Текст книги "Командир Т-34. На танке до Победы"

Автор книги: Николай Борисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Сердца моего боль

На войне без потерь не обойтись, и к ним быстро привыкаешь. Но человеческая психика так устроена, что она словно включает режим блокировки эмоций, иначе бы люди просто сходили с ума от каждодневных смертей вокруг себя. И все же смерть некоторых сослуживцев особенно сильно выбивала меня из колеи. Один раз я даже заплакал. Признаюсь, было такое… Хоть я и не очень стойкий в смысле слез. Иногда по пустяку меня что-то перехватывает и становится тяжело, но в войну такое случилось всего один раз.

Когда я еще взводным был, у нас погиб зампотех роты Петр Белов. Причем я совсем немного с ним служил и не так чтобы уж близко дружил, но так я его смерть воспринял болезненно, что даже всплакнул. Очень уж душевный парень, правда дружил с водочкой. Бывало смотришь, он уже веселый. Спрашиваю: «Петя, уже?» Но он все время показывал рукой – все в порядке! Причем всегда левой: «Правая – гайки заворачивать, а левая придерживать!» Но такой надежный человек, такой беспокойный, что даже не представляю, когда он отдыхал.

Иногда встречаю его небритым, чувствую, что и не спал совсем, чего-то там ремонтировал и тащит за спиной тяжелый мешок. Спрашиваю:

– Петя, что ты там тащишь-то?

– Стартер!

– Да на фиг тебе он нужен?

– Тебе-то вроде и на фиг, а мне вот так вот нужен! Вон на одной машине стартер отказал, так что про запас пригодится!

Только колонна встала, он сейчас же бежит работать с механиками. Чуть свободное время, он уже занятия проводит, что нового появилось. Или кто-то чего-то запорол, он сразу с механиками проводит разбор. А погиб он так.

Взяли мы какую-то деревушку, а дальше задачи нет. Обстановка несложная, но вскоре появились четыре «мессершмитта» и взялись за наши танки. Правда, на этот раз меня не беспокоили, а вот в машину взводного один из них как вцепился и, пока не сбросил на него все, не успокоился. И одна из бомб шандарахнула в метре от танка. Три катка вылетело, гусеница разлетелась, и даже на корпусе два сварных шва треснули. А весь экипаж тяжело контужен. Рты открыты, кровь из ушей течет. Ничего не слышат, кричат отдельные слова…

Мы вскоре пошли дальше, а Белову поставили задачу как можно быстрее восстановить этот танк и догнать нашу колонну. Проходит двое или трое суток, и нам приходит весточка, что Белов погиб. Мы все сникли, а что там, как, неизвестно. Но вскоре проясняется.

Танк отремонтировали, но экипажа нет, и он сам сел за механика и погнал догонять нас. Ну и где-то там, оказывается, попался участок, который простреливался немцами с флангов. Мы же в прорыв пошли, а немцы кое-где еще оставались. И на таком участке в поле он попал под обстрел. Болванка влетела прямо в открытый люк – голова оторвана, тело наполовину рассекло… В мешке его останки нам привезли, и вот тут я всплакнул.

Вот только даже не знаю, откуда он родом был. Постарше меня, может, и из кадровых еще. Но у технарей же особого роста не было, и многие настоящие зампотехи всю войну провоевали в ротах.

Погибших условно, конечно, хоронили похоронные команды. Правда, я их ни разу не видел, но мы знали, что они есть. В полку и бригаде они нештатные, а в дивизии или корпусе уже были штатные. Но когда они там подойдут и как разберутся, только бог знает. А сами мы редко хоронили. Мне, например, считаные разы довелось хоронить товарищей. Запомнились лишь отдельные случаи.

Как хоронили Белова на окраине какого-то села в Винницкой области. В Карпатах похоронили лейтенанта Петренко, обложив могилу булыжниками. Принимал участие в торжественных похоронах сержанта Назарова – известного героя бригады, полного кавалера ордена «Славы», который подорвался на мине. Его хоронили на площади городка Мельник в Чехословакии 10 мая 1945 года. А последних семь однополчан мы оставили навечно в городке Судовая Вишня Львовской области. Они погибли от рук бандеровцев в июле и августе 45-го, перед самой отправкой бригады к постоянному месту дислокации в Наро-Фоминск.

