Текст книги "Последнее письмо поэта"

Автор книги: Николай Леонов

Соавторы: Алексей Макеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Сильно сомневаюсь, – сказал Гуров, покачав головой, – что при личной встрече эта дама вызовет у меня горячую симпатию. Ладно, не стоит терять времени. Ты – в больницу, я – на Большую Ордынку.

– А я? – с иронической улыбкой поинтересовался Орлов. Чуткое ухо смогло бы уловить в голосе генерала едва заметную нотку зависти. В душе Петр Николаевич все же оставался оперативником, скучал по сыскной работе.

– А ты, Петр, – сидишь в своем кабинете и осуществляешь, как это называется?.. Общую координацию! – ответил Гуров. – Начальство не стоит баловать. Тем более что коллегия министерства у тебя сегодня, так? Доклад-то успел сочинить?

– Успел, – тяжело вздохнул Орлов. – Век бы тот доклад не видеть.

Он поднялся из-за стола, подошел к тоже вставшим Льву и Станиславу, крепко пожал им руки, традиционно пожелав:

– Удачи, сыщики!

…Сергей Осинцев с трудом повернул тяжелую голову, сфокусировал взгляд на посетителе, усевшемся на стул рядом с его кроватью. Теперь любое движение требовало от Осы предельного напряжения сил… Кто ж это к нему пожаловал? Симпатичный с виду жилистый мужик лет пятидесяти с небольшим. В гражданской одежде, поверх которой небрежно наброшен белый халат. Улыбается… Но вот глаза у него… Специфические такие глаза, с характерным прищуром. И взгляд исполнен холодного любопытства, смотрит он на Осинцева, как экспериментатор на лягушку. Уже, наверное, и скальпелек припасен.

«На врача не похож, – подумал Оса, который вообще-то соображал быстро и неплохо, даже сейчас, будучи едва живым. И глаз у него был наметан. – А на кого похож? На мента. На гражданина начальника. И не из простых. От такого типа можно ждать чего угодно. Какой холеры, интересно, им от меня еще потребовалось? Больше месяца никто не беспокоил… Какой холеры?.. Мне же недолго жить осталось».

– Что, неважны твои дела, Сергей Павлович, – медленно проговорил мужчина, причем интонация его была не вопросительной, а утвердительной. – Совсем, прямо скажем, поганенькие дела. Ты не подумай, что я злорадствую. Просто куда ж от факта деваться: основательно тебе здоровье попортили. Меня Станиславом Васильевичем зовут. Кто я такой, ты, наверное, догадываешься. Но представлюсь по всей форме: полковник ГУ уголовного розыска России, старший оперуполномоченный по особо важным делам Крячко. Не приходилось такую фамилию слышать? Или такую: Гуров Лев Иванович… Это мой начальник. Жаль. Не дошла еще молва о нас до провинции. Если бы слышал, глядишь, легче бы нам разговаривать стало.

Осинцев промолчал. Ни малейшего желания разговаривать о чем бы то ни было с этим ментом он не испытывал. Только удивился: полковник? Да еще из Главного управления? С какого бы это перепугу им, Осинцевым, такие чины заинтересовались? И фамилия, вторая фамилия… Чем-то она его цепляла. А вот еще интересный момент: его соседа по палате переложили на каталку и шустренько так куда-то увезли. За пять минут до того, как этот матерый ментяра объявился. Надо понимать, чтобы тот не слышал, о чем с ним ментяра говорить станет. Раньше ничего подобного не было.

– А поговорить нам все же придется, – жестко произнес Крячко, будто бы прочитавший мысли Сергея Осинцева. – С глазу на глаз. Ты со Священным Писанием знаком? Доводилось читать?

Оса тихонько хмыкнул. Ничего себе дела… Сплошные странности и непонятки. Полковник милиции о Священном Писании заговорил! Еще и проповедь прочтет…

– Там хорошо сