Текст книги "Прыжок в темноту (Из записок партизана)"

Автор книги: Николай Прохоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Тарас приблизился к командиру и, словно не замечая Гришина, сказал Громову, что он с Лукояном пойдет домой, к своей матери.

– Потом я приду за вами, Василий Гордеевич, ночевать у нас будем, – сказал Тарас, бросив пренебрежительный взгляд на Гришина.

– Хорошо, Тарас.

Лукоян едва поспевал за своим другом, который, свернув в переулок, все усиливал шаг. Вдруг ив окон одного дома послышалась песня. «Скакал казак через долину», – вразнобой тянули пьяные голоса, стараясь перекричать друг друга.

– Погуливают дятловцы, – сказал Тарас, – защитнички бражничают. Паразиты!

– Да, кому, видно, война, а кому масленица, – заметил Лукоян. замедляя шаг. – И девки там есть. Слышишь, смеются?

Не глядя на окна, Тарас выругался и быстрее зашагал домой. Он торопился увидеть мать.

– Только и умеют, гады, самогонку пить.

Гришин привел Громова к себе домой. Он был приветлив, все время улыбался, излишне суетился.

– Ну, вот мы и дома. Давай, Маша, собирай на стол, угощай, – командовал он жене, без всякой цели передвигал с места на место стулья.

В доме было чисто. На широкой кровати, стоявшей вдоль стены, пестрело лоскутное одеяло, дыбилось с полдюжины подушек в розовых наволочках. На окне стояли два горшка с цветущими геранями, а между ними красовался букет из выкрашенных в малиновым цвет стружек. Он стоял в каком-то старом медном канделябре с рельефным изображением амура. Все убранство дома говорила о маленьком благополучии…

Громов, показав на узкий ковер, висевший над кроватью, пошутил:

– Не боишься, что немцы сопрут? Они большие охотники до таких вещиц.

– Мы их так проучили, что и глаз не кажут к нам, – ответил Гришин, наливая в граненые стаканы мутный самогон. – Пять человек тогда убили у них.

– А вообще-то как боевые дела идут? – между прочим спросил Громов.

– Да как сказать, – стараясь быть безразличным, ответил Гришин. – Вот недавно три разведчика подбирались, так мои ребята одного кокнули. И сейчас вон в сарае мундир его лежит. А больше пока не приходили к нам оккупанты. Боятся, видно.

– Ну, а сами вы ходили куда-нибудь на операции?

– Я, видите ли, придерживаюсь другой тактики, – сказал Гришин. – Бить оккупантов, когда они сунут свое рыло к нам. – Подумав, он значительно добавил: – И если бы в каждом колхозе был такой отряд, как, скажем, у нас, фашистам давно бы пришел конец.

При этих словах Гришин даже поднялся с места. А Громов молча опустил голову, барабаня пальцами по столу. Чтобы заполнить паузу, Гришин взялся за бутылку, собираясь налить еще по одной, но Громов накрыл стакан ладонью: хватит.

– Выходит, нападений на оккупантов вы не предпринимаете? – спросил он после длительного молчания.

– Мы свою территорию защищаем. Полностью восстановили колхоз, Советскую власть. Есть поселковый Совет, правление колхоза, и готовы жизнь отдать за это.

– А для чего вы восстановили поселковый Совет?

– Как для чего? – удивился Гришин. – Что же ты – против?

Гришин улыбнулся, взглянув на собеседника, делая вид, что он принимает его слова за шутку.

– Представь себе, против, – ответил Громов. – Потому что это похоже на детскую забаву. Может, вы и налоги взимаете с колхозников?

От этого вопроса Гришин весь покраснел, и Громов понял, что попал в самую точку.

– Мы должны бить фашистов и днем и ночью, – уже горячо заговорил Громов. – Искать и преследовать их повсюду, а не ждать, когда они придут и станут под мушку. Что это за тактика?

Гришин сразу изменился в лице.

– Я понимаю, – с иронией начал он, – ты на меня в обиде, товарищ Громов, за то, что тогда не помог я вам. Слыхал, в Козыревке неудачу вы потерпели…

– Нет, отчего же? – прервал его Громов, вдруг вспыхнув. – Как раз бой был удачен. Мы перебили там всех офицеров, немало солдат положили, продукты захватили для отряда. Но уж если вспомнить тот случай, то признаюсь, я был очень удивлен вашим отказом. Теперь-то мне понятно.

– Что тут удивительного? Мы получили данные, что на нас из Суземки собирались напасть.

– Тогда вам следовало поставить нас в известность или другой соседний отряд.

– Думаю, что мы справились бы одни. У нас есть пулеметы, и даже ротный миномет имеем. Мин только нет к нему.

– А если бы не справились? – спросил Громов. – Зачем же подвергать опасности целый отряд? Кстати, где вы пулеметы достали?

– Известно, где добывают оружие партизаны, – неопределенно ответил Гришин.

– А все-таки?

– Да уж достали… – улыбнулся Гришин, уклоняясь от прямого ответа.

Разговор шел натянуто, а Громову не хотелось этого. В глазах Гришина появилась тревога, он все чаще брался за бутылку. Уступая его настойчивости, Громов немного выпил из стакана.

– Сколько у вас бойцов в отряде? – спросил Громов.

Гришин как-то заерзал на стуле, украдкой взглянул на гостя.

– Да ведь это военная тайна, – ответил он, стараясь придать своим словам шутливый тон.

– Я это вот к чему спрашиваю, – серьезно заговорил Громов. – У вас много людей. Они потом должны будут отвечать перед Советской властью, чем занимались в такое тяжелое для страны время. Подумайте об этом. Я с вами говорю начистоту, как коммунист с коммунистом.

Гришин стушевался, неуверенно возразил:

– Это еще можно поспорить, кто из нас прав. Мы вот Советскую власть восстанавливаем в Дятлове, а ты, оказывается, против этого.

– Да пойми ты, наконец, что земля-то наша не сошлась клином на Дятлове. Советскую власть нечего восстанавливать, ее никто не отменял. А нам надо страну очищать от фашистов, бить их всеми силами и средствами.

Громов, однако, считал нецелесообразным обострять отношения с Гришиным. Мысленно он уже упрекал себя, что слишком горячо и откровенно начал разговор. Спокойным тоном сказал:

– Положение командира отряда в тылу врага нелегкое. На нас с вами двойная ответственность. Надо друг друга поддерживать, с. главное, подчинять свою деятельность одной цели: очищать страну от захватчиков, истреблять их. Посмотрите, что делают фашисты с мирным населением. Ведь это звери, а не люди.

В дом сошла Катя. Она остановилась, с удивлением глядя на Громова. Затем смущенно улыбнулась.

– Здравствуйте!

– Это, дочка, командир отряда «За Россию», познакомься, – сказал Гришин.

– А мы уже знакомы с Василием Гордеевичем, – ответила Катя, подавая руку Громову. – В гости к нам приехали?

– Да вот решили с Тарасом навестить ваш отряд, – сказал Громов, стараясь скрыть лукавую улыбку.

Катя потупила глаза и, видимо, сама чувствуя, что краснеет, тотчас ушла в переднюю комнату. А вскоре хлопнула дверь, и Громов увидел в окно, как девушка поспешно сошла с крыльца. Он снова лукаво улыбнулся, прикрыв рот ладонью и старательно разглаживая свои усы…

Под вечер Василий Гордеевич собрался идти к Тарасу, пообещав Гришину прийти ночевать.

У Тараса Громов застал Катю и заводского сторожа Ермила, который жил по соседству. При появлении гостя старик поднялся с табуретки и как человек, знающий службу, ответил на приветствие:

– Здравия желаем, товарищ начальник!

А Катя, смущенная появлением Громова, собралась уходить. Но ей, видимо, не очень хотелось расставаться с Тарасом. Она задержалась у порога.

– Пойдите проводите Катю, – сказал Громов Тарасу, который не решался оставить командира одного.

Лукоян, спавший на полатях, так храпел, что старик Ермил то и дело с улыбкой взглядывал на командира.

От старика Громов узнал подробности дятловского отряда. Оказывается, в поселке живет более двадцати солдат, попавших в окружение. Да и сам Гришин пришел домой из окружения. Рассказал старик и насчет пулеметов. В октябре 1941 года недалеко от поселка батальон нашей пехоты был окружен фашистским полком. С утра до ночи бойцы вели неравный бой с врагами.

– Что тут было! – вспоминал старик. – Все поле покрылось мертвецами. Наших полегло много, а неприятеля и того больше. Нашла, стало быть, коса на камень. Прекратилось сражение, когда стало темно.

Дед Ермил рассказал Громову, как вечером к нему зашел лейтенант. Весь в крови, шинель изорванная. Но держался бодро. Залпом выпив горшок холодного молока, лейтенант попросил старика вывести оставшихся в живых солдат к своим.

– Сурьезный такой пришел, хоть и молодой, по фамилии Попов, – вспоминал старик. – Если бы, говорит, у нас не кончились патроны, всех бы их тут порешили.

Ночью бойцы зарыли в лесу пять станковых пулеметов, и дед Ермил повел их сначала болотами, потом через лес к пойме реки Нерусы. А там они вышли к своим. Только через два дня дед Ермил возвратился домой. Когда Гришин, пришедший из окружения, создал отряд в Дятлове, старик и сообщил ему о пулеметах.

– Смотри у меня, – строго предупредил Ермил Гришина, – береги. Ответ должен держать я за них перед лейтенантом.

– А ведь у меня вот дума какая, – сказал Ермил, просветлев доброй старческой улыбкой. – Непременно должен встретиться с Поповым-то, командиром. Обещал он. Обнял на прощанье меня, поцеловал, да и говорит: «Не моги, говорит, ты, Ермил, сумлеваться. Вскорости фашистам такую бучу устроим, что небо с овчинку покажется». Да еще выругался крепко, не тем будь помянут. Уж больно запомнился мне этот лейтенант. Орел!

В дверь кто-то осторожно постучал. Громов оглянулся и только тут заметил, что они в доме одни с Ермилом. Не только Тарас, но и его мать куда-то вышли. Громов поднялся, толкнул рукой дверь, и в избу вошел человек в поношенной военной шинели, шапке-ушанке и сапогах.

– Извините, если побеспокоил, – вежливо сказал вошедший. Он представился: – Я политрук роты дятловского отряда Брагин.

– Очень рад с вами познакомиться, – сказал Громов. – Садитесь, пожалуйста. Как вы тут поживаете?

– Живем неплохо. Пришел с вами потолковать кое о чем, – ответил политрук и умолк, взглянув на Ермила.

Старик откашлялся, помедлил минутку, потом поднялся.

– Засиделся я у вас, пора и ко дворам, на печку кости греть, – сказал он, прощаясь.

Громов был рад приходу Брагина.

– Я здесь даже считаюсь комиссаром отряда, – начал Брагин, когда из избы вышел старик Ермил. – Но это, пожалуй, формально. Гришин не любит делить власть. И, надо сказать, очень ревнив в этом. Болезненно ревнив.

– Вы сами дятловский? – спросил Громов.

– Нет, я из окружения. В армии был командиром саперного взвода. А тут командую ротой. Хотя, по правде говоря, какая это рота? Всего тринадцать человек. Но уже хорошо то, что она вся состоит из солдат-окруженцев. Гришин, надо отдать ему должное, в свое время собрал этих окруженцев, приютил, накормил. Это были тяжелые для нас дни. Потом Гришин создал отряд.

Слушая, Громов внимательно смотрел на умное, озабоченное лицо Брагина. На лице его не было ни одной морщины, но голова вся седая.

Брагин продолжал!

– Сам по себе Гришин честный человек. И даже храбрый. Я видел его два раза в бою. Но уж очень он ограниченный. Отряд считает чем-то вроде колхоза, а себя, видимо, председателем. Название даже дал отряду «Вперед», как колхоз раньше именовался. До войны он кладовщиком работал тут.

Громов широко улыбнулся, заметив:

– Название хорошее. Только вперед-то у вас не получается.

– Вот в том-то и дело, – согласился Брагин, становясь все более озабоченным. – Гришин упоен своей дятловской славой. Отбили два нападения фашистов, а дальше хоть трава не расти. Сидим всю зиму. Местные люди поддерживают его. Правда, не все. Авторитет Гришина, между прочим, сильно пошатнулся после случая с вашими товарищами, когда они приходили к нам. Очень недовольны были люди, что Гришин отказался тогда идти в бой с вами вместе. Многие даже требовали собрание провести.

Попросив разрешения, Брагин закурил и предложил кисет Громову. В комнате, слабо освещенной коптилкой, было тихо. И только на полатях все еще раздавался могучий храп Лукояна.

– Я пришел к выводу, – начал Брагин, уже волнуясь, – что наше сидение в Дятлове переходит в преступление. Во всяком случае это верно по отношению к нам, военным окруженцам.

Громову нравился политрук. А тот, еще более волнуясь, спросил:

– Можете ли вы принять нашу группу к себе в отряд? За этим я и пришел к вам.

Громов ответил не сразу. Он подошел к столу, спичкой убрал нагар с коптилки, посмотрел на пузырек, много ли там керосина При близившись к Брагину, дружески положил ему руку на плечо и сказал:

– Очень хорошо было бы принять такую группу в отряд. Опытные воины, вооружены. Чего лучше? Но уходить вам от Гришина я не советую. Иначе отряд этот неизбежно распадется. А ведь война только начинается! Уже и теперь партизанское движение принимает огромный размах, но все же это только начало. Поэтому самый факт ликвидации хоть одного отряда немыслим. Так что надо укреплять отряд, делать его боевой единицей.

– Но Гришин…

– Надо с ним повозиться. Ведь вы сами говорите, что он честный человек, не трус.

Брагин задумался. Взглянув на него, Громов сказал:

– Между прочим, в Брянском лесу уже есть головной штаб. Он подчиняет все отряды. Я буду на днях там, поговорю.

Брагин уже прощался с Громовым, когда возвратились Тарас и Катя. Девушка по-прежнему стеснялась Громова, и тот начал шутить с ней, приглашал к себе в отряд.

В сенях послышались шаги. Догадавшись, что пришла мать, Тарас сказал:

– Сейчас будем ужинать, товарищ командир.

– Нет, его ждет папа ужинать, – сказала Катя и обернулась к Громову. – Хотите, я провожу вас?

Она с тревогой глядела на Громова, ожидая, что он ответит.

– Хорошо, Катя, – сказал он, улыбаясь. – Тарас поужинает с Лукояном, а я пойду к вам. Только провожать меня не нужно.

Катя бросила на смущенного Тараса торжествующий взгляд.

Ночью опять подморозило. Утром Громов распрощался с командиром дятловского отряда и вместе с товарищами отправился к себе. За околицей у пулеметов по-прежнему сидел Степка Крысин. Он еще не успел смениться. Увидев Громова с Лукояном, Степка озорно крикнул:

– Кто идет?

Лукоян замедлил шаг и тихо, чтобы не слышал командир, сказал начальнику поста:

– Глуп ты, братец, свыше всякой нормы.

Степка скорчил ему на прощанье рожу.

VI

Подснежники не пахнут. И, несмотря на это, кто бы ни зашел в землянку, где жил Тарас, каждый тянулся к букету, стоявшему на столе в гильзе из-под артиллерийского снаряда. Уж очень необычно было видеть в прокопченной землянке первые цветы весны.

Постепенно все оживало. Снег растаял, и только в лесных оврагах лежал он, мокрый, серый, покрытый еловыми иголками. А по лесу нельзя было шагнуть – грязь непролазная. Но время брало свое. Лес пробуждался к жизни страстной ликующей песней птиц. Тысячи голосов сливались в сплошной звон, и лишь охотники на зорях без труда выделяли из этого звона хрипловатый голос вальдшнепа, низко тянувшего над лесом в поисках подруги…

Но и теперь, в дни бездорожья, партизаны не сидели сложа руки. Отряд «За Россию» готовился к новым предстоящим боям. Разведчики, подрывники, с трудом выбираясь из леса, несли мины к железным дорогам, вражеским складам, подползали к неприятельским штабам.

Однажды часов в десять утра, когда партизаны, разложив костры, сидели у землянок, в лагере появилась Катя. Поодаль от лагеря она бросила взмыленную лошадь и торопливо, почти бегом направилась к часовому.

– Лошадь совсем выбилась из сил, – с досадой сказала она. – Вязнет, останавливается.

Катя спросила, где командир, и прошла к нему в землянку. На пороге у открытой двери сидел разутый комиссар Кошелев и читал книжку. Увидев Катю, он быстро натянул сапоги, поднялся и позвал из землянки Громова.

Катя сообщила, что сегодня на рассвете на Дятлово напал крупный карательный отряд и что там сейчас идет бой. Громов, объявив тревогу, спросил:

– Отец прислал?

– Нет, я сама, – сказала девушка. – Он даже на Брагина накричал, когда тот предложил сообщить вам о нападении.

– Ничего не брать с собой, кроме оружия! – крикнул Громов бойцам.

Через пять минут отряд выступил ив лагеря. Люди были налегке, некоторые даже без головных уборов. Отряд шел форсированным маршем.

– Отставших не ждать, пусть идут по следу!

Эта фраза, не без умысла брошенная комиссаром Кошелевым, словно подстегнула бойцов. Никто не хотел угодить в положение отставшего.

Бросив в лагере лошадь, Катя тоже шагала вместе с отрядом, Рядом с ней шел Тарас, взял у нее карабин и повесил себе на плечо.

Партизаны двигались прямиком и часам к четырем вышли к опушке леса как раз против Дятлова. Была сделана трехминутная передышка, чтобы разобраться в обстановке. Бой шел уже на противоположной окраине поселка.

Каратели обошли Дятлово и ворвались в поселок со стороны леса, чтобы отрезать партизанам путь к отступлению, и теперь теснили дятловцев к чистому полю.

– Мы у них в тылу. Прямо и насядем с этой стороны.

– А не лучше ли нам сделать иначе, – сказал Кошелев. – В трех километрах река Десна, справа – открытый путь к поселку Навля. Оттуда и пришли каратели. Не выдержав нашего удара, они удерут.

Громов понимающе улыбнулся.

Комиссар продолжал:

– Я с первым взводом выйду из леса раньше и вправо, чтобы отрезать им путь.

Отряд бросился к поселку. Вначале бежали молча, но, когда засвистели первые пули врага, раздался голос Громова:

– Вперед, ур-ра-а!

Немцы дрогнули, и дятловцы бросились через свои баррикады в атаку. Громов увидел в их первых рядах крупную фигуру в черной гимнастерке, бегущую с винтовкой наперевес. Это был Гришин. Приостановившись, он бросил гранату, рванулся вперед, и Громов потерял его из виду.

…Около кровати, где лежал раненый Гришин, сидели Громов, Кошелев и политрук Брагин. В комнате – полный беспорядок. Две рамы вышиблены. На полу – разбитые стекла, сломанные герани. Фашисты успели побывать в доме…

Разговор, естественно, шел о прошедшем бое. Кошелев рассказывал:

– Сначала я тоже думал врукопашную со своим взводом. А потом, как хлынули, сомнут, думаю, взвод. Приказал залечь и бить с фланга. Удачно. Ну, а вы как?

– Ребро задела пуля, – сказал Гришин. – Да ведь как обожгла, проклятая!

– Ничего, заживет, – успокоил его Кошелев.

– Дочка, – сказал Гришин. – Ты выйди, пожалуйста. Нам поговорить тут надо по своим делам.

Катя вышла.

– Вот спор-то наш и решился, Василий Гордеевич, – неожиданно начал Гришин. – Даже благодарить тебя стыдно… Ведь если бы не ваш отряд, погибли бы наши дятловцы. Век живи – век учись.

– Да ведь всякое бывает, – сказал Громов. – Поговорим после об этом.

– Тут и рассуждать нечего, – возразил Гришин. – Дураком оказал я себя и чуть отряд не загубил.

– Ты отдыхай, а мы пойдем, – сказал Громов, пожимая Гришину руку. – Поговорить еще будет время.

Командиры распрощались до утра. Громов и Кошелев решили переночевать в Дятлове, чтобы дать отряду отдых.

На ступеньке крыльца сидела Катя. Она плакала.

– Не волнуйся, скоро поправится твой отец, – сказал ей Громов.

Посреди улицы маячила огромная фигура Лукояна. Громов знал, что три дня назад Лукоян ушел в разведку.

– Ты как очутился здесь?

– Еще в полдень услышал бой, – сказал подошедший Лукоян, – но лед ночью прошел, а я остался на том берегу. Мученье! Верст пять пробирался вверх кустарником, нашел худой дощаник и переправился. Да вот опоздал…

Он стоял огорченный и виноватый, этот богатырь, не привыкший опаздывать к бою. Смущенно улыбнувшись, Лукоян сказал:

– А Десна-то, Василий Гордеич, как разлилась! Далеко пошла за межень. Вот теперь у нас дела пойдут по-боевому.

СОЛДАТСКАЯ ЛОЖКА

Партизанский отряд «Отчизна» расположился в сосновом бору. Пропагандист райкома партии Николай Никифоров, ставший теперь политруком роты, пришел в отряд вместе с беременной женой Марией Нестеровной. Ей следовало бы эвакуироваться в тыл, но она не захотела расставаться с мужем.

И вот зимой, чуть ли не накануне нового 1942 года, в глуши Брянских лесов у политрука Никифорова родился сын. Маленькому партизану еще до появления его на свет построили хорошую землянку, из железной бочки соорудили печь, из тонких лоз краснотала сплели красивую люльку, повесили на гибкий вязовый очеп. Малыш зажил припеваючи.

Отряд, сложившийся вначале преимущественно из партийного актива, к весне сильно разросся. В него влились сотни местных жителей. Партизаны предпринимали налеты на фашистские гарнизоны, подрывали склады, минировали дороги. Своей тревожной боевой жизнью жил отряд.

А Вовка (так назвали мальчика) продолжал расти. Кормили его сытно. Об этом, как бы сговорившись, взял на себя заботу весь отряд. Каждый стремился раздобыть что-нибудь пригодное для Вовкиного стола – сахар, крупу, муку, конфеты. За Вовкой была даже закреплена отдельная корова, реквизированная разведчиками у старосты села Козловское.

Бывало, партизаны переживали трудности с продуктами. Им приходилось есть несоленое конское мясо или кашу из ржи, которая, как известно, не разваривается. Но эти трудности не касались Вовки. Отряд счел бы себя опозоренным, если бы ребенок хоть один день испытал нужду в необходимых продуктах. У разведчика Фили Кротова в сумке был специальный карман, застегнутый на две пуговицы, где хранился небольшой запас соли, сахара и пшена – «Вовкино НЗ». И если нужда заставляла отдать этот запас Марии Нестеровне, то Филя немедленно отправлялся в разведку и без «НЗ» не возвращался.

Оберегаемый всем отрядом, Вовка провел d лесу вторую зиму. Весну 1943 года он уже встретил на собственных ногах, обутых в брезентовые сапоги, которые ему сшили в отряде. По примеру взрослых малыш важно прятал свою алюминиевую ложку за голенище сапога, чем приводил весь отряд в восторг.

– Теперь Вовка проживет на подножном корму, – с восхищением шутил разведчик Филя, особенно привязавшийся к мальчику.

Лесной воздух чист и живителен. Маленький партизан рос крепким и не признавал никаких детских болезней. Вздернутый кверху нос его утопал в налитых румянцем щеках, покрытых загаром. Больше всего, конечно, он находился с матерью. Но с наступлением весны мальчик стал гулять по всему лагерю, вооруженный деревянной винтовкой. Так и жил полуторагодовалый партизан, не ведая бед. А беда к нему уже подкрадывалась…

Весной 1943 года перед наступлением на Орловско-Курской дуге гитлеровское командование поставило цель – истребить брянских партизан, обезопасить свои тылы и свободно подбрасывать по железным и шоссейным дорогам войска и боеприпасы к фронту. На леса было брошено пять кадровых фашистских дивизий. Соединения пехоты, артиллерии, танковых частей, взаимодействуя с авиацией, обрушились на партизанский край. Отрядам пришлось вести кровопролитные бои, маневрировать, делать большие переходы. Вместе с отрядом «маневрировал» и Вовка. Огнем сдерживая напор гитлеровцев, партизаны всячески оберегали мальчика и его мать, прятали их в окопах, канавах. Но бои шли круглые сутки, и жизнь ребенка постоянно была в опасности. В одном месте фашисты зажали отряд между болотом и рекой Десной. Отстреливаясь, партизаны пятились по узкой гриве, не имея возможности сдержать напора противника. Положение было безвыходным.

Филя лежал рядом с комиссаром Кожанковым, спокойно стрелял, медленно отползая назад.

– Вот ведь горе какое, – проговорил он тихо, – пропадет мальчонка. И как спасти его?

Комиссар, внезапно осененный какой-то мыслью, обернулся в сторону Фили, затем, подобрав под себя ноги, поднялся во весь рост.

– Товарищи! Вовка в опасности! В атаку! Ура!

Партизаны бросились вперед, противник дрогнул, не выдержав удара, начал отступать, а через несколько минут фашистский батальон был сброшен в Десну и почти полностью уничтожен.

Огневое кольцо, однако, сжималось вокруг партизанского края. Создалась угроза окружения. Командование решило снять все партизанские бригады с рубежей обороны и концентрированным ударом прорвать вражеское кольцо. Операция эта была проведена ночью. А с наступлением рассвета партизаны неожиданно всей силой обрушились на гитлеровцев с тылов. Теперь фашисты заметались, стараясь провести перегруппировку сил и оторваться от преследования.

Когда в результате маневра положение улучшилось, партизаны смогли принимать у себя ночью с Большой земли самолеты, груженные боеприпасами. Обратно на этих машинах отправляли раненых бойцов, детей. Решено было отправить на Большую землю и Вовку.

…Ночь. Вокруг самолета суетятся люди. Мария Нестеровна стоит, дожидаясь очереди, чтобы подать в машину Вовку. Мальчик равнодушно глядит на красные, возбужденные лица незнакомых людей, освещенных неверным светом костра. Он хочет спать… Судорожно прижимая к груди ребенка, мать незаметно утирает слезы о его рубашонку и, стараясь быть как можно спокойнее, говорит:

– Вот сейчас, Вовочка, ты полетишь и я за тобой.

– И я тоже, сынок, – дрогнувшим голосом вторит жене Никифоров.

В это время к машине подошел Филя.

– Прощай, Вова!

Узнав разведчика, мальчик протянул ему руку. Филя крепко поцеловал пухлую ладонь маленького приятеля и серьезно, как взрослому, сказал:

– Увидимся ли, братец, еще раз?

– Давайте ребенка, – крикнул сверху пилот, протянув обе руки. Голос его словно от сна пробудил Марию Нестеровну. Она подняла мальчика, поцеловала его крепко, и Вовка исчез в темном чреве самолета. Стоявшие партизаны увидели, как в последний раз мелькнула алюминиевая ложка, торчащая из голенища сапога маленького партизана. Машина дрогнула и пошла на старт для разбега.

Как окаменевшая, стояла Мария Нестеровна на площадке, провожая взглядом уходящий самолет. Два чувства боролись в ее сердце. Она радовалась, что через несколько часов ее сын будет на Большой земле, в полной безопасности от вражеской пули. Но не последний ли раз видела она его? И в голове матери тотчас рисовалась горькая судьба маленького сироты. И только теперь она вспомнила, что в суматохе забыла положить ребенку в карман записку: чей он, как его зовут…

После разгрома гитлеровцев на Брянском фронте осенью 1943 года партизаны соединились с войсками, и через две недели Брянские леса стали глубоким тылом. Политрук Никифоров был направлен в один из районов Брянской области секретарем райкома партии. Они с женой, конечно, сразу принялись разыскивать сына. Было известно, что самолет сделал тогда посадку в Курске, куда Никифоровы послали первый запрос. Оттуда пришел ответ, что раненых партизан и ребенка в санитарном поезде отправили в Москву.

