Текст книги "Пират Её Величества"

Автор книги: Николай Курочкин-Креве

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Федор испуганно осмотрелся: как слышавшие это отреагируют? Женщины делали вид, что ничего не слышали и не видят. А два парня поблизости хором сказали:

– Счастливчик!

Федор поглядел на Дрейка, стоящего в первом ряду, в окружении старейшин селения, и решил, что сейчас он капитану навряд ли понадобится. И поспешил вслед за девушкой, любуясь походкой и уже не обращая внимания на топорщащиеся штаны.

Ух, какая это была походка! Двигалось все тело, обещало и звало. Непонятно было, как вся мужская половина собрания не устремилась ей вослед, отпихивая друг друга и в первую очередь рыжего чужака. Голос, походка… Выйдя за ворота, она остановилась и обернулась к нему.

Только теперь он смог не украдкой ее разглядеть.

– Ты как-то мало похожа на негритянку, – сказал он.

– Так я негритянка-то на одну четверть. Моя бабушка – негритянка из Ашанти – страны, которую белые называют Золотым Берегом. А моим дедом стал португальский работорговец, которого привела на берег Ашанти жажда денег. Он привез бабушку в Дарьен, уже носящую его ребенка, и преспокойно продал. Так что мой папа был не чистокровный негр, а мулат. А у мамы мамочка была индианкой из племени муисков, а маму ей сделал энкомьендеро, хозяин плантации. Так что судьба нашего рода в Новом Свете так сложилась, что ни одна женщина в нем замуж законным образом не выходит, а живет во грехе. – И незнакомка засмеялась. Тут только Федор вспомнил, что не знает ее имени! И он запоздало представился:

– А я – Теодоро по-испански. И не англичанин, а русский.

– Русский? Никогда не слыхала. Ты раздевайся, раздевайся, не стой столбом…

– Когда я на тебя гляжу, столбенею.

– Меня зовут Сабель. Испанцы говорят: «И-са-бель», а у нас сделали как легче выговаривать. Кстати, если еще будешь у симаррунов, надо понимать язык шкур. Вот, гляди. На мне была шкура ягуарунди – дикой кошки. Это значит, что я уже не девственница. Любовник подарил шкуру. А девушки, ещё не имевшие любовников, носят только шкуры домашнего скота. Дальше. Поверх пятнистой шкуры на мне козья шкура – значит, сейчас у меня нет постоянного друга. Если б был, я б козью шкуру не нацепила – это ему было бы оскорбление, потому что означало бы, что он меня как мужчина не устраивает. Ну, хватит пустых слов, иди сюда!

Я уже упоминал как-то, что Федор уже имел дело с женщинами. Три или даже четыре раза. С шлюхами лондонскими. В Плимуте были и местные, но Федору после каждого раза более не хотелось снова видеть эту женщину, а Плимут маловат для того, чтобы никогда не сталкиваться со знакомыми, с которыми решительно не хочется восстанавливать или поддерживать отношения. Вот Лондон – ино дело! Там можно распрощаться с женщиной, выйти на тот же перекресток, где с нею встретился, подцепить десять других, а ее так и не встретить…

И отношения с теми женщинами были совсем иными. Там – стараясь обращать внимание только на то, что тебе в ней показалось привлекательным, – торопливо сделал дело, ради которого ты эту женщину и купил, расплатился и деру! Испытываешь сосущую тяготу, нужду в некоем действии – до того, облегчение и покой внезапный – во время того и тягостный стыд – после. И нежелание вспоминать, и незваные, самовольно всплывающие воспоминания, – в дальнейшем. А тут…

В Сабель все ему нравилось, все восхищало: и редкие темные волоски на руках и ногах, на верхней губе и на переносье. И густые, курчавые – внизу плоского живота. И нежная податливость упругих округлостей. И соски, ставшие твердыми под его ищущими пальцами и неуверенными губами. Он не хотел спешить, ему хотелось, чтоб это длилось долго, хоть и всю жизнь даже: ковер зелени, небо, красивое трепещущее тело, отзывающееся на каждое его прикосновение… И ее смех, и глаза, восхищенно рассматривающие его тощеватое тело… И губы, жадные и ненасытные, и голос, и движения… Сабель целовала все его уголки, которые он стеснялся показывать, и приговаривала:

– Глупенький, этого не стыдиться, этим гордиться надо! Вон какая красота! Она ж не зря так устремляется вперед, наружу, сквозь всякие дурацкие штаны! Ну, терпежу нет больше, иди сюда!.. Ага, вот так. Еще так же! О-о-охх, какой ты!

Он не имел представления о том, сколько времени это длилось. Он забыл о существовании вне этой полянки мира, вражды со сверхдержавой, войн и политики, грабежа и переговоров. Ему начхать теперь было на то, что Дрейк его хватится, будет искать, а найдя, заругает и накажет… Были только два безмолвно понимающих одно другое, слившихся тела, и центр мира, горячий, темный, пульсирующий, был в них. И это-то и была истина, тут-то и был настоящий смысл жизни…

10

Но все прекрасное кончается. Когда Федор выплеснулся в нее, Сабель вдруг задышала глубоко и часто, оскалилась и выгнулась под ним. Потом замычала, и он обеспокоился: не сделал ли ей ненароком больно? Но она открыла глаза на секунду, посмотрела на него смутно и сказала:

– Сейчас, сейчас. Ты же можешь еще чуток?

Он мог. И задвигался ожесточенно. Но очень скоро Сабель обмякла, открыла глаза и сказала:

– Слезай же с меня, русский медведь! Насмерть задавишь!

Он улегся рядом, а Сабель, потянувшись сладко, сказала мечтательно:

– Ты еще лучше, чем я думала. Как здорово было! Когда вы уходите?

– Я не знаю. Но боюсь, что скоро. А вернемся… Кажется, что уже в этом году. Точно не знаю, но… Да, наверняка.

(Он перебрал в памяти все замечания Дрейка по этому поводу, и окончательно уверился, что прав).

– Это бы хорошо. Знаешь, Теодоро, я бы даже выйти замуж за тебя не отказалась. Честное слово. Хотя раньше мне с любым, как бы я ни любила, свобода была дороже. А с тобой… Я нарожала бы тебе кучу детишек. Научилась бы готовить всякие вкусности, которые ты любишь… Расскажи мне про свою страну.

Он лежал голый, мокрый от духоты тропического дня, в дебрях Панамского перешейка, о существовании которого восемьдесят лет назад ни один христианин в мире еще не подозревал, и объяснял лежащей рядом нагой женщине, принадлежащей к трем расам сразу, на своем бедном испанском языке, что такое «снегопад». Что такое «квашеная капуста». Кто такие «опричники».

Про снег и лед он объяснил приблизительно так:

– Ты знаешь, что в кузнице раскаленное железо становится податливым, как воск? А если его еще более нагреть, то оно станет и вовсе жидким.

– Знаю. Мамин брат был кузнецом, и я девочкой любила в его кузнице сидеть и глядеть на огонь. Свинец легче тает, чем железо…

– Вот-вот. А вода твердеет, когда холодно. А у нас полгода бывает уж такой холод, что реки все покрываются слоем отвердевшей воды. И с неба падает сыпучая отвердевшая вода. Она бывает иногда колючая, сухая и не мочит обувь и одежду. Ее можно стряхнуть, как песок. А если не стряхнул – в тепле снова растает и станет чистой безвкусной водой. Если этой талой водой мыться – кожа долго будет свежей и молодой. Особенно, если некоторые травы добавлять. Череду, например. Моя сестра так делала.

– Что погрустнел, красивый мой?

– Сестренку вспомнил.

– А что? Муж злой попался?

– Да нет, ее убили. Люди нашего царя. Хуана… Как бы это сказать по-испански? В общем, Хуана Злого. Напали на нашу деревню, всех поубивали, один я остался да те, кто в других местах был в тот час.

– Всех поубивали? И твоих родителей, и сестру? Боже, Боже, что ж, люди везде одинаковые, как хищные звери? Я-то думала, это нам тут одним так не повезло, что испанцы на нас охотятся и не дают жить как хотим. А оказывается, и у вас там так?

– Так. Но в Испании еще хуже. Я был в Испании, знаю.

– Ты такой молодой, Теодоро, а всюду уже побывал. Как тебе удалось?

– Мне повезло наняться на корабль к великому капитану. Я ему чем-то приглянулся. Он говорит, что я очень похож на него, каким он был в мои годы.

– А этот англичанин, с которым вы сюда добрались, – он тебе кто? Вы так похожи, что я сначала думала – братья.

– Вот он и есть великий капитан Дрейк. Великий враг испанцев.

– О-о! Такой молодой?

– Сабель, он стал капитаном собственного судна, когда был еще шестнадцатилетним мальчишкой. И отдал свое судно, уйдя в море на чужом судне, подчиненным другому капитану. И сделал это только затем, чтобы сражаться с испанцами: его собственное судно не годилось для таких дальних плаваний. Хороший был кораблик, но неподходящий… Между прочим, он меня, наверное, ищет и ругает…

– Ну вот, сама я, дура, навела разговор на то, чтобы ты вспомнил о делах. Твои проклятые дела! Всегда так! Стоит появится приличному мужчине – и его крадут у женщины дела!

Сабель вскочила, накинула свои шкуры и гневно сказала:

– Раз так – хватит нежиться, пошли к твоему «великому капитану» и его проклятым делам!

Вот так…

Дрейк еще заканчивал переговоры, но уже единожды спрашивал обеспокоенно, куда подевали симарруны его спутника. На это беспокойство вождь симаррунов ответил совершенно точно; Сабель по дороге, сменив гнев на милость, объявила Федору ну слово в слово то же самое. Что доказывает: вождь симаррунов занимал свое место по праву. Он сказал, что спутник английского друга сейчас, по всей вероятности, на седьмом небе. Фрэнсис схватился за пистолеты, и тогда вождь разъяснил, что он вовсе не то имел в виду: вовсе не навеки расстались душа и тело «Теодоро», а на сладкий миг… Смеясь, Дрейк отложил оружие и предложил выпить за женщин, знающих дорогу на седьмое небо, но провожающих туда не всех мужчин, увы, а только избранных…

11

Когда они встретились вновь, уж во тьме (к счастью – в темноте, ибо Федор опять начал краснеть под добродушным обстрелом шуточек Дрейка), капитан предложил такой вариант, для всех вроде бы равно выгодный: его сопроводит сквозь лес до Фазаньего порта симаррун – есть такой головастый парень цвета донышка кастрюли с очага, Диего. А Федор останется тут, как бы в заложниках. Тем временем молодые симарруны, которые уже вышли в путь, проберутся в Номбре-де-Дьос, разведают все, что требуется знать для нападения на город, снимут план города, подробнейший, улица за улицей, дом за домом, – и сговорятся с городскими рабами, самыми изо всех смелыми. А потом сообщат все вызнанное Федору, передадут ему план города, вождь симаррунов даст ему провожатого (или, хе-хе, провожатую), и он выйдет к «Лебедю». Годится? Правда, есть в обсуждаемом варианте одно скользкое место: если окажется, что на «Лебеде» – испанские шпионы, заложника убьют. Зажарят на сковородке живьем и труп скормят свиньям. Но мы же знаем, что мы уж наверняка не испанские шпионы, так что тебе это не грозит. Ну как, согласен?

Федор едва подавил в себе желание в ладоши захлопать и завизжать. Подумаешь, сковородка! Зато Сабель будет рядом… Он солидно сказал:

– Да можно. Толк в этом есть, конечно. И вам тут не торчать, и план будет. (А про себя подумал: «Если одним словом называть, то мистер Фрэнсис Дрейк помешан на картах и планах, – но, может, он потому и великий капитан?»)

Так вышло, что наутро он выбрался из индейской сетки, заменяющей симаррунам кровать, – «гамака», помог мистеру Фрэнсису собраться в дорогу, познакомился с Диего, проводил капитана на пару миль за ограду селения, вернулся и стал разыскивать Сабель. Через час нашел. Окруженная девчонками лет этак от пяти до пятнадцати, она пекла на угольях целую гору рыбин с приправами, половину из которых Федька видел впервые в жизни.

Увидав его, девушка уронила в костер очередную рыбину, вскочила, отбросила нож, просвистевший опасно близко у щеки одной из девчонок, сжала ладонями щеки, достала из огня рыбину, счастливо засмеялась и сказала хрипло:

– У этой ободрать пригорелое и отдать собакам. Можно в тесте запечь, если шкура повреждена. Ясно? Ну и ладно. Мария Росалия, ты остаешься за старшую. Доделай все, как положено. А мне сегодня некогда!

И потащила Федьку прочь от костра, к малой хижине, стоящей на отшибе. Там сидела у очага и грелась тощая голая негритянка лет, наверное, не менее ста. Когда она подняла лицо навстречу входящим, а вернее, вползающим, Федор увидел, что старушка слепая. Но она узнала Сабель, назвав ее сразу по имени, и двигалась в хижинке уверенно, как зрячая, даже – для такой древней бабки – проворно. Пахло в хижинке сеном. Оно и висело пучками и пучочками по стенам. Федор догадался, что это целебные травы. А вдоль стены в ряд стояли горшки, заткнутые тоже пучками травы. «Ага! – подумал он. – А это колдовские снадобья. Должно, гадость какая-либо. Навроде крысиного жира». Сабель пошепталась с бабушкой, после чего та набросила на голову кусок какой-то клеенки и заковыляла к выходу.

Сабель подвесила над дверью шкуру выдры хвостом-лопатой вниз так, чтобы хвост свисал до земли, перегораживая вход, и сказала:

– Ну, теперь мы сами себе хозяева. Ты ел что-нибудь? Чтобы быть хорошим любовником, надобно хорошо кушать. Сейчас я тебя буду кормить!

Сабель сбросила обе свои одежды к порогу, оставшись совершенно голенькой, быстро разожгла очаг и достала из угла сумку с припасами. Минута – и над огнем на железной шпажке заскворчал кусок ароматной козлятины. А рядом закачались два котелка – один с кипятком, а другой с соусом из кореньев, сала, лука, каких-то продолговатых темно-красных плодиков, даже на запах кисло-жгучих…

Потом он ел, а она подкладывала, смотрела, как он ест, била его по рукам, которые он то и дело к ней протягивал. Сама почти не ела: уверяла, что наелась с утра, сыта и доныне. И только потом сказала:

– А вот теперь – раздевайся и иди сюда! – и разлеглась на шкуре в средине хижинки. Федора уговаривать не надо было, он выпрыгнул из штанов, улегся рядом и они стали шутливо бороться, урча и перекатываясь друг через друга. Пока сцепились уж не шутя.

И каждый раз ему с нею было все лучше и лучше. Сабель относилась к любви так серьезно и просто, что отлетали, незначащими становясь, слова «стыдно», «не принято», «неловко» – и оставались двое молодых людей, старательно угадывающих и выполняющих потаенные желания второго…

Но вернулись посланные в город, принесли долгожданный план, вернее, картину на белой коре какого-то дерева вроде пальмы. Как бы с колокольни собора были нарисованы домики и помечены особыми значками. Федор сделал расшифровку, какой значок о чем говорит: этот – что в доме столько-то испанцев, а этот – что там еще столько-то негров, из них таких, на которых можно положиться, – столько-то. Другие значки говорили о том, есть ли в доме оружие, какое и сколько. Третьи значки выдавали понимающему человеку, где хозяин хранит свои драгоценности и деньги…

Неохотно Федор собирался в путь. Хоть за эти шесть дней он похудел (не помогала и сытная кормежка из рук влюбленной Сабель), но, если честно, ни разу не вспомнил ни о «Лебеде», ни о Дрейке, ни об испанцах. Сабель была здесь, постоянно готовая ответить ему, если он снова хочет… Пищу она откуда-то приносила, беспечно отмахиваясь от его устремлений принять участие в добывании еды: «Ну уж нет! Ты уедешь, мне будет без тебя тоскливо, вот и похожу на охоту в очередь и не в очередь, отдам долг. А пока ты здесь – люби меня и не думай о другом!»

Сабель проводила его и на границе симаррунских владений легла перед ним в последний раз. А потом разревелась…

– Ну, что ты плачешь? – досадливо и беспомощно сказал Федор. – Я же скоро вернусь.

– Разве это скоро? Я хочу, чтоб ты всегда был моим, всегда со мной…

Дальше они шли час по тропе, стараясь друг друга не коснутся. Потом Сабель сказала:

– Ты мой, пока ты здесь. А что, если я тебя не отпущу?

– Ну как же это? Вообще-то я не против, но мы же подведем товарищей, которые ждут план. И вообще…

– Вот именно. Ну ладно, не обращай внимания, Теодоро, это я так…

Как и во все дни их знакомства, Исабель несла маленький топорик, выкованный заодно с железной рукояткой. Она не рубила им ветви – для этого был «мачете», огромный тесак, который Федор сразу отобрал у девушки и пошел первый. Поперек тропы свисали петли какой-то лианы с граненым темно-зеленым стеблем и меленькими, как у брусники, листочками. Вот неделю назад их не было на тропе, честное слово!

Они шли по испанской территории, где опасность могла подстерегать за каждым поворотом. И Федор все чаще заботливо оборачивался, чтобы удостовериться, что спутница цела. Наконец, она дошагнула в два прыжка разделявшее их расстояние и снова приникла к нему, целуя его исступленно, до боли в губах. А в кратких промежутках между этими прощальными поцелуями торопливо проговаривала:

– И как я… Как же я теперь без тебя?… Всего неделю назад… Я тебя не знала… Жила спокойно… Без особой радости, правда… Но все было, что… Что нужно женщине для… Для жизни… Свалился ты, Теодоро… На мою бедную голову… Нет, это ж надо: русский… С ума сойти…

Пришли. В конце тропы в просвете мелькнула наизусть до последней заусеницы знакомая грот-мачта «Лебедя».

Федор даже забеспокоился: что ж, Дрейк и охранения не выставил? Или их всех уж захватили? Если охранение имеется, почему знать о себе не дают?

Тут Сабель сказала:

– Все, милый, дальше я не пойду. До, свиданья, милый. Я. Я… У меня язык не поворачивается это сказать. У нас, у симаррунов, такая жизнь, что эти слова говорят очень, очень редко. Потому что они обрекают того, кто их сказал… Но мне почему-то хочется тебе их сказать… Вот эти слова: я буду тебя ждать! Помни, что тебя ждет женщина. Это означает, что у меня не будет другого мужчины по крайней мере год. Я не требую с тебя такой же клятвы. Ты свободен. Нет-нет, молчи. А я потерплю… Ну, иди, не рви душу!

И едва Сабель торопливо ушла и исчезла за ближайшим изгибом тропы, из зарослей вынырнули позади Федора, по обеим сторонам тропы, два матроса.

– Уфф, слава Богу, закончили прощание. Я уж думал, никогда не дождусь. Главное, москиты, звери, кусаются – а ты и почесаться не моги! Ну, пошли, Тэд. Это вы по-испански чесали? Здорово! Как по-нашему. Я-то отдельные слова знаю: «женщина», «иди». А говорить толком не могу. А это что за кора?

– Что за дерево, и сам не знаю. Похоже на бересту, но не береста: пальцы белым не пачкает и гибче гораздо. Это карта Номбре-де-Дьос, симарруны ее нашему капитану обещали – и сделали. Ну, что тут у вас новенького?

Глава 15
К «СОЛНЕЧНОМУ СПЛЕТЕНИЮ» ИСПАНСКОЙ ИМПЕРИИ

1

Едва вернувшись, Дрейк начал собираться в новую экспедицию. На сей раз с «Лебедем» шел семидесятитонный «Паша». Вышли из Плимута 24 мая 1572 года. «Лебедем» командовал брат Фрэнсиса, Джон Дрейк.

Более всего Дрейка при подготовке заботило то, что не удалось сохранить прежний экипаж «Лебедя»: одни хотели подольше отдохнуть на берегу, прежде чем выйти в. новый заокеанский рейс. Другие, наоборот, оказались на мели и потому, не пробывши в Англии и месяца (а кто так и десяти дней!), спешно нанялись к другим капитанам. А если не удержал людей – не удержишь и секреты, верно?

Тем ближе Дрейк сошелся с теми одиннадцатью из прежней команды «Лебедя», что пошли с ним в этот рейс Помощниками капитана на «Паше» пошли Том Муни и зять Фрэнсиса, Гарри Ньютон. На «Лебеде» помощником Джона Дрейка пошел старый приятель Фрэнсиса, Джон Оксенхэм, светловолосый гигант с обветренным лицом. Всего в команды обоих судов вошли семьдесят три человека. Всем, кроме Тома Муни, было не более тридцати лет. Тех, с кем прежде не случалось плавать, Дрейк отбирал лично, сидя в конторе братьев Хоукинзов. На каждого кандидата он тратил немалое время, стараясь выяснить его характер и опыт, физическую силу и теоретические познания, – но главное, что он выпытывал, было – мотивы ухода в плавание.

– Готов рисковать? – спрашивал он. – Не боишься преждевременной смерти, которая может настичь в плавании как меня, так и тебя? Придется подчиняться самой суровой дисциплине. У меня такое правило на борту: «Делай, что прикажут, – или повиснешь на рее!» И если очень любишь девиц – очень хорошо подумай. Потому что ни на корабле, ни там, куда мы поплывем, девиц не найдешь. Я никому не позволяю путаться с продажными девками во время рейса…

Тех, кто казался подходящими, Дрейк проверял на пьянство, насылая на них своего брата и Оксенхэма. Кого этим двоим удалось уложить в кабаке – с теми разочарованно прощались, советуя поискать работу где-либо в другом месте… Если первыми сдавались два Джона или моряк вообще отказывался от выпивки (что было, впрочем, только единожды, по правде говоря) – его снова приглашали к Фрэнсису. Тот расспрашивал о том, сколько плавал, где, с кем. Он предпочитал моряков, еще не пересекавших Атлантику, хотя и достаточно опытных, не усвоивших методы иных капитанов, обычно отличные от его методов.

Далее требовалось иметь сильные плечи – для гребли на пинассах и шлюпках (в замышляемом Дрейком деле гребные суда занимали важное место) – и вообще любить море пуще жены. Том Муни оставался единственным исключением. Фрэнсис уже убедился, что прав был Джон Хоукинз, сказавший при знакомстве Фрэнсиса с Томом: «Том дважды плавал со мною в Гвинею за невольниками. Можешь в любом деле полагаться на него, а уж физическая сила его такова, точно это два здоровенных мужика в одном теле!» С того дня много лет Муни был всегда и всюду рядом с Фрэнсисом Дрейком, к которому питал буквально отцовскую привязанность.

Каждый моряк подписывал договор, в котором была определена его доля в будущей добыче. Никто, кто верно служил Дрейку, никогда не имел нареканий по этому поводу, обычно порождающем склоки и многолетние незатухающие обиды. Но утаивать захваченное, надеясь удержать, не стоило. Все шло в общий котел, подсчитывалось и уж затем справедливо распределялось.

Снаряжая экспедицию, Дрейк распорядился помимо мушкетов захватить изрядное количество луков и стрел. Тем более, что девонширские ребята были признанными мастерами стрельбы из лука. В деле, где расчет на соблюдение внезапности и секретности дольше, насколько окажется возможно, имел важнейшее значение, бесшумное оружие это должно было стать неоценимым.

2

Экспедиции предшествовал трудный разговор ее главы с Джоном Хоукинзом.

– Твои кораблики слишком малы для прибыльной торговли. Смешно сказать – они оба вместе менее ста тонн водоизмещением! Ни невольников туда не впихнешь достаточно, чтобы рейс окупился, ни иного товара…

– Но я и не собираюсь торговать. Я намерен отбирать у испанцев сокровища Нового Света. А для золота, каменьев и жемчуга место всегда найдется.

Хоукинз предпочел не понять услышанное и сказал в ответ:

– Можно найти немало иных способов добыть золото.

– Зачем же иные искать? Господь наделил человека свободой именно для того, чтобы он свободно брал свою долю. Во всей Библии ни слова не сказано о специальных привилегиях для испанцев. Они поработили индейцев. Я буду порабощать их.

– Планируешь заведомое пиратство, без прикрытия законной торговли?

– А, называй это, как угодно. Лишь бы больше вреда испанцам было. Торговля, и особенно торговля невольниками, приносит испанцам пользу, а не вред. Усиливает колониальные власти. Я же хочу нанести прямой урон. Нет уж, я поищу удачи и для себя, и для каждого, кто вложит хоть сколько-нибудь в мое дело. Так же – и для каждого, кто поплывет со мной и будет рисковать жизнью.

Надобно сказать, что размолвка с Хоукинзом, начавшись с возвращения после катастрофы в Сан-Хуан-де-Ульоа, длилась два года. Собственно, соперничали два подхода к ситуации, которая складывалась в Новом Свете.

Дрейк приближался к тридцатилетию. Ниже среднего роста, но с задиристо вздернутым лицом, энергичным очерком профиля, мускулистый, он даже на вид казался упорным, азартным и хитроумным, как Улисс. Производя впечатление порывистого, он на деле планировал каждый свой шаг с дальновидной расчетливостью бывалого старца. Верный своим простым и неизменным целям, Фрэнсис Дрейк учитывал обстоятельства, уточняя свои планы сообразно обстановке, и не видел в том урона своему самолюбию.

…Когда Дрейк нашел кредиторов и купил «Пашу», Джон Хоукинз попробовал остеречь его в последний раз:

– Авантюрист! Ты напакостишь не только себе, не только Филиппу Второму, но и Ее Величеству и мистеру Сесилу! Ее Величество и наш первый министр закрывали глаза на противозаконную торговлю, но не на пиратство. Ну, чем ты оправдаешь разбой, Фрэнсис?

– Я полагаю, что Ее Величество не стала бы возражать, если бы мне удалось вырвать пару перьев из пышного хвоста короля Филиппа Второго! – отпарировал Дрейк. – Тут если и есть проблема, так это – финансирование экспедиции. А уж когда ворочусь, да с той добычей, на которую рассчитываю, – полагаю, что блеск золота и жемчуга столь же приятен Ее Величеству, сколь и нам. Как бы то ни было, рискнуть стоит. Не думаю, что мое предприятие уж так значительно повлияет на отношения нашей страны с Испанией.

В конце концов братья Хоукинзы, которым также было не занимать ни отваги, ни предприимчивости, видя, что Фрэнсиса не переубедишь, выложили суммы, потребные для выплаты авансов морякам, для закупки оружия и провианта…

Немаловажной помощью Дрейку было также и то, что Джон Хоукинз «оттянул на себя» значительное количество испанских шпионов: его ж подозревали в стремлении отомстить за катастрофу в Сан-Хуан-де-Ульоа. Но они трудились зря: Ее Величество прислала своему лучшему моряку письмо, запрещающее ему покидать родину. А деятельность молодого, мало кому известного моряка из Плимута интересовала испанцев куда меньше, чем прославленного арматора Джона Хоукинза!

3

На сей раз прямо из Плимута суда Дрейка взяли курс на юго-запад, не маскируя намерений. За двадцать пять дней дошли до Гваделупы, открытой еще Колумбом в 1493 году, замысловатой формы, напоминающей бабочку, разрубленную вдоль туловища. Восточное «крыло бабочки» – невысокое известняковое плато, лишенное рек и озер. А вот «западное крыло» было изрезано долинами бурных рек, ниспадающих в море водопадами.

Долины темными шрамами прорубали сплошной лес, пятнистый оттого, что листва деревьев была – одних темно-зеленой, других – серебристой, третьих – так и вовсе темно-красной. К тому же многие деревья цвели…

И расчистки под поля на склонах огнедышащей горы, что в южной части «западного крыла», тоже были разных, в Старом Свете, очевидно, не совместимых, цветов: от яркой, сырой зелени всходов до покойной спелой желтизны созревших растений. И все в одно время, и все рядом одно с другим, ну разве что через межу…

Стоянка в укромном месте на пустынной Гваделупе, хотя и обладающей белым населением (не в пример карибами населенной Доминике с юга и вовсе необитаемым Антигуа и Монтсеррату с севера), но таким, которому в Испании давно уготовано теплое местечко на перекрестке дорог, где их развесят просыхать на солнышке от тропической сырости, едва лишь они появятся в метрополии… Если переход через океан занял три с половиной недели, то на этом острове они провели четыре с половиной недели: чинили разболтавшиеся за время перехода снасти и кренговались, а это работа ой какая тяжелая! И слава Богу еще, суденышки у них небольшие. Но все равно вытягивать их из воды тяжко.

А ведь надобно было, вытянув, укрепить судно на суше, для чего пришлось строить особые леса, накренить… И только затем начинать само оскабливание подводной части корпуса. И Боже ж ты мой, сколько живности они везли на себе, не ведая о том!

