновки и посуду. Внутри храма развесили громадные куски шелка.

В большой комнате около подарков и в сенях из шелков поставлена охрана из самых надежных столичных полицейских. Во дворе храма расположились полицейские чины из соседнего княжества. Кругом всей усадьбы – полицейские местного губернатора и солдаты правительства. Особые отряды обучались ходьбе в ногу, по европейскому способу.

Вечером прибежал гонец и доставил донесение. Кавадзи прочел, что несколько сот воинов размещены на горных перевалах и на трех главных дорогах, ведущих из Симода в Эдо, в деревню Матсузаки и к горным перевалам, чтобы быть готовыми к отражению опасности.

Кто мог напасть? Ро-эбису? Бродячие рыцари – ронины,[72]72
  Бродячие рыцари – ронины – деклассированные самураи, лишившиеся своего сюзерена и рисовых пайков и вынужденные зарабатывать на жизнь разбоем, торговлей, а иногда и ремеслом.


[Закрыть] подосланные князем Мито? Или войска князя-соседа? Или сами войска сиогуна вдруг, в последний миг, получат приказ умерщвлять всех подряд? «А я, как отвечающий за все, получаю письмо Верхнего Господина с приказанием совершить над собой…»

Глава 12
ПОСЛЫ

Пропустив мимо себя марш почетного караула, адмирал зашагал вместе с Посьетом, капитаном и Пещуровым вслед за отрядом офицеров и матросов со знаменами и духовым оркестром.

Сибирцев шел в колонне рядом с Можайским и Шиллингом. Идти было так легко, что казалось, Алексей Николаевич плыл по воздуху. Его сильные и стройные ноги, затянутые во все новенькое, давно не ступали на твердую землю и не испытывали подобного наслаждения. Он выбрасывал их высоко и, прямо держа голову, неподвижно нес в руке сверкающий палаш. Рядом с ним сильный и миловидный профиль белокурого балтийца в новеньком кивере. Как примерял его сегодня Шиллинг перед зеркалом в кают-компании! «Чтобы самое главное было в порядке», – с удовольствием оглядывая себя, сказал он своему денщику, как бы ожидая одобрения доброго дядьки. Тот подал барону белые перчатки. И вот сейчас все они, офицеры, – красавцы, как на подбор, в новеньких киверах, которые велено беречь и сохранять денщикам для парадов, маршируют по улицам японского города.

Алексей Николаевич был бы счастлив, если бы адмирал задал ему самое трудное и неприятное дело, которое отвлекало бы. Или Степан Степанович рявкнул бы так, что все вылетело из головы прочь. Или начался бы ужасный шторм. Но шторма нет, и никаких поручений особых Алексею Николаевичу не дается. Адмирал так озабочен, что, кажется, не замечает его.

Погода стояла самая мягкая, влажная и теплая. Город за скалами и по ущельям, весь в красных цветах камелий и в апельсинах, красный и оранжевый, совсем не таков, как казался в шторм и дождь, когда пришли. Море как голубой щит с черными агатами. Но иногда слегка заколышется, как зелено-голубая занавесь. Сибирцев не был еще послан на берег и ни единой японки не видел вблизи. Теперь этот легкий и мощный шаг под музыку волнует и успокаивает.

Матросы часто бывают на берегу. Возвращаясь на корабль, только и говорят, что видели женщин. Сообщают друг другу какие-то новости потихоньку.

– Дозволили бы, ваше высокоблагородие, сходить команде в японский дом, – попросил Лесовского от имени экипажа матрос Яшка Поточкин, отличившийся на стрельбах и получивший похвалы капитана. – У них, ваше высокоблагородие, все здоровые и молоденькие.

– Ты что, в своем уме?

– Никак нет! Это никакого вреда политике не произведет, они не обидятся. Они сами объяснили, что это у них просто. Давно нам советуют.

– Не смей и заикаться. Для этого, по-твоему, посольство пришло? Как же может адмирал просить о таком деле чужое государство?

– Это конечно… Не сразу же. Но вы бы сами посмотрели, Степан Степаныч.

– Когда надо будет, то и посмотрю.

– У них болезни нет. Они иностранные корабли не принимают. Им еще не от кого заразиться.

– Еще какие красавицы там. Одеты богато, как барышни. Гребни черепаховые, прическа выложена красиво, – подтвердил Маслов.