Во все концы были посланы запросы, и ответы на них приходили неутешительные. Мальчик Вова Никифоров в списках эвакуированных нигде не значился. Тогда отец взял отпуск, это было уже в декабре, и поехал, чтобы по следам разыскивать сына. Он начал свое путешествие с Курска, потом был в Москве, посещал детские дома и эвакопункты. В одном из них он напал на след. По журналу эвакопункта значилось, что партия детей, вывезенных из Курской области, отправлена в Челябинск. Никифоров решил поехать туда.

В Челябинске он зашел в обком партии. Его устроили в гостинице, снабдили обеденными талонами. В школьном отделе обкома дали все адреса детских домов.

Два дня отец ходил по городу, и все безрезультатно.

Усталым и разбитым возвращался он в гостиницу вечером, не раздеваясь, падал на кровать и долго лежал с открытыми глазами, забывая сходить в столовую. В записной книжке осталось три детских дома, в которых он не успел побывать. Это сокращение адресов пугало Никифорова: куда идти потом? Ведь могло быть и так, что ребенка кто-нибудь взял на воспитание, даже усыновил его. И, может быть, живет теперь где-то поблизости маленький партизан под чужой фамилией…

На следующий день утром Никифоров опять отправился на поиски. На этот раз адрес привел его на окраину Челябинска, в рабочий поселок. Никифоров остановился перед двухэтажным домом, обнесенным решетчатой изгородью из свежего теса. С волнением и тревогой прошел он к директору.

Пожилая полная женщина с седыми прядями волос внимательно выслушала его. Она пригласила воспитательниц, в присутствии которых Никифоров еще раз повторил приметы сына. Женщины начали перебирать в памяти ребятишек, вслух называя одного по имени, другого по фамилии.

– Вовкой зовут, – напомнил Никифоров.

– Да у нас их двенадцать, Вовок-то, – улыбнувшись, сказала директор.

– А нельзя ли на них взглянуть?

– На прогулку ушли, скоро вернутся.

Директор достала из стола список детей. Начали смотреть, кто откуда приехал. Вовки были из Ленинграда, Ростова, из Сталинградской области.

– Из Брянска нет ни одного, – грустно сказала женщина, оторвавшись от бумаг.

– А из Курска? – робко спросил Никифоров.

Директор еще раз просмотрела список.

– Из курских… одна девочка.

Женщины умолкли, не решаясь взглянуть на гостя, словно виноватые чем-то перед ним.

– Не Костриков ли это, Мария Георгиевна? – проговорила наконец одна из воспитательниц, обращаясь к директору.

– Тот ведь из Москвы, вряд ли…

– Фамилия-то… Никифоров, – тихо напомнил отец.

– Видите ли, – сказала женщина, – осенью к нам привезли мальчика из Москвы. Ребенок знал только свое имя. Мы и записали его Костриковым. Постойте… – задумалась женщина, – помнится, он что-то говорил, что его мама в лесу.

Искра надежды снова вспыхнула в душе Никифорова.

– Вашему мальчику два года? – спросила директор. – А Кострикову, пожалуй, около трех будет. Впрочем, может быть, и два с половиной… Потом, вы говорите, у него белая головка, а у этого темная… Принесите-ка вещички Володи Кострикова, – обратилась сна к сотруднице.

– Мы, знаете ли, – пояснила Мария Георгиевна, – когда к нам привозят ребят, одеваем их в новое. А старую одежонку сохраняем. Может, думаем, по вещам кто узнает ребенка. Время-то какое? Война! Родители считают детей погибшими, а они вдруг оказываются живы. Мучаются, бедные, ищут своих детей. Много таких случаев. А ребенок через год так изменится, что и узнать нельзя.

Женщина принесла холщовый мешочек, зашитый нитками. Она распорола шов и достала бумажный клетчатый платок. Никифоров видел этот плеток впервые, и сердце его сжалось от тоски и боли. Вспыхнувшая надежда погасла.

Но вот женщина извлекла из мешка противогазную сумку и вытряхнула из нее сапоги… брезентовые. Побледневший отец поднял обувь и молча приник губами к сапогу. Из сапога что-то выпало, глухо звякнув о паркетный пол. То была алюминиевая ложка, солдатская ложка маленького партизана.