Позеленевшие, осклизлые доски обшивки подводной части были сплошь покрыты колючим ковром из ракушек. Еще и не в один слой! В один слой они так тесно сидели, что мешали друг другу расти и как бы прорастали одна в одну, искривляя стенки одна другой. А уж на них сидели вторым, а то и третьим, и четвертым слоем другие ракушки – самое большее до шести слоев! Ракушки плоские и круглые, бороздчатые и мелко рифленые, перевитые как канат и гладкие, с отслоями и без, крапчатые и однотонные всех цветов, полосатые и переливчатые, с розовым перламутром внутри и с белым, и с желтым…

На ракушках присосались мягкие паразиты: актинии, морские анемоны и прочие, от свекольно-красных до рассветно-розовых, и уж по ним, как по лугу, ползали зелено-алые раки-отшельники с одетыми набекрень чужими раковинками, какие попались. И мягкие задние концы кольчатых туловов этих рачков в палец длины разрастались и заполняли раковинки. Так что снять их с рачков можно было, лишь разбив. И тогда становилось видно, что одинаковые спереди отшельники сзади ну совершенно не схожи один с другим…

И все эти подводные сады и огороды предстояло соскрести дюйм за дюймом. Гарри выделил каждому скребки, а тем, кто покрепче, – молотки и зубила, и пошла нудная мелкая работа. Вроде вязанья кружев: Федору всегда казалось, что засадить мужика за этакое кропотливое дело – с ума сойдет за полтора дня самое большее, или бросит через час… Тюк-тюк, тюк-тюк…

Гарри объяснил тем, кто этим делом занялся впервые, что эта живность снова нарастет, и быстро. По-доброму-то, чтобы не терять ни узла скорости, надо кренговаться еженедельно. Но это – теперь-то все распробовали, кто раньше и не нюхал, правильно? – это ж такое дело, что ежели им заниматься чаще, чем раз в два месяца, то и самая кроткая команда взбунтуется и, пошвыряв офицеров за борт, уйдет в пираты, правильно?

Семьдесят глоток взревели нестройным хором: «Пра-виль-но, мистер Гарри!»

– Хо-хо, правильно распробовали, ребятки! – ответил командам старший корабельный мастер экспедиции – он же второй помощник капитана «Паши». – Та еще работенка. Хуже нее в нашем морском деле только одно – конопатить борта. А ну, кто у нас самый смелый – ко мне!

И мистер Гарри многообещающе помахал тускло поблескивающей отполированными узенькими бочками конопаткой.

Федор вызвался – не потому, что рвался прослыть самым смелым, а потому, что уж обрыдло шкрябать борта. Впрочем, конопатить уже обшкрябанный борт было ненамного веселее. Только и разницы, что тут после работы отходов меньше: там – хрустящий под сапогами слой мертвых раковин, а тут – немножко прогнившей пакли: ее поддевали конопаткой и тянули сколько хватит силы. Все, что вытянется – держится плохо и потому нуждается в замене. Потом заталкивали в щель обшивки паклю, скрученную в жгут и просмоленную и начинали ударами молотка по конопатке вгонять этот жгут в щель обшивки.

При этом пели кому что нравится. Так шли день за днем. Федор успел перепробовать все, один раз его даже, из-за того, что боцман отравился незнакомыми желто-зелеными фруктами с запахом банана, но со слегка вяжущим вкусом, допустили к костру – варить смоляной состав.

Наконец опасный период закончился. Почему? Что может быть опасного на малообитаемом острове? Так ведь корабль, вытащенный на берег, беспомощен. И к тому же высящийся над землею весь, от киля до клотика, он куда заметнее, чем на воде, когда подводная часть не выступает над водой!

Предстояло затащить корабли, сияющие обновленными корпусами, в их родную стихию. Тут Федор задумался: дома, на Севере, лодья и кочи обрастали так слабо, что хода это не снижало, и их никогда не кренговали. А тут… Вытягивать барк из воды было очень тяжело: во-первых, снизу вверх; во-вторых, семьдесят тонн на семьдесят три человека (даже сам мистер Фрэнсис в общую бурлацкую лямку впрягся!), это само по себе тяжко, а в-третьих, это ж не лодья плоскодонная, это килеватое судно, неустойчивое… Но из воды тащить было тяжело и опасно. А вот как обратно в воду загнать – этого Федор попросту не понимал.