– Что же это? Американцам можно, а нам нельзя, – сказал Сизов.

– Каким американцам? – встрепенулся капитан.

– Конечно, они смеются. Как обидно. Разве у нас не нашлось бы чем отблагодарить.

– А чем же американцы благодарили?

– Это японец нам объяснял, – вмешался в разговор Васька Букреев. – Сначала… никак не ладилось. А потом матрос простой все обделал. Давайте, мол, я зайду попить чай и поразговаривать. Офицеры ему говорят: «Куда лезешь?» А янки зашел, скинул сапоги и залез пить чай. Развернул перед барышнями красное, надо полагать, сукно чистейшей шерсти, так я понял. Японец картину срисовал и показывал. У них сразу зарисовали. Как этого матроса две японки угощают, а сами его вместе с сукном тянут за ноги, словно хотят разорвать.

– Мы сегодня шли со стрельб, а они вышли и смеются! – сказал Сизов.

– А по-твоему, что они смеются?

– Русские, говорят, бедные, а американцы богатые.

– Даже обидно. Как будто наша команда бедна! Столько служили! Нашли бы чем отблагодарить, – сказал Шкаев.

– У американцев потом за этим матросом и офицеры ходили.

– Куда ходили?

– То есть… ну… словом…

– А знаешь, что японцы здесь, в Симода, за связь с американцами одну женщину забили камнями и выгнали из города.

– Так это одну. А разве одна гуляла?

– Это бабы, из зависти…

– А как ты узнал, Сизов, что у них есть такие дома?

– Да просто узнали, и все. У них есть рыбаки, бывали в Камчатке.

– Адмирал слово дал японцам, что женщин их не тронем!

Капитан рассказал обо всем Путятину. Адмирал так глянул, словно Степан Степанович кольнул его в больное место.

– Боже мой! – сказал Путятин и взялся обеими руками за голову. – Смешать наши высокие цели с такими понятиями!

– Евфимий Васильевич, а вот Зибольд пишет, что есть публичные дома! – заметил Можайский, сидевший в салоне у адмирала вместе с другими офицерами. – И Головнин упоминает, что будто бы когда его освободили из тюрьмы японцы, то провели мимо такого дома. И будто бы он только со стороны видел, как он пишет в книге, что девицы в таком доме так опрятны и красивы, что сделали бы честь любому подобному заведению в лучших городах Европы.

– Да это он про Хакодате пишет, – пробурчал Евфимий Васильевич.

Александр Сергеевич Мусин-Пушкин дул в усы, чувствуя, что Можайский, кажется, не прочь поддержать матросское ходатайство.

– Не только в Хакодате, и здесь, в Симода, есть такие дома обязательно! – воскликнул Сибирцев. – У них всюду много торговцев и приезжих.

– Да вы что, господа, сговорились? Что вы покоя не даете, все лезете ко мне с разными глупостями? Лейтенант, прошу вас! Да я вас завтра же…

– Господа, о чем мы говорим? – укоризненно сказал Посьет, отрываясь от бумаг. – Обсуждаем, как произвести торжественную встречу с японскими послами? Или публичных девок?

После совещания в салоне адмирал пригласил священника отца Василия и сказал ему про поведение матроса Сизова.

– Да на хлеб его и на воду. И как-то успокойте его, отец Василий, пусть бьет поклоны земные и молится, чтобы смирилась плоть.

– Выпороть, и снимет как рукой, – сказал Лесовский.

– Не надо, господа, зря наказывать хорошего матроса. Повлияйте на него, отец Василий.

– Да-а… – уклончиво отозвался священник.

– Да не назначайте его больше на берег стрелять.

– Да он тут совсем взбесится, Евфимий Васильевич…

«Не мне его исцелять! – подумал отец Махов. – Такой жеребец!»

Разговор этот происходил вчера, когда готовились к параду. В кают-компании острили, услыхав, с какой просьбой по случаю первого дипломатического приема на берегу обратился экипаж к капитану.

– Мы сами виноваты, позволяем команде чуть не ежедневно сходить на берег. А берег всегда развращает матроса.

– Как же иначе действовать? Если мы что-нибудь и узнаем, то только во время этих высадок. Люди наши быстро столковываются с японцами.

Сизов, однако, назначен в парадный караул. Он шагает в первой шеренге великанов. Он тоже в кивере, в мундире и в белых панталонах, с ружьем на плече, с кинжалом и патронташем у пояса. А вокруг ничего не видно. Опять все затянуто полосатыми материями, как и в Хакодате. Только там стоял холод, а здесь какое-то вкрадчивое коварное тепло. Какие-то запахи доносятся, словно улица обрызгана тончайшими духами, – это, наверно, цветет осенними цветами скрытая за полосатыми полотнищами душистая японская маслина. Чем-то таким нежным пахнуло, словно где-то женщины скрываются и смотрят.

Накануне Посьет ездил на берег за продуктами, и матросы наломали цветов для кают-компании. К величайшему удовольствию экипажа, привезли редьки, и Маслов рассказывал, что ее дают по штучке в подарок. Сегодня утром капитан говорил с женатыми матросами, просил их посоветовать молодым быть поосторожней, не останавливаться у огородов и не заходить во дворы. «У вас семьи, вы должны понять». – «А что семьи? – отвечал ему плотник Глухарев. – Семьи, может, никогда и не увидим!»

– Женщины! – вдруг пролепетал Шиллинг.

Нельзя поворачивать голову на церемониальном марше. Но глаза поворачивать можно, если при этом не путаешь шага и если никто не замечает. Алексей Николаевич покосился. Казалось, что вся колонна зашагала еще легче и звончей, словно от головы, где несли знамена, до штаба с адмиралом по всем прошел электрический ток.

– Это, господа, как мне кажется, не женщины, а мужчины, – довольно громко сказал Гошкевич. – Просто модные и воспитанные люди.

– Пахнет духами.

– Да, это так.

– В таких костюмах?

– Да нет, господа, это женщины. Я посмотрел им в глаза, – сказал Сибирцев.

Офицеры, не нарушая шага, разговорились громко, как на прогулке.

– Уверяю вас, прием официальный. Поэтому все затянуто материями в знак вежливости и простонародье убрано с улиц. Это когда матросы съезжают на стрельбище и проходят по городу – другое дело.

«Да, так мы женщин и не увидали!» – подумал Алексей Николаевич, чувствуя себя одураченным.

Оркестр и почетный караул приближались к храму.

Адмирал выстрижен, тонок, затянут во все черное, на нем кивер и перчатки. Усы как стрелы. Густые брови как бы выражают хмурую силу и строгость. Его сапоги как черные зеркала. Рядом с ним, как его чуть уменьшенная копия, Посьет – такой же высокий и в кивере. Адмирал во что-то всматривается мутно, словно предчувствуя неприятности.

Церемониальный марш русских войск – испытанное средство. Под музыку русский воин вырастает и становится значительней и производит сильное впечатление на зрителя. Так принято у нас. Это целая наука о парадах, не легче любой другой.

Путятин полагал, что русские матросы, как бы они ни затруднялись службой и как бы их ни жалели просветители, любят маршировку и в ней выказывают свой удалой характер. По тому, как матрос марширует, Путятин мог догадаться, каков он: смел, ленив иль старателен. Только Посьет портит весь вид колонны, кривит шею, его продуло здорово. Но он – дипломат, необходим для посольства и с кривой шеей.

Адмиралу всегда хотелось, чтобы японцы посмотрели поближе на русских матросов да уразумели, каков наш простой народ. Как красив, статен, росл и при этом добр, как он терпелив и покорен воле начальства. Целомудрен и не дозволит никогда посягнуть на честь женщины. Хорошо бы показать японцам, как в бою не жалеет себя и умирает одиночкой или вместе со всеми без страха!

Бывало, матросы, раздевшись догола, прыгали с русленей[73]73
  … прыгали с русленей… – Руслени (голл. rustlin) – площадки по бортам парусных судов, служившие для отвода вант и обтяжки стоячего такелажа.


[Закрыть] в море, прямо в холодную по здешним понятиям воду, подолгу плавали вразмашку и как ни в чем не бывало влезали обратно на палубу. Японцы смотрели на все. Они на все и всегда смотрят, словно изучают и хотят перенять. Удали нашей не страшатся, а как бы сочувствуют. И вот теперь этих-то богатырей видят они в грозном строю с ружьями на плечах.

Сам-то Путятин знает, что там, откуда эти богатыри набраны, не все люди таковы. Народ наш – разномастен, как нива, побитая градом. Эти выбраны для дальнейшего плавания, взяты лучшие. А японцы удивляются, что у нас за народ!

Отряды воинов ожидали гостей у храма Фукусэнди. Все ближе гремел марш. Прибежал полицейский чиновник и скрылся в храме.

– Вчера говорили, что делегация будет состоять из посла, пяти офицеров и двух солдат. А пришло шестьдесят человек. И много в рядах ружей со штыками… – взволнованно сообщал он ожидавшим русское посольство высшим чиновникам.

Пришел второй полицейский офицер и доложил, что Путятин остановился в храме Риосэнди, который отведен ему для отдыха, и пил там чай с офицерами. А все свои войска и оркестр отослал обратно на корабль.

Еще один согнувшийся полицейский офицер доложил, что Путятин с шестью офицерами и двумя солдатами идет в храм Фукусэнди и без всякой дисциплины разговаривает со своими спутниками.

Ворота храма Фукусэнди украшены шелковым занавесом цвета семьи Окубо. В храме, у входа из шелковых занавесей цвета семьи Мурагаки, устроены лиловые шуршащие сени.

Накамура Тамея в пестрых, как огни, халатах и в длиннейших четырехугольных штанах, которые кажутся накрахмаленными, встречал адмирала и его спутников.

Занавеси открылись, и Путятин увидел своих старых знакомцев Тсутсуя и Кавадзи с многочисленной свитой. Все японские послы встали и поклонились ему. Растворены окна и двери, и в храме розовый свет. Путятин протянул руку. Кавадзи пожал ее, и Путятин пожал руку японского посла еще раз горячей. Они встретились взглядами, и глаза Кавадзи Саэмона но джо, широко открытые как всегда, несли отблески странной печали или какой-то обреченности.

Евфимий Васильевич понял без слов. Кавадзи своим взглядом предупреждал его. При всем умении владеть собой он не мог или не хотел что-то скрыть. Что-то нелегкое и неприятное ожидало Евфимия Васильевича. Чутье не обмануло его.

Тсутсуй Хизен но ками сказал, что ему очень приятно встретиться с послом Путятиным. Спросили о здоровье друг друга и дружески кланялись и улыбались. Путятин и Кавадзи также обменялись любезностями. Тсутсуй представил Путятину двух губернаторов – Мимасаку но ками и Суруга но ками.

Чуробэ сам сказал, что он назначен на место Арао но ками, который был О о-мецке во время переговоров в Нагасаки.

– А теперь Иесабуро Арао но ками находится у меня в подчинении, – с совершенно холодным лицом добавил Чуробэ.

Путятин, обращаясь к ученому Кога Кинидзиро, сказал:

– С вами давно не виделись и очень рады встретиться.

Кога ответил с приличной сдержанностью, что он очень рад видеть адмирала в добром здравии, снова прибывшим на новом большом корабле.

– Морской капитан первого ранга Посьет и начальник корабля, капитан первого ранга Лесовский, являются членами посольства, – перевел Гошкевич. – Лейтенант Пещуров – адъютант адмирала.

Кавадзи сказал, что рад видеть Пещурова. Он любил этого молодого и самого красивого из офицеров русского корабля. Кавадзи вырос не в родной семье. У японцев есть обычай отдавать детей в другие семьи. Кавадзи был искренен, когда в порыве чувства сказал однажды в Нагасаки Пещурову: «Будьте моим сыном».

Кога высок, с длинным тяжелым лицом. Маленькие глазки странно и как-то неблагожелательно щурятся, словно Кога подслеповат. Сморщенный лоб с недоуменно поднятыми бровями, словно академик еще не разобрался как следует во всем, что происходит вокруг.

Кога – знаток философии, истории, литературы, китайского языка. Говорят, что он знает всего Конфуция. Сущность происходящих событий он сверяет с подобными событиями в истории, находя в каждом случае подходящий прецедент. Гошкевич уверяет, что он из учреждения Хаяси, который подписывал договор с Америкой, и что его дело – помогать посольству ученой аргументацией. Судя по такому составу посольства, первый министр сиогуна собрал тут представителей всех политических направлений. Гошкевич твердит, что переговорам с Россией в стране придается гораздо большее значение, чем переговорам с Америкой.

