Текст книги "Конвейер смерти"
Автор книги: Николай Прокудин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Коля, ты пистолет разрядил? – спросил Оладушкин взводного Колоколова.
– Ага. Кажется. Сейчас проверю, – ответил лейтенант и, не вынимая обойму, перезарядил пистолет. После этого отвел ствол в сторону и нажал на курок. Выстрел пришелся в стоящего у стены капитана. Раненый Рычагов взвизгнул и подскочил вверх метра на полтора, затем со стоном рухнул на пол, приземлившись на зад. Капитан взвыл, вновь подпрыгнул и упал в объятия Колоколова.
– Скотина! Изверг! Тебе мало коллекции духовских ушей, взялся за отстрел наших жоп! – рычал он на Колоколова.
– Прости, брат! – вскрикнул Николай. – Гадом буду, не хотел. Прости! – С этими словами он уронил ПМ на пол, и тот выстрелил еще раз, к счастью, не задев больше никого.
На выстрелы сбежались штабные. Пороховая гарь заполнила узкий коридор, а кровь, хлеставшая из раны, продолжала заливать пол.
– Заткни дырку рукой и в санчасть! – скомандовал начарт.
– Заткнул, все равно течет, – ответил Рычагов, прижимая платком дыру в штанах. – Не хочется умирать раненным в жопу!
– На руки и бегом в медпункт, не то со смехуечками от потери крови помрет. От идиотского ранения! – взвизгнул Оладушкин.
Шесть офицеров бегом поволокли подстреленного в бедро капитана в санчасть спасать от потери крови.
Командир раздавал виновнику происшествия затрещины. Вновь орал, что не доживет с такими мудаками до замены, что доведут его до инфаркта.
Один плюс в этой истории для Рычагова все же был. Получил позднее орден по ранению…
Я лежал на кровати и читал газету при свете ночной лампы. В своем углу в полумраке кряхтел, ворочался и пыхтел комбат. Он что-то бормотал себе под нос, потом несколько раз раздраженно хмыкнул.
– Василий Иванович! Свет мешает? Выключить? Будете спать? – спросил я, чувствуя некоторую неловкость.
– Да нет, нормально. Читай, просвещайся. Я тут молодость вспоминаю, подвожу некоторые жизненные итоги. Не отвлекай.
Ну что ж, не мешать так не мешать. Я и сам не особо настроен говорить. Искоса взглянув на Подорожника, я вдруг заметил, что он загибает пальцы, производя какие-то подсчеты. Дочитав газету, я встал, подошел к электрочайнику, налил себе кружку кипятка и насыпал заварки. Иваныч в это время громко выругался, чертыхнулся и начал что-то быстро писать на листе бумаги. Все продолжалось минут пятнадцать, пока я жевал бутерброд, прихлебывая его чайком.
– Комиссар! Налей и мне кружечку. Выпью, подумаю, может, кого еще забыл.
– А что вы вспоминаете?
– Молодость. Понимаешь, решил вспомнить, сколько в моей жизни было женщин и как их звали. Получается, то ли пятьдесят две, то ли пятьдесят четыре. Два эпизода какие-то смутные, и не могу понять, были они в жизни или нет. Четырех дивчин не могу вспомнить по именам, а половину лиц вообще не припоминаю. Только смутные очертания.
– Сами себе ничего не прибавили в количестве?
– Да нет. Вроде объективно. Точно, почти как в аптеке. Почти…
– И что, в памяти удерживаете всю полусотню?
– А чего? Имена ведь русские, наши. Правда, была одна чешка, одна узбечка и одна казашка. Но их я как раз помню отчетливо. Экзотика! Сбился в количестве Наташ и Людмил. Много их было: очень имена распространенные.
– И зачем это вам нужно?
– Э-э-э, молодо-зелено! То же моя коллекция! Я ее начал собирать еще в училище. Мне как-то прапорщик-инструктор на стажировке рассказал о своем хобби. Он шел к сотне любовных побед. Не хватало мужику два-три «скальпа». Я вначале подивился чудачеству, а потом принялся и сам на кору головного мозга откладывать любовные истории. Но я разнообразил свое увлечение. Хочу, чтоб не было мною не обласкано и пропущено ни одного имени. Собран целый венок из имен! А как звучат! Анжелика, Алевтина, Беата, Вероника, Валентина, Галина, Динара, Елизавета, Елена, Жанна, Зинаида, Ирина, Клавдия, Лариса, Марина, Надежда, Наталья, Ольга, Полина, Рита, Светлана, Серафима, Татьяна, Фирюза…
– Василий Иванович! Вы строго по алфавиту их распределяете или еще по годам знакомств?