А в боях хоронили впопыхах, на скорую руку. Помню, когда у меня погиб заряжающий, так даже не оставили там ничего, потому что получили новую задачу. Только на бумажке передал в штаб, где, чего и как.

И погиб ведь как. Тоже случай. В деревушке, где мы недолго стояли, вроде все тихо, а потом вдруг внезапный пятиминутный артналет. Тогда много людей погибло, и он в том числе. Мне повезло, я в это время находился в танке, а он добежать не успел…

Но вот с чем я до сих пор смириться не могу, так это с таким количеством без вести пропавших. Вы сейчас любую «Книгу памяти» откройте, так там половина числится пропавшими без вести. Ну, куда это годится?! И как это воспринимается людьми? Одно дело погиб, а так вроде под каким-то вопросом. Чуть ли не подозреваемый. А вдруг он после плена против нас воевал? У меня тут, в Воронеже, есть друг, Морковец Виктор Иванович, так мы с ним до самых верхов хотим дойти. Достучаться до властей, чтобы наконец уже было принято принципиальное решение, чтобы всех пропавших без вести официально признать погибшими в боях за Отечество. Хотя на самом деле вопрос, конечно, очень сложный. Но сколько же пропало людей, это просто немыслимо.

Помню, как-то в 70-х годах поехали на рыбалку на самый север Горьковской области. И хозяйка, у которой мы остановились, рассказывает: «После войны получили письмо, что сын из Германии выезжает домой. И все, пропал. Ни слуху ни духу.» И вот бабка плакала, а мы и не знаем, что сказать. С другом взяли его данные, послали запросы и, в конце концов, получили ответ – «пропал без вести в сентябре или октябре 45-го.» Передали той женщине, но не думаю, что ей стало легче.

Но что страшнее всего, данные о многих людях утеряны из-за нашей же неорганизованности и безответственности. Я ведь вам уже рассказывал, что весь наш выпуск, около 500 свежеиспеченных офицеров, выпустили из училища и направили на фронт без удостоверений личности. Якобы не было бланков. А сколько отправили без документов солдат? Неизвестно…

Пропало и у нас несколько человек без вести. Еще до моего появления в 14-й бригаде, в декабре 43-го во время тяжелого встречного боя пропал командир 3-го батальона Герой Советского Союза капитан Бармин. Про него так и думали, что погиб, но точно ничего не знали[10]10
  Бармин Илья Елизарович (1916–1943) – советский танковый ас. В двух боях под Москвой 16 и 25 ноября 1941 года его экипаж уничтожил 19 танков противника и 7 противотанковых орудий, за что младший политрук Бармин был удостоен звания Героя Советского Союза. 10 декабря 1943 года в ходе боев южнее городка Малин Житомирской области гвардии капитан Бармин пропал без вести, и долгое время судьба его оставалась неизвестной. И уже только в 2001 году его останки были обнаружены на месте последнего боя, и с воинскими почестями герой был похоронен на Военном кладбище Воронежа – ru.wikipedia.org


[Закрыть].

А уже при мне в Карпатах в октябре 44-го сгинул сержант Новицкий. Послали его ночью за водичкой, он пошел и не вернулся. Что произошло, так и осталось неизвестно. Могли его и разведчики хапнуть, мог ли он и сам податься к ним, или же что-то еще случилось, трудно сказать. Но это произошло, считай на моих глазах. А будучи на отдыхе в Германии, мы недосчитались в своих рядах лейтенанта Захарова. Тоже совсем непонятно, что случилось.

Опасности со всех сторон

В разных книгах мне доводилось читать, что много танков мы потеряли от действий немецкой авиации. Чаще всего в пример приводится знаменитый летчик-штурмовик Рудель, на счету которого, по немецким данным, свыше 500 наших танков. Но сколько бы я ни общался с бывшими танкистами, все вспоминали, что потерь от авиации почти не было. Вот и у нас потери от немецкой авиации были минимальные. Мне, например, лично не доводилось видеть, чтобы случилось прямое попадание в танк. Правда, однажды бомба разорвалась прямо рядом с танком. Гусеницу разбило, три опорных катка вылетело, даже разошлись несколько швов, а весь экипаж был тяжело контужен и вышел из строя. А чтобы танк вышел из строя после обстрела с самолета, такого не было совсем! Я такого не видел и даже не слышал. Но я отлично помню, как впервые побывал под настоящей бомбежкой.