Конечно, как полагал адмирал, англичане в Нагасаки не могли не попытаться вбить клин между Россией и Японией. Чем могли пугать? Да тем, что Россия хочет завоевать Турцию, ее надо бояться и японцам. Да еще самые плохие рекомендации о государственном устройстве, о правительстве и народе.

Четверо японских послов сидели, поджав ноги, на высоком помосте, который сделан вровень высоте принесенных с фрегата стульев. Рядом с ними Накамура Тамея. За помостом на полу пять оруженосцев, стоя на коленях, держат стоймя пять самурайских мечей в кожаных ножнах.

Сбоку на отдельном помосте, образующем как бы глаголь с подставкой послов, сидят оба губернатора – Цкуси Суруга но ками и Исава Мимасаку но ками.

Кавадзи захлопнул веер, перекинул его с руки на руку и слегка избоченился, положив ладонь на бедро. В глубине храма пять японских послов кажутся лысыми.

Путятин поблагодарил.

– А как была погода в море и как дошли? – спросил Тсутсуй Хизен но ками.

– Дошли очень хорошо, – ответил Лесовский. – Немного штормило.

– Мы восхищены вашим крепким кораблем! – ответил Тсутсуй.

На отдельном табурете, уткнувшись в бумагу и едва сдерживая счастливую улыбку, сидел Накамура Тамея. У него большой выпуклый лоб, змейка волос на выбритой макушке, черные маленькие глаза. Накамура почти столь же свой и доверенный для собравшихся здесь русских, как и для японцев, еще со времен переговоров в Нагасаки. Он как режиссер, поставивший вместе с декоратором Мурагаки весь этот спектакль и желающий ему успеха.

– Россия воюет с Англией, Францией и Турцией, поэтому я желал бы не затягивать переговоры, – сказал Путятин. – Долг требует от меня встать в ряды сражающихся.

Послы закивали головами. Почувствовалось, что слова адмирала произвели впечатление.

– Скорейшее заключение договора теперь в интересах японской стороны, – продолжал Путятин, намекая на договор, заключенный с коммодором Перри.

И сразу же в лицо послу, его свите, Можайскому, рисовавшему эту сцену, и переводчику повеяло невидимым холодом. Япония, как извечно, желала оставаться неприступной и независимой.

Путятин подтвердил готовность России жить с Японией в вечном мире и дружбе… Но сам он знал всегда, что уж очень запутаны в неблагожелательстве и предрассудках былые отношения. Не зря суть дела, из-за которого послана эскадра и посольство, так тщательно скрывали от петербургской публики. Да и в Петербурге и в Москве до всего этого никому нет дела! Про наш Восток на Тихом океане там знать ничего не хотят и не знают.

– Совершенно непонятно, на какую перемену ссылается посол Путятин, – сказал Кавадзи. – С тех пор как мы дружески простились в Нагасаки, не произошло никаких изменений. Нам надо продолжать наши переговоры и обсудить дела между нашими двумя государствами, которые были изучены за прошедшее время.

Лицо Путятина прояснилось. Он понял, откуда веет холодком и где опасность, но боя решил не принимать. Он не хотел делать этого при первой встрече.

– Государство российского императора представляет собой великую монархию, – заговорил Тсутсуй, – ее владения простираются от цветущих краев на юге Европы, а также занимают побережья Сибири, Ледовитого океана и Америки, где вылавливается много зверей. По мнению русских, Японское государство издревле нуждается в разных товарах, в том числе и в мехах. Но вы сами видите, какая у нас зима и что нам совершенно не нужно меховой одежды. Посол Путятин мог бы предложить все эти товары с большим успехом в другую страну, где погода зимой холодней, чем у нас. Нам же вполне достаточно тех мехов, которые добываются во владениях матсмайского князя.

– Между Японией и Америкой подписан договор о торговле и открытии портов, – сказал Посьет. – А Япония обязалась…

Кавадзи, кивая головой, долго слушал Посьета. Когда Константин Николаевич закончил, он взглянул на него своими выпученными глазами. У Кавадзи был такой вид, словно он положил руку не на бедро, а на свою рыцарскую саблю.

– Обо всем этом у нас нет никаких известий, – категорически ответил Кавадзи.