– Понимаешь, Никифорыч, по именам интереснее. И самая главная моя сверхзадача, как по Станиславскому, – ни одного года вхолостую, только с пользой! Пока что получается.
– Гм… Рита – это вроде Маргарита. Неувязочка.
– Да, ты прав. На букву «эр» пока пробел. Не было ни Розы, ни Роксаны какой-нибудь. Время есть – полжизни впереди. Коллекция постепенно совершенствуется, пополняется.
– А на какие буквы еще имеются пробелы?
– На «У». Мечтаю познакомиться с Ульяной. Такое в наше время редкое имя! На буквы «X», «Ц», «Ч», «Ш», «ГЦ». С последней частью алфавита определенные проблемы. Испробовал я только Элеонору и Эльвиру, Юлию, Яну. А вот на проклятые шипящие согласные – загвоздка. Пробел. Где теперь найти Цирцею, Харлампию, Хиврю? Бр-р-р. Какое ужасное имечко! С такой и в постель не ляжешь. Разве что только где-нибудь за стогом. Есть балбесы, которые тупо бьют числом, а я под интерес. С каждым новым именем оживаю. Очередная Наташа или Ира, продублированные, мне уже не интересны и не заводят. Нет пробуждения чувств.
– А Наташка-«стюардесса» какая по счету в ряду?
– Шестая Наталья. Но тут, как говорится, не до выбора, а чтоб не усох и не вышел из строя прибор. За инструментом необходимо следить и ухаживать! И у меня к тебе сейчас большая просьба. Ты, я смотрю, газетку дочитал?
– Да. А что?
– Сходи, пожалуйста, в батальон, осмотри казармы, проверь наряд после отбоя. Часика два погуляй. Думал сегодня спокойно поспать, но что-то кровь от сладостных воспоминаний забурлила, закипела. Интерес поднялся. Будь так любезен – освободи помещение.
Я недовольно вздохнул, но принялся одеваться.
– Не обижайся, но тебе, Никифор Никифорыч, сейчас надо рыть носом землю! Ты в двадцать пять лет достиг того, к чему я пришел после тридцати! Работай! А я уже давно отдыхать должен. Знаешь, какое у меня золотое правило? Пахать, как папа Карло, первый год службы, создать себе имя и репутацию. После этого имя будет долго на тебя работать. Я вот сейчас лишь процентов на тридцать напрягаюсь, а претензий ко мне никаких. Механизм отлажен, крутится-вертится, коллектив сплочен и выдрессирован. Теперь настала пора трудиться моим заместителям, сохранять тщательно созданную структуру.
– Заместителям… Громко сказано. Замкомбата бронежилет к дверям прибил, забаррикадировался и выходит из комнаты только поесть и облегчиться. Начальника штаба после госпиталя и отпуска до Нового года не увидим. Зам по тылу себе новую должность обхаживает, а зампотех не расстается с гитарой и творит сонеты.
– Вот тебе и флаг в руки! Зарабатывай авторитет на новой должности. Ты, конечно, имя уже немного себе сделал, но в основном как боевик, а не как воспитатель и замкомбата. Иди трудись! И не стесняйся. Если вдруг понадобится освободить комнату, намекни – сразу уступлю поле битвы, пойду проверять наряд и караул.
– Спасибо за заботу! – Я вздохнул и вышел из комнаты, застегивая куртку на ходу.
* * *
В казарме буянил Бугрим. Разведвзвод был построен в коридоре у каптерок в одну шеренгу, все стояли, потупив взоры. Прапорщик держал за грудки двоих бойцов и тряс так, что они ударялись друг о друга головами, при этом он что-то грозно говорил сквозь зубы.
– Виктор! В чем дело? – спросил я, хмурясь.
– Зайдите к ним в каморку, товарищ старший лейтенант, сразу увидите это «дело».
Я толкнул ногой дверь и вошел в каптерку. За столом сидел солдат перед чистым листом бумаги, теребя в руках ручку. Лямин – мой недавний спаситель.
– Что случилось? – спросил я громко, и солдат, вздрогнув, поднял голову.
Огромный фингал окрашивал синевой правую половину лица, закрывая глаз опухолью. Бил левша. Левша у них во взводе Гостенков, он всегда этим козырял. Нос у солдата был как слива. Губа подбита. Вот оно, поле деятельности, о котором говорил Подорожник.
– Дружище, кто тебя так отделал? – поинтересовался я для порядка.
– Никто, упал. Споткнулся в темноте, – пробормотал боец.
– Ага, так я и думал. Три раза подряд и разными частями физиономии! Это работа Гостенкова?
– Нет. Я сам упал.
– Ладно, иди в ленкомнату, там пиши свои воспоминания.
Я выглянул из кабинета и позвал солдата:
– Гостенков! Подь сюда!
Двухметровый громила отделился от стены, вошел в каптерку и доложил:
– Товарищ старший лейтенант! Ефрейтор Гостенков по вашему приказанию прибыл.
И тут же получил по лбу огромной деревянной указкой, лежавшей на столе.
– Ох! За что? – завопил, схватившись за голову, боец.
– За то! За все хорошее! Сам знаешь за что!
– Убью гада! Вот гнида! Заложил! – завопил, слегка шепелявя, солдат.
В следующее мгновение он получил еще один удар по плечу, от которого палка, не выдержав, переломилась пополам.
– У-у! Ни за что! Разве так можно? А еще земляк, в одной области живем… Обижаете!
– Послушай ты, шкаф! Тебя, негодяя, и меня Лямин в зеленке от смерти спас. Это он двух духов завалил, когда у тебя, недотепа, патроны в пулемете закончились.
– У вас тоже патронов не было…
– Так вот, недоумок, не будь его, нас обоих упаковали бы в дальнюю дорогу в деревянно-цинковых гробах. И лежал бы ты сейчас в Сибири в промерзлой земле. Но тебе было бы все равно, потому что мертвецы к холоду не чувствительны!
– Ну зачем вы так злобно?
– А как с тобой, недоноском, разговаривать? Забыл, как я тебя защищал, дембелей гонял? Теперь сам постарел, других обижаешь? Об тебя можно не указку сломать, а ломик согнуть! Я сразу вычислил твою руку. Левша… Удар с левой руки – твой. Кто бил его еще?
– Не знаю, я не бил.
– Гостенков, я сейчас вызову Бугрима и оставлю с ним наедине. Виктор из тебя сделает отбивную.
– Я ничего не знаю.
– Ну и ладно, тебе жить, тебе думать. Сейчас из тебя будем делать инвалида войны.
Приоткрыв дверь, я вызвал «комсомольца», шепнул ему на ухо: «Действуй!» – а сам принялся распекать разведчиков:
– Шлыков, Мочану, Викула, Мартын! Как вам не стыдно! Воюете в зеленке, друг друга из засад выручаете, раненых товарищей выносите, а в полк возвращаетесь и лупцуете молодежь! Вдруг завтра Лямин или другой молодой солдат возьмет и кого-нибудь из вас, не дай бог, раненого не понесет, бросит.
– Пусть только попробует! Я ему не вынесу! – прошипел грозно Мочану.
– Что-то ты разговорился, молдован. Забыл, как мы за тебя с чеченцами воевали?
– А никто и не просил об этом.
– Никто не просит и сейчас, но теперь я возьмусь за вас.
В казарму забежал Пыж и с ходу дал по уху каждому старослужащему. Они взвыли, потирая лица.
– Пыж! Николай! Без разрешения особо руки не распускай! – возмутился я.
– Разрешите, товарищ старший лейтенант, поговорить с этими болванами? – нахмурился начальник разведки батальона.
– Не возражаю. Но говорить с ними нужно чаще и до того, как они кулаками махать начинают! Ясно, товарищ старший лейтенант? – спросил я гневно.
– Так точно, товарищ старший лейтенант! – отрапортовал Пыж.
Мы разошлись в разные стороны. Я в ленкомнату (допрашивать молодежь), а Пыж в каптерку (пытать совместно с Бугримом дедов). Бойцы, как всегда, написали, что никто их не обижал, никто не издевался, все нормально и хорошо. Но Лямин в заключение беседы попросил перевода в другой батальон.
– Эх, солдат, там на дороге тоже не сахар, – обнял я за плечи пулеметчика. – Ты думаешь, там нет старослужащих? И там такие же болваны и негодяи встречаются. Но во втором и третьем батальоне – тоска! Будешь безвылазно сидеть на заставе.
– Прошу перевести куда-нибудь, а то ребята будут думать, что это я вам стуканул, и жизнь моя станет во взводе невыносимой.
– Ну давай переведем в АГС.
– Я не хочу оставаться в батальоне. Это же один общий коллектив.
– Я благодарен тебе, дружище, за то, что ты меня спас в Баграмке. Посему поговорю с комбатом и постараюсь выполнить твою просьбу.
– Спасибо, – ответил солдат и пожал мою протянутую руку.
Спустя три часа я вернулся в модуль и осторожно открыл ключом дверь. Комбат, как оказалось, не спал, а читал книжку.
– О! Комиссар, что-то задержался! Я просил пару часов, а ты выдержал паузу подольше!
– Разбирались с разведвзводом. Старички Лямину физиономию набили и другую молодежь рихтовали. Вот пришлось дурь из них вышибать.
– Черт! Придется завтра Пыжом заняться! Что-то он в последнее время много спит и мышей не ловит, постарел, котяра! Что еще плохого?
– Лямин просит перевести его в третий батальон. Я пообещал с вами поговорить. Бьют его. Считают стукачом. Парень неплохой, меня и Гостенкова в рейде выручил, прикрыл. Теперь Гостенков, дурила, его мутузит.
– Ах негодяй! Давно ли зеленым сопляком ходил! Ну, я ему завтра устрою веселую жизнь! Ладно, садись, чайком побалуемся, а после я пройдусь по ротам. Распустились!
Я присел на табурет, выбрал большую кружку и вприкуску с сахаром начал пить чай, обжигая губы. После такого расстройства неплохо бы вместо эдакой бурды полстакана коньяка.
Верхом идиотизма на войне является проведение итоговой осенней проверки. Строевой смотр, политзанятия, строевая подготовка, физическая подготовка, огневая, вождение и, наконец, ротные тактические учения со стрельбой. И это практически сразу после десяти дней боевых действий. На контрольные занятия прибыли офицеры из Ставки Южного направления и какие-то полковники из Москвы. Хрен их разберет, чего им от нас нужно! Может, чтоб мы умерли от истощения на тактических учениях?
Как назло стояла дикая жара. Батальон, экипированный с ног до головы, как положено по Уставу, закованный в каски и бронежилеты, выдвинулся на полигон. Даже офицеры шли в полном снаряжении и хромовых сапогах. Душа у проверяющих радовалась…
Я развернул походную ленкомнату на плащ-палатке, разложил конспекты, учебники, поставил агитационные плакаты и встал рядом с указкой в руке. Чухвастов прикрепил на большой фанерный щит план учений, на другой повесил карту, разложил документы и тоже пристроился рядом. Взводные и ротные, обвешанные полевыми сумками, планшетами, ОЗК, противогазами, с конспектами в руках, руководили на учебных местах. Маразм крепчал, показуха шла согласно плану.
Проверяющие верят или делают вид, что верят в правдоподобность происходящего, а мы изображаем, что такой образцово-показательный порядок у нас постоянно.
Взмокший и разомлевший на солнцепеке толстый полковник присел на ящик с учебными пособиями.
– Уф! Жарища! – произнес он и принялся обмахивать себя шитой на заказ фуражкой с высокой тульей. Пот градом лил по спине и щекам, форма его быстро промокла.
В этот момент откуда-то из канавы вылез солдат в тельняшке, в пятнистых штанах, с пулеметом на плече. Смачно сплюнув на землю, он прошествовал мимо нас, кидая презрительные взгляды, а затем ушел через овраг, на следующий пригорок. Полковник вскочил на ноги и заорал что есть сил:
– Эй! Стой! Назад! Ко мне! Кто такой? На-а-аза-а-ад!
Военный оглянулся, почесал затылок и сел в густую пыль.
Из колючек вышел еще один вояка. В маскхалате, в кроссовках и со снайперской винтовкой в руках. Ехидно взглянув в нашу сторону, парнишка прошествовал к сидящему товарищу.
– Стойте! Эй вы, стоять! Ты кто? Ко мне! – вновь закричал начальник, подпрыгивая от злости.
В эту минуту той же тропой проследовала парочка автоматчиков. Один в офицерской защитной рубашке и спортивных штанах, другой – в выцветшем песочнике.
Полковник потерял дар речи и подскочил к зам командира полка Губину:
– Товарищ подполковник! Наведите порядок! Что это за банда? Кто такие? Почему они мне не подчиняются?
Мимо прошел еще один пулеметчик в тельняшке. Усевшись на пригорке, «банда» дружно закурила, обсуждая ситуацию.
– Старший! Ко мне! – громко позвал Губин.
Ватага собралась в круг и принялась о чем-то громко и яростно спорить. Очевидно, выясняли, кто будет старшим и пойдет объясняться к полковнику. Наконец после долгих препирательств минут через пять от группы отделилась фигура в камуфляже. Но сделав пару шагов по направлению к нам, солдат опять вернулся к толпе. Бойцы сгрудились возле радиостанции и что-то кому-то доказывали по связи. Затем тот же солдат направился к нам.
– Вы кто? Что за шайка? – накинулся на него полковник.
– Сержант Сайфулин. Командир отделения.
– Это отделение? Это сброд!
Сержант насупился и сплюнул себе под ноги.
– Что за вопиющая наглость? Вы из какого полка? – опять разгневался полковник и, сжав кулаки, приблизился к сержанту, готовый броситься на того.
– Рота глубинной разведки. Мы из штаба армии.
– А-а-а… Товарищ полковник, я сейчас все объясню, – вступил в разговор Губин и потянул за руку полковника. – Это не пехота. Это спецназ. Они даже не совсем Министерство обороны. ГРУ (Главное разведывательное управление)! Они так воюют. Бывает, переодеваются в афганскую одежду. Работают самостоятельно в глубоком тылу противника.
– Гм-гм… А где же ваш командир группы или взвода? – осекся проверяющий.
– Лейтенант идет со вторым отделением по другой стороне хребта. В трех километрах движутся параллельно нам.
– А где командир роты?
– Группа командира роты проводит занятия в другой части города.
– Идите, ребята, занимайтесь, – махнул рукой Губин и принялся убеждать начальство в бесполезности праведного гнева: – Эти ребята нам не подчинены. У них всегда свои особые планы. Они и армии подчинены постольку-поскольку. Спецподразделение. Головорезы!
– Анархия! Как же так? Без единой формы одежды? Без касок? Без бронежилетов? Не понимаю! Бардак какой-то! – пыхтел полковник. – У них и планов и конспектов занятий наверняка нет. Надо как-то выяснить, кто планирует их боевую подготовку, проверяет занятия…
Придурок! Эти парни из зеленки неделями не вылезают, а он о конспектах и форме. Вот мы, бедолаги, крайняя задница в нашей армии. Отдуваемся за весь ограниченный контингент. Ехал бы ты, полковник, в Алихейль с проверкой занятий! Если сумеешь добраться туда, многому искренне удивишься!
Глава 9. Неудавшийся штурм
Третьи сутки я лежал в кишлаке и мучился сильными резями в желудке. Расстелив спальный мешок под раскидистыми ветвями большой айвы, я корчился и страдал. Днем боль немного отпускала, тогда вместе с разведвзводом и второй ротой я бродил по развалинам, выискивая оружие и боеприпасы. Вечером кратковременный сон и вновь ночные мучения. Черт, неужели уже заработал язву желудка? В двадцать пять-то лет! Проклятые консервы и сухари!.. Будь они неладны: ненужная война, горы, отвратительный климат и ужасная вода. Какая мерзость! Меня бросало в дрожь, я покрывался липким потом. Задница болела от беспрестанного поноса. Я перестал есть тушенку, кашу, свинину в консервах. Только чай, компот, сгущенку и айву. Айва валялась повсюду вокруг деревьев, висела на ветках, лежала в корзинках и ящиках под навесом. Витамины! Мучился животом не только я, но и многие другие солдаты и офицеры. У взводного Мигунько начался синдром заменщика. Заболело все одновременно. И тошнота, и понос, даже сердце заныло. Организм паниковал в ожидании чего-нибудь страшного, требовал спокойной жизни.
Старлей Мигунько после обеда отозвал меня в сторонку и попросил пять минут для разговора.
– Никифор, мне осталось полгода до замены, хочу написать заявление в партию. Дашь рекомендацию? Если тут не примут, в Союзе вступить будет трудно. А без партии какая карьера? Даже роту не получишь, – смущаясь, произнес лейтенант.
– В чем проблема, напиши.
– Проблема есть. У меня мать сидит.
– Как «сидит», за что? – удивился я.
– На пять лет упекли, за растрату. Торговля…
– Говорил об этом кому-то еще?
– Нет, не говорил, но Растяжкин в курсе. Особисты все всегда знают.
– Они постоянно знают то, что не нужно. А что надо, не знают. Где духи? Сколько их? Где склады с оружием?
– Никифор Никифорыч, не отвлекайся, не философствуй. Не откажешь в моей просьбе? – вновь спросил взводный.
– Отчего же? Конечно, примем. Парень ты достойный. Знаешь, какая основная головная боль Цехмиструка и всего парткома?
– Ну?
– Рост партийных рядов. Будет тебе и кандидатство, и членство. Получишь в Союзе и роту, и батальон. А сейчас отвянь! Отстань от меня, будь добр, я еле живой. Скоро вывернусь через задницу наизнанку!
– Ты не один. Я тоже мучаюсь, не пойму отчего. Рези в желудке и животе. От винограда я отказался, из всего, что готовят, только компот пью. Не сдохнуть бы в этой Азии!
– Не болтай ерунды, выживем. Пойдем лучше в карты играть, отвлекает.
Баха Арамов постоянно мухлевал. Жульничал при раздаче, обманывал при отбое, передергивал карты.
– Баха! Если бы мы играли в старые времена и на деньги, настучали бы тебе канделябрами по башке, – пригрозил я ротному.
– А что, заметно? – удивился Арамов.
– Мне стыдно за тебя как за командира роты. А впрочем, вторая рота всегда такая.
– Какая «такая»? – возмутился Шкурдюк.
– А такая – хитрожопая! Кто на посту полгода балдел? Вы! И систематически стараетесь впереди себя других пропустить. Кто участвовал на показах? Первая рота! А вторая и третья только со стороны наблюдают, – высказался я возмущенно.
– Эй, Никифор Никифорыч! Не забывайся! Ты сейчас мысленно продолжаешь оставаться замполитом первой роты. Хорошая рота, никто не спорит, но ты должен теперь ко всем относиться одинаково! Обижаешь нас! – нахмурился Арамов.
– Прекрати жульничать, и не буду больше обижать. Да и как тебя обидишь? Ты любимчик комбата, он тебя ценит и уважает больше всех в батальоне.
– Интересно, за что? – ухмыльнулся Баха.
– К тебе целый букет симпатий. Женат на землячке – раз. Училище одно и то же окончили – два. Усатые оба – три. Ну и потом вы оба «сапоги» до мозга костей, службисты. Вот отсюда и симпатия.
– Тогда вы, товарищ старший лейтенант, как бывший разгильдяй, должны симпатизировать Афоне, – ухмыльнулся Арамов.
При этих словах Афанасий расплылся в широкой улыбке:
– А я и так ему симпатизирую. Мне нравятся Ветишин, Острогин, Хмурцев, Афоня Александров. Они такие, как я, очень простые и, на мой взгляд, случайные люди в армии. Но на них наша армия держится. Такие не строят карьеру на чужих костях, на трупах, на подлости и предательстве. Без них Вооруженные силы превратились бы в ржавого, скрипящего железного монстра. Без разума, без эмоций. В бездушную машину.
– Значит, я машина? Робот? – вновь рассердился Арамов.
– Нет, я же не сказал, что ты окончательно стал бездушным карьеристом. Еще не время. Рано. Пока молодой, эмоциональный, пылкий. Все впереди, если пойдешь предначертанным комбатом путем.
– Ну вот, еще больше обидел, – разозлился Баха.
– Извини, если так. Я же не обижаюсь на «разгильдяя», и ты не обижайся на «карьериста». Тем более что это не преступление, а образ жизни. Ладно, сдавай карты, будем играть не в дурака, а в кинга, и не мухлюй!
Шкурдюку разговор не понравился, он нахмурился, а Афоня, симпатизируя родственной душе, начал мне подыгрывать. Афанасий, как и я, только месяц назад дорос до новой должности. Назначили его заместителем командира роты. Еще одна случайность. Но на войне такие просчеты военная бюрократия допускает. Война для балбесов и баламутов – возможность показать себя с лучшей стороны. Сашка был обалдуй отменнейший. Раз в квартал он ездил в командировки в Союз. То технику отвозил, то «груз-200» – «Черным тюльпаном». Каждую поездку заканчивал недельным загулом с полным оттягом. Возвращаясь, объявлял об очередной классной девчонке, на которой собирается жениться. То официантка из ресторана, то случайная знакомая с двумя детьми, то еще не разведенная жена, из-за которой была шикарная драка с мужем. Со слов Александрова, муж был, естественно, размазан по стенке, после чего заливал горе водкой, пока Афоня резвился в соседней спальне. То, что Афанасий побеждал в кулачном бою и пользовался диким успехом у слабого пола, неудивительно. Рост – два метра, плечи – косая сажень. Русые волосы, голубые глаза, хорошо подвешенный язык, шутник, весельчак и балагур. Настоящий сорвиголова и везунчик. И в кинга, даже поддаваясь мне, он нас обыграл три раза подряд.
– Замполит, что с тобой? Шо голос невеселый? – заботливо спросил Василий Иванович в ходе очередного сеанса связи.
– Я умираю. Вернее, почти умер.
– Комиссар! Я тебя спасу. Сейчас к вам приедет Хмурцев, завезет аккумуляторы для радиостанций. С ним отправляю Сероивана, поможет, чем сможет. Надеюсь, спасет. Возвращайся вместе с ним к управлению, на командный пункт. Ты мне нужен живым!
Прапорщик внимательно осмотрел меня, выслушал жалобы, дал пару таблеток.
– Иван, я уже, кроме компота и айвы, ничего не ем. Но желудок режет, как будто какие-то жернова его изнутри трут.
– Компот из винограда и айвы и еще айва в сыром виде? Какой кошмар! И много айвы?
– Несколько штук в день. Вкусная. Витамины. Разнообразие в рационе.
– Айва – очень тяжелая пища для желудка. Это как наждачной бумагой по слизистой оболочке! От нее и рези! Поедем на КП, манная каша, куриный бульон – мучения пройдут. Вот еще порошки выпейте. – Прапорщик сунул мне порошки в пакетиках. – Только не запивайте компотом! Ради бога! Водой.
– Замена язвы желудка на брюшной тиф? – криво усмехнулся я.
– Вот бутылочка с глюкозой, запейте ею таблетки и порошки, – протянул прапорщик мне склянку с жидкостью.
– Иван, если выживу, быть вам старшим прапорщиком!
Естественно, я выжил. Без айвы организм быстро пришел в порядок и ожил. Желудок и кишечник восстановились. Зад начал отдыхать. Какое счастье!
* * *
Полк продолжал ломать строения в зеленке напротив Черикара. Деревья падали, словно стебли молодой травы, скошенные гигантской косилкой. Виноградники трещали под гусеницами нашей техники. Дувалы обрушивались, дома взлетали в воздух и осыпались. Дымы из колодцев поднимались, как из печных труб.
Барбухайки проносились по дороге на бешеной скорости, и афганцы испуганно глядели на наши действия под названием «зачистка местности». Вполне возможно, у кого-либо из них тут живут родственники. Вернее, жили…
– Василий Иванович, я почти здоров и готов к боевому употреблению. Пора в бой. Разрешите прогуляться к первой роте? – спросил я у комбата ранним утром после завтрака.
– Что ж, иди, если не лень. БМП не дам. Она у меня одна, но можешь взять связиста.
– Спасибо! Беру сержанта Шапкина. Посмотрю, что у них да как, вернусь к обеду.
– Валяй. Навязался на мою голову, вояка! Вместо того чтобы сидеть и оформлять докладные, прешься неизвестно зачем и непонятно куда.
– Почему непонятно? Работа с людьми, в массах…
– Смотри, в массах не задерживайся! Не затеряйся! У меня по плану сегодня после полудня обыграть тебя в картишки!
– Это мы еще посмотрим, кто кого…
– Комиссар! Не задавайся!
Вадим Хмурцев позвал сержанта и напутствовал меня на прощание:
– Никифорыч, возвращайся скорее, а то я один устану от общения с комбатом. Нотации с утра до вечера, без перерыва. А так он и на тебя будет отвлекаться.
– Нет! Я сам разберусь, долго мне там находиться или нет! Мучайся и не надейся на мою помощь.
Бугрим сделал попытку вырваться из лап Чапая вместе со мной.
– Возьми с собой, Никифор Никифорыч! Почему я должен суетиться вокруг шефа? Меня от его поучений тошнило еще в полку.
– Если я тебя заберу, то он и меня не отпустит, – пресек я его желание сбежать со мной. – Даю слово: вернусь – разрешу развеяться в третьей роте.
– На хрена мне эта третья рота, одни скобари. Я вечером к Афоне пойду.
– Отправляйся хоть к черту на кулички! Но после моего возвращения! А сейчас отстань от меня. Задерживаешь! Вдруг Чапай передумает. Марш к Подорожнику! Скоро нас Муссолини вызовет на доклад, а никого на связи нет!
Отделавшись от горячо желающего сбежать «комсомольца», я устремился к Мандресову. Полтора километра пешком по ровной дороге в принципе полезно для организма. А то обычно перемещаемся, сидя на БМП, да с неподъемным грузом по горам ходим. Какое уж там удовольствие от прогулки. А сейчас с собой только автомат и «лифчик» с боеприпасами. Приятно прогуляться, подышать воздухом. И хотя в атмосфере полно выхлопных газов от машин и стоит жуткий запах гари, все равно хорошо.
При моем появлении офицеры роты состроили кислые физиономии, но потом проявили радушие. У костра расположились Мандресов, Калиновский, молодой лейтенант Грищук (новый взводный вместо Ветишина). Старшина Халитов сидел в сторонке, надев каску, бронежилет, и грустил.
– О! Рома! Тебя выдернули в рейд! В наручниках привезли или добровольно пошел?
– Товарищ старший лейтенант! Командир роты сказаль, что без боевых действий не получу медал! А мне медал нужен. Орден не дадут простому старшине, но медал нужен. «За отвагу» хочу! Очень красивый медал!
– Если проявишь себя, получишь! Видишь, Бодунов год в горах, а без ордена. Не все сразу. Заслужи!
– Будь уверен! Заработаю медал! Что я, зря в зеленку пришель? Думаю, одын раз хватит для награда? Обязательно отлычусь!
Калиновский протянул мне кружку горячего чаю, а Мандресов пообещал, что скоро будет плов.
– Как дела, Саша? Чем сейчас рота занимается? Где остальные взвода? – спросил я, видя, что тут только второй взвод.
– Острогин и ГПВ слева, в трехстах метрах. Чернышев (еще молодой взводный) справа, вместе с Федаровичем. Ох, и здоровенный детина пришел на взвод! АГС в полном сборе взгромождает на спину и несет на себе. Илья Муромец! Не человек, а тягач!
Кругом было тихо. Солнце стояло высоко и сильно припекало. Клонило в сон. Отдых на природе. Покой, красота!
Вдалеке, ломая на бегу кустарник, к нам бежал какой-то солдат. Перепрыгивая через плеть виноградной лозы, он зацепился сапогом за ветку и, громко заматерившись, упал. Сидящие у костра солдаты засмеялись над неумехой.
– Товарищи офицеры! Помогите! – громко заверещал лежавший солдат, вызвав очередной приступ массового смеха.
– Иди сюда, поможем, – улыбнулся Калиновский. – Ты только выползи из кустов.
Солдат на четвереньках выбрался из зарослей, сделал еще три прыжка и заголосил, размазывая по щекам слезы.
– Спасите! Спасите!!! Там наших всех убили! Взводный при смерти. Славка и Серега лежат, отстреливаются. Меня за подмогой послали. – Молодой, смертельно испуганный, солдат дрожал всем телом и готов был рухнуть замертво.
Мандресов дал бойцу пощечину, приводя в чувство. Плечи его сотрясались от беззвучного плача.
– Объясни толком! Ты кто? Откуда? Кто напал? Где остальные? – так и сыпал вопросами Мандресов.
– Я – сапер, отдельный инженерно-саперный батальон. Наша группа прошла утром мимо вас вместе с «зелеными».
Мы, удивляясь, переглянулись, а солдат продолжил:
– «Царадоевцы» или сговорились с духами, или сдались в плен, но душманы появились сразу отовсюду. Взводный в этот момент установил «охоту», оставалось два фугаса заложить. Бандиты вдруг вылезли из всех щелей и принялись стрелять. Четверых – наповал, в том числе и лейтенанта. Славка крикнул, чтобы я бежал за вами, а сам остался отстреливаться, прикрывая раненых. Это рядом, идти метров триста пятьдесят.