Еще в начале февраля 44-го, находясь в обороне у поселка Липовец, возникла необходимость подобрать для взвода место для запасных позиций. В это время группа пикирующих «юнкерсов» пролетала стороной, но через несколько минут они уже с тыла оказались над поселком. Добежать до танка я не успевал и укрылся в ближайшем неглубоком окопчике. Но когда раздались первые разрывы, подсознательно оценил, что укрытие мое крайне ненадежное. Ползком добрался до ближайшего сарайчика, но и это укрытие показалось мне ненадежным. А самолеты во время пикирования издавали грозные раздирающие звуки, очень воздействующие на человеческую психику. Появилась нервозность. На корточках выбрался из сарайчика, но разрывы были слышны кругом. Неподалеку находилась соломенная копна, и я решил укрыться в ней. Пробарахтался в этой соломе, пока не выдохся физически. Но почувствовал, голова и тело укрыты. Когда же совсем рядом раздался взрыв бомбы, на мгновение отключилось сознание. Затем послышались какие-то удары о мерзлый грунт и, наконец, воцарилась тишина.

Вылез из соломенного укрытия, отряхнулся, и медленно пошел к танку. Иду и вижу, что кругом земля перемешалась со снегом и соломой. Недалеко виднелась большая воронка, а сарайчик, в котором я поначалу спрятался, оказался разрушенным и без крыши. Вот после этого случая появление вражеских самолетов я стал воспринимать с опаской. И для себя окончательно укрепился в убеждении – при любой бомбежке находиться в танке. Но буквально через несколько дней попал в очередной переплет, связанный с авиацией.

Мы занимали оборону в крупном населенном пункте, разделенном оврагом и ручьем на две части. По одну сторону немцы, по другую мы. В полночь последовала команда – срочно прибыть в штаб батальона. Зашел за соседом – лейтенантом Валей Тышкевичем. Негромко переговариваясь, идем по улице. Кругом бело от снега, небольшой морозец, и совсем непривычная для передовой тишина. И вдруг слышу необычное шуршание со свистом. Мелькнула мысль – летит снаряд. Упал, а Валя что-то замешкался. И сразу же раздался страшный взрыв. Выйдя из какого-то забытья, почувствовал удары земляных падающих комьев на себе.

Встаю, осмотрелся, а поблизости большая воронка и около нее Валя неподвижно лежит… Попытался оказать ему помощь, но из-за боли в ногах он встать не смог. С трудом взвалил его на спину и побрел к штабу батальона. По дороге Валентин стонал, а затем начал ругаться. Но все-таки донес его, передал фельдшеру батальона и попрощался. А в штабе сообщил о случившемся. Стали думать, что же это могло быть, и сошлись на том, что бомбу ошибочно сбросил свой ночной бомбардировщик По-2 по прозвищу «кукурузник». Так что в боевой обстановке чего только не случается, и от своих можно пострадать. Но коль уж зашел разговор про авиацию, расскажу еще такой случай.

В 20-х числах января 45-го на подходе к Катовице мы трое суток шли в передовом отряде. И вот утро ясное, солнечное, кругом бело все, снега 25–30 сантиметров. Шли колонной, впереди дозор. А немец отступал довольно-таки быстро. И вдруг появляются два немецких истребителя. Нас было семь танков, и как раньше и отрабатывали на этот случай, если местность открытая, сразу расходимся в разные стороны. Разошлись, но один истребитель увязался почему-то именно за мной. А если он пошел, то по всем канонам будет идти до конца.

Конечно, я подавал команды механику, чтобы уходить из-под обстрела за счет маневра, но чувствовал, что он попадал. И вдруг у меня возникла мысль: а для чего, спрашивается, нам выдали дымовые шашки и гранаты? И решил попробовать.

Командую заряжающему: «Подай дымовую гранату!» Люк открываю, механику сказал малость притормозить, гранатку запалил и аккуратненько пустил ее по башне, чтобы она на крыло упала. И получилось удачно. Через пять секунд дыму будь здоров. Механик маневрирует, дымище идет и идет, а я уже и вторую подбросил. Немец еще раз на вираж зашел, малость пострелял и улетел. Второй заходит, видит, что тут кругом дымина, и тоже ушел. Ну, вот он меня и записал, наверное, что танк подбит.

А когда мы потом вышли на переформировку, ротный готовил какую-то справку по боевому опыту, и в ней упомянул, что Борисов применил дымовые гранаты. Другие офицеры себе на ус намотали. Но к концу войны самолетов противника стало встречаться меньше и встречи происходили реже. Превосходство нашей авиации стало очевидным.

Но основные потери мы, конечно же, несли от танков, самоходок и пушек. Что из них опаснее? Да и те и другие были для нас наипервейшими целями. Противотанковые пушки у них тоже были отличные, и хорошие снарядики к ним… Их мы тоже побаивались. Уж если ее обнаружили, то будем бить, пока не уничтожим. Но танки и самоходки, конечно, опаснее всего. Когда на территории Германии побольше стало попадаться брошенных танков, то я в них несколько раз лазил. Любопытство разбирало. И что скажу.

Внутренне обустройство и оборудование сделано более качественно, чем у нас. Более приспособлено для людей, это надо признать. Хорошо покрашено белой краской, и все выглядит достойно. А у нас те же сиденья взять – горе одно. У них все закругленное, а у нас одни углы. За что зацепился в суматохе, порвал. И механизмы пробовал. По физическим усилиям поддается значительно легче, чем у нас. Башня вращается почти без усилий, а следовательно, это влияет и на скорость. Инструмент посмотрел. Однажды лопату их прихватил, и она у нас долго пробыла. Когда копали, то ее давали мне. Она и полегче, и прочнее. Наши постоянно приходилось точить, а эту если уж раз наточил, то надолго хватало. Совсем другое качество металла.

Но главное, чем я интересовался, – прицел. Все остальное, это ладно, а вот качество прицела. Во-первых, увеличение. У нас 3-кратное, а у них 7-кратное, это же существенная разница! Разных делений значительно больше, чем у нас. Командирский приборчик – тоже увеличение в 2,5 раза лучше, чем у нас.

Еще, конечно, фаустпатроны. Если действовать в городе или в лесу, да еще ночью, то это самое страшное оружие. Правда, у нас в батальоне потери от них были совсем небольшие, но когда в конце войны их много развелось, то мы уже понимали, что с пехотой так просто сближаться нельзя. Я хорошо изучил фаустпатрон, знал, если вломит, то наверняка… Мне запомнилось, как мы с ними в первый раз столкнулись.

Когда в январе 45-го пошли в наступление, то через несколько дней вышли к городку Мехув. С помощью пехоты ночью очистили улицы от немцев и заняли оборону. Наконец после нескольких бессонных ночей представилась возможность отдохнуть в тепле. В какую-то хату набилось много солдат и офицеров, а нам с Сергеем Васильевичем досталось место в углу у входной двери. Заснули, конечно, в одно мгновение. И вдруг сквозь сон слышу щелчок, напомнивший что-то знакомое. На мгновение успел только обхватить руками голову.

Раздался взрыв, послышались крики о помощи, началась паника, и мы с Сергеем выскочили из хаты в числе первых. Стали разбираться, и выяснилось, что у одного из бойцов в кармане шинели рванула ручная граната. Три человека погибли и несколько было ранено, в том числе и хозяйка хаты. Взрывом выбило стекла и разворотило печку, мы же отделались лишь испугом.

Но, возвратившись в танк, уснуть больше не смогли. Решили навестить свои экипажи и рассказать о случившемся. Одновременно проверили у всех снаряжение гранат.

А с рассветом автоматчики обнаружили несколько немцев. В это время во взвод прибыл с проверкой зампотех роты. Он оказался пьяным и сразу же принялся командовать. Солидно поругались… Наконец он взял себе автоматчиков и с пистолетом в руке отправился преследовать противника.

Но вскоре в траншее раздался взрыв, в какое-то мгновение на башне ближайшего танка появился огненный шар. В замешательстве я подбежал к машине, вызвал экипаж, но все оказались живы. Значит, все в порядке. А зампотех в это время с криками и руганью приблизился к дзоту, туда бросили несколько гранат, постреляли и возвратились.

С командиром экипажа осмотрели танк, и в верхней части башни обнаружили отверстие. Оно выглядело в виде воронки, снаружи диаметром в пять сантиметров, а внутри проходил палец. Но особых повреждений в машине не было и просто забили в отверстие деревянную пробку. Зато при осмотре траншеи обнаружили какую-то металлическую трубу с прицелом. В это время зампотех вернулся, пьяная дурь у него уже прошла, и я ему эту трубу передал и попросил обо всем доложить ротному.

А после освобождения Кракова, во время короткой передышки, начальник боепитания батальона лейтенант Рычагов ознакомил офицеров с новым немецким оружием – ручным реактивным противотанковым ружьем одноразового действия под названием «панцерфауст» и «панцертодт». Рассказал об устройстве, что два вида гранат с расстояния 30–50 метров пробивают броню в 140 и 200 миллиметров. Даже сделал два показательных выстрела по сгоревшему немецкому танку. Потом предложил и нам попробовать, в том числе один выстрел сделал и я. Помню, эффект на меня это произвело просто ошеломляющий.

Но наибольшая опасность возникла, когда мы вошли на территорию Германии. Там фашисты начали создавать уже целые подразделения, вооруженные фаустпатронами. Они вели огонь на поражение из подвалов, окон и чердаков, поэтому возникла постоянная необходимость иметь на танках автоматчиков. Взаимодействие между ними и экипажем было отработано по нескольким вариантам. В первую очередь они уничтожали фашистов, вооруженных фаустпатронами, и до окончания войны в нашей роте потерь в танках от этого оружия не было.

Видел отдельные машины и с наваром брони, и с сеткой, но у нас в бригаде эти методы широкого распространения не получили.

А в апреле, находясь на переформировании в районе Нейхаммер, я уже отлично изучил фаустпатрон и как следует попрактиковался в стрельбе. Мало того, в последующих боях мы на броне всегда держали запас из двух-трех фаустпатронов, которые активно использовали при разрушении кирпичных стен, когда нужно было сделать проход на другую улицу.

А кроме фаустпатрончиков я возил на броне завернутую в одеяло немецкую снайперскую винтовку. Потому что до этого произошел такой эпизод.

Утюжили как-то траншею, работали с поворотом, чтобы гусеницами засыпать ее. А возраст-то молодецкий, я увидел, что немцы бегут, эмоции захлестнули, и высунулся из люка. Вроде как лихачество. И на продолжительном участке вижу, бежит один по траншее. Выхватил пистолет, первый выстрел – не попал. А второго выстрела не последовало… Я туда-сюда, магазин, бесполезно. Потом уже разобрался.

Оказывается, зимнюю смазку я не удалил, она застыла, и патроны не подаются. Поэтому после этого случая я сделал для себя определенные выводы. Всегда держал в магазине уже не восемь патронов, а семь, а то и шесть, чтобы пружина всегда была немного разжата. И так поступал до самого конца моей службы. Всегда один-два патрона вынимал и в карман прятал. А кроме того, решил найти себе и более мощное оружие. И когда в Германии мне подвернулась снайперская винтовочка, я ее с радостью взял, и иногда, когда обстановочка позволяла, пристраивался на башне и стрелял. Хлоп, и сразу вижу результат… Немного, но несколько немцев я так прикончил. Так что я не только танки подбивал.

Боевой счет

Сколько всего немцев на моем счету – не скажу. По технике последняя цифра была десять, но это только танки и самоходные орудия. А этих автомобилей, повозок, это все особенно к концу войны даже не считали. Попытался недавно вспомнить подбитые мною танки и не смог. Все в тумане уже, давно забыл ось. Я и цифру-то запомнил, потому что делал доклад начальству. Но все же попытаюсь.

Самый первый я подбил в том бою с двумя самоходками, о котором уже писал. Я четко видел, что ближний из танков мне удалось подбить. И это точно я попал, потому что больше по нему никто не стрелял.

Потом два танка удалось подбить на «особом задании». Тут уж точно все и без всяких сомнений. В упор же фактически их расстреляли.

Дальше. В Интернете внук нашел наградные листы на меня, и в одном из них сказано, что за два дня мой экипаж уничтожил танк, две самоходки, одно орудие, а я ничего этого уже не помню. Вернее, смутно помню, что в те дни уничтожил один танк. Там, в районе Липовца, кутерьма была продолжительная, и мы там находились в поселке в пределах недели. Меняли позиции, запасные окопы копали. Накопались там будь здоров. Уже на глаз определяли, чтобы впритирочку и не копать лишние метры.

И вот там днем параллельно нам по дороге проходил немецкий транспорт. Расстояние, правда, было большое, больше двух километров, наверное. Но мы все равно стреляли. А по автомобилям стрелять, там четко видно, что попадание есть. Сразу факел горит…

Но там проходили и небольшие танковые колонны, и по ним мы тоже пытались стрелять. И насколько мне помнится, там я тоже один танк подбил. Расстояние хоть и солидное, но они шли параллельно нам и подставляли свои борта, а это самый лучший вариант для стрельбы. Насколько я помню, он уже загорелся, а я еще несколько выстрелов сделал по нему из жадности. А вот самоходки совсем не помню. Но раз написано, значит, точно было. Я в жизни ничего чужого не брал, да и никто бы из командиров ничего придумывать не стал.

Потом в районе Чорткова в 20-х числах марта 44-го мой экипаж подбил «пантеру». Их три штуки шло, а мы стреляли всей ротой. В конце концов, прикончили их, но кто там попал, конечно, невозможно установить. Но, по моим ощущениям, мы точно попали.

А когда в апреле 44-го вышли к границе в районе Гусятина, то там мы подзадержались, потому как не смогли с ходу преодолеть Прут. На берегу заняли оборону, подошли саперы, и только в ночь они начали наводить переправу. Ну а мы с пехотой поддерживали их, постреливали постоянно. Вот там, насколько мне запомнилось, тоже один танк подбили. И в 14-й бригаде набралось несколько.

Командир взвода средних танков 3-го танкового батальона 40-й гвардейской танковой бригады гв. мл. лейтенант Борисов Н.Н. был награжден орденом Красной Звезды: «В боях с немецкими оккупантами тов. Борисов проявил мужество и отвагу. 13.01.44, ведя бой у д. Воловодовка, огнем своего танка уничтожил два станковых пулемета и 12 автоматчиков. 14.01.44 в бою у д. Поповка уничтожил полевое самоходное орудие противника. 15.01.44 в бою у д. Иванец уничтожил один танк, самоходную пушку и противотанковое орудие с расчетом. В боях действовал смело и решительно. Способствовал отражению контратак превосходящих сил противника».

Когда в январе 45-го в районе деревни Забежув перерезали дорогу на Краков, тоже группой стреляли, и, кто там подбил, точно неизвестно. Но, по моим ощущениям, мы там один танк подбили. А может, и кто-то другой.

Командир танкового взвода 2-й роты 1-го танкового батальона 14-й гвардейской танковой бригады гв. мл. лейтенант Борисов Н.Н. был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени: «За время боевых действий батальона в период с 13-го по 21.01.45, действуя по тылам противника от с. Квасув до г. Краков, показывал образцы мужества и отваги. Будучи в разведдозорах, смелыми и решительными действиями обеспечивал успешное продвижение батальона. 16.01.45, находясь со взводом в заслоне в районе д. Орлув, подавил огнем 7 дотов и дзотов противника, 2 орудия и уничтожил до 30 гитлеровцев. 17.01.45, будучи в разведдозоре в районе Первша-Солошово, действовал исключительно решительно, в результате чего немцы, ошеломленные стремительным натиском побежали в панике, побросав при этом огневые точки. При этом гв. младший лейтенант Борисов уничтожил 2 орудия, 16 автомашин, 5 фаустпатронов, 4 ручных пулемета и свыше 40 солдат и офицеров противника. Лично взял в плен 5 солдат противника»

Потом в первых числах февраля 45-го, когда только захватили плацдарм и нас бросили на его усиление. Но, поскольку немцы все населенные пункты превратили в опорные, тут мы уже штурмовали их вместе с пехотой. И насколько мне помнится, там вроде тоже один подбили. И запомнился эпизод в 20-х числах февраля 45-го, когда мы принимали участие в окружении Бреслау.

Всю ночь шел крупный сырой снег, а наша рота двигалась по целине. Лишь изредка останавливались, чтобы сориентироваться на местности. Помню, в радиоэфире постоянно появлялось начальство, подгоняло нас, и частенько приходилось выслушивать нелестные слова о себе. Наконец, на рассвете вдали показались окраины большого города. Быстро нашли огневые позиции и замаскировались в небольшой сосновой роще. Вдруг неожиданно появился бронетранспортер с разведчиками во главе с начальником разведки майором Казариновым.

К нашему удивлению, оказалось, что всего в 700 метрах перед нами проходит передний край противника. С рассветом разведка попыталась пройти, но немцы уже сели в оборону хорошо, и просочиться в город разведчикам не удалось. Они нас предупредили: «Просто так в город уже не попадешь!»

Стали наблюдать, а через командирский перископ хорошо видно, как отдельные немецкие солдаты перебегают с места на место и даже как выглядывают из-за бруствера. А потом вдруг заметили среди окопов и несколько танков и самоходок. Смотрю, а у ближайшего, который находился в моем секторе, видна не только башня, но и часть корпуса. Видно не успели полностью зарыть. Спросил у ротного: «Можно, попытаюсь?» Сергей Васильевич разрешение дал.

Расстояние было большое, но как-то удачно получилось. Может, и под корпус попало, в самый обрез, потому что от попадания в башню он сразу бы не загорелся. А тут сразу вспыхнул, значит, все-таки в корпус попадание.

Первый выстрел я промахнулся. Второй выстрел уже от него последовал – тоже промах. Но после моего второго выстрела – факел! С веселым бодрым духом докладываю ротному. Он отвечает: «Все вижу! Записываю на твой счет». И спрашивает: «А сколько у тебя всего на счету?» – «Если в вашей бригаде, так третий или четвертый. А еще были в 40-й бригаде».

Но что нас сразу насторожило, что соседние немецкие танки почему-то не стреляли. Вообще вокруг стояла такая тишина, которая на фронте всегда только настораживает. Немцы молчат – значит, что-то замышляют. Ладно, мы тоже не подаем никаких признаков. Так прошел целый день.

Но ближе к вечеру нервное напряжение усилилось. Наконец, по радио послышалась команда ротного: «Огонь открываем залпом по моей команде!» Глянул в прибор, а там на горизонте девять немецких танков, стреляющих на ходу. Когда они поравнялись с окопами, из них выскочила пехота и устремилась в атаку на нас. Последовала команда: «Залпом – огонь!»

После первого же залпа один танк горит, второй остановился. После второго еще два. После третьего – еще один горит. Тут пехота залегла, а оставшиеся танки стали отходить. Снова воцарилась тишина. Только где-то вдали в городской черте что-то громыхало и светилось в наступившей темноте. Но ночью нашу рощу заполнила пехота, а нам последовала команда выйти в район сбора.

А последние два были уже в Германии. После форсирования Нейсе взяли направление на Берлин, но, находясь всего в 50 километрах южнее него, вдруг получаем приказ «Срочно совершить марш на юг Германии и сосредоточиться в районе города Гойнерсверде». Штурм Берлина так и остался мечтой…

А там, прибыв в указанный район, в течение недели мы отражали контратаки окруженной немецкой группировки, пока не принудили ее к сдаче в плен. Вот в этих боях мой экипаж подбил еще два танка, доведя счет до десяти. Если посчитать все, что я сейчас вспомнил, даже больше десяти выходит, но я запомнил последнюю цифру, которую докладывал начальству.

Если же, в общем, говорить про то, как велся боевой счет, то скажу откровенно, мы не немцы. Как уже потом я узнал, у них велись персональные карточки, куда записывали все успехи. Ясно, что там особо не сбрешешь. А у нас учетных данных как таковых не было. Как говорится, на совесть. Для себя я счет, конечно, вел, но настоящего учета фактически не велось. Только если сам командир вдруг увидел, тут конечно. Хорошо, в моем случае многие старшие начальники, в основном ротный командир, тому были свидетелями. А так нам засчитывали далеко не все, что мы докладывали.

Вот предположим, те два танка на «особом задании» нам не записали. Командир же не поверит. Он выслушал: «Молодцы, ребята! Но можно было бы и больше…» Но больше мы не успели. А если бы успели, то, может, и нас уже не было. Так что посмеялись, но официально эти два танка мне не засчитали. Но все-таки начштаба записывал себе, ведь когда заполняешь наградные, нужно писать не то, что в голову взбредет, а конкретно, что было на самом деле.

И в штабе корпуса велся подсчет. Кто его вел, не знаю, но у нас был свой чемпион, называли его. Если не ошибаюсь, какой-то лейтенант, который в одном бою хлопнул штук семь, а всего у него счет к 30 подходил. Таких снайперов-одиночек начальники, конечно, знали. Но обычный танкист живет недолго, и потом все это забывалось. Хорошо, если где-то записали, но в целом по армии у нас с этим делом неразбериха была. Поэтому сейчас и не могут установить, кто сколько танков подбил. Только и установили, что Лавриненко[11]11
  Лавриненко Дмитрий Федорович (1914–1941) – самый результативный танкист Красной Армии за весь период Великой Отечественной войны. По неподтвержденным данным, в 28 боях его экипаж уничтожил 52 немецких танка. – Прим. лит. ред.


[Закрыть] больше всех маханул. Почему сейчас и началась эта чехарда с цифрами.

Я вот недавно читал воспоминания одного, так он пишет, что у него на счету 36 танков, причем много «пантер» и «тигров». Но это же не мужикам в колхозе рассказывать… Мы и тех и тех побаивались. Или вот прочитал интервью с Ионой Дегеном, и в нем он упоминает про бой, в котором три его танка маханули 18 «пантер». Ну, не знаю. Чтобы «пантеру» подбить, это я вам скажу. Сколько я охотился и стрелял, знаю, что это такое. А даже если ты ее хлопнешь, то его друг с соседней тебя самого хлопнет. Хотя с другой стороны, чего только на войне не случалось.

За все время на фронте последствия своей стрельбы я видел всего однажды. Где-то так получилось, что через овраг от нас шла немецкая колонна. А уже не я стрелял, наводчик, и он один снаряд как хватанул в середину колонны, многонько там осталось. И когда мы прошли через овраг и двинулись по этой дороге, то убедились, сколько их там лежало. Правда, однажды я попал в такой переплет, ну чистое побоище.

В 20-х числах марта 44-го наша бригада вошла в прорыв и начала преследовать отходящего противника. Но погода стояла слякотная, и по бездорожью машины иногда перегревались и выходили из строя ввиду различных неисправностей. И во время ночной атаки на моем танке полетела бортовая передача. Короче говоря, подшипник полетел, за ним зубья. Ремонтники появились на вторые сутки, тягачом отбуксировали нас на СПАМ (сборный пункт аварийных машин). В течение ночи машину отремонтировали, но еще в ночь поднялась страшенная вьюга, и повалил такой крупный сырой снег, да еще с ветерком, что и на метр вперед ничего не видно. С утра эта пурга еще побушевала, но к обеду вроде успокоилась.

Двинулись догонять своих, а на дорогах настоящий кошмар. Все встало! Только гусеничная техника и повозки еще кое-как продвигались, а все автомобили стояли совсем без движения. Но мимо колонны пойдешь, так непременно какой-то командир выскочит с пистолетом в руках и прикажет вытаскивать его машины. А они же все груженные до упора. Где потаскаю несколько, у другой с мясом вырву все, что возможно, поэтому я уже стал обходить стороной. Только увижу колонну, стараюсь идти полем подальше от дороги.