Он видел, что Путятин огорчен и озабочен. Адмирал постарел. Волос на голове убавилось. Еще сильнее помутнел его взор. Посол смотрит куда-то внутрь себя. Его обогнали! Форма на нем блестящая, он модный и светский. Но, видно, русским нелегко дается война с англичанами и французами. Можно лишь догадываться о том, что заботит посла Путятина. Вряд ли он скучает! Он – сильный человек, такие не скучают.

Тсутсуй добавил, что бакуфу, посылая своих послов в Симода, желало прочной и долгой дружбы с Российской империей. Теперь известно, что все прошлые недоразумения происходили от неосведомленности обеих сторон, поэтому надо все изучить и обсудить тщательно.

– Мы надеялись, что встреча наша, как было условлено, состоится в Анива на Карафуто и там на месте все решится, – глухо сказал главный шпион. – И вот Мурагаки Авадзи но ками был там по поручению правительства и все изучил и ждал вас.

Путятин ответил, что невозможно во время войны проводить переговоры там, где могут начаться военные действия.

– Мы теперь далеко оттуда, – сказал Кога Кинидзиро, – и нам, наверно, будет трудно обсудить то, что вблизи можно увидеть и обсудить гораздо лучше.

– Да, это совершенно верно, – согласился Посьет.

Пять гладко выбритых голов тускло сверкали. Через открытые окна храма в помещение лился свет розового сумрачного дня.

Тсутсуй сказал, что теперь он понимает все лучше и рад будет продолжить разговор на следующей встрече. А сейчас он желает предложить послу Путятину и его свите обед.

Тсутсуй, обратившись к гостям, сказал, что при последней встрече в Нагасаки от имени России были получены подарки и переданы Наверх. И они приняты.

Переводчик Хори Татноскэ, ползая на брюхе, так перевел дальнейшую речь старейшего из японских делегатов:

– Я хочу передать русскому послу Путятину подарки, присланные японским государем.

– В ответ и с благодарностью прислан список этих подарков, – продолжал Тсутсуй.

Посьет поблагодарил за подарки от имени посла.

– Но пока это только список, а не подарки, – продолжал Тсутсуй, ласково улыбаясь.

Он передал список Накамура Тамея, а тот Посьету.

– А подарки разложены в соседней комнате для отдыха гостей. Я прошу вас туда пройти.

На длинных темных столах сверкают металлом и лаком драгоценные предметы.

– Шкаф для книг, черный лакированный из легчайшего как пух дерева кири, с орнаментом, изображающим сказочную птицу Хоо… – объяснил Мурагаки. – Черный лакированный сундук с изображением камышей и журавля. Серебряная тарелка и серебряная ваза для цветов. Камень для разведения туши в лакированной коробке. Еще ваза для цветов, черная лакированная, с изображением золотого карпа и морского конька… Ширмы работы знаменитого художника Кано Так-ю, золотые с обеих сторон. Для всех этих вещей имеются коробки из легчайшего дерева и соответствующая упаковка…

– А какая теплынь! – заметил Лесовский, когда в сумерках офицеры с Путятиным возвращались на берег. – И всюду цветы цветут.

– Вот куда барынь надо посылать лечиться, – сказал адмирал.

– Да, хорошо бы и их сюда… – молвил Посьет.

На корабле он вызвал к себе Шиллинга.

– Что же с копией американского договора? Вы видите, в каком глупом положении адмирал? У него нет точных сведений, и мы не знаем подробностей договора. Японцы водят нас за нос и уверяют, что ничего не знают про договор с американцами.

Чирей на шее давал себя знать Посьету все сильней, так что приходилось клонить голову набок, и ему казалось, что от этого его требования имеют меньшее значение, может быть, кажутся смешны. Тем строже он говорил с Шиллингом. Барон, как и Посьет, знает голландский язык. Он установил дружеские отношения с Мориама Эйноскэ и Хори Татноскэ, но до сих пор не мог ничего добиться ни от одного из переводчиков.

– Как вам Кавадзи?

– Я в восторге от него! – говорил в кают-компании Можайский. – Какая умница! Я бы хотел написать его портрет.

– Просите у капитана разрешение съехать завтра на берег да идите прямо к нему в храм. Он вас примет… Полагаю, что вы с ним сговоритесь. Это вполне светский человек, с европейским мышлением и без предрассудков. Но, конечно, будьте осторожны, помните, что он должен считаться с предрассудками своего общества, и не перегните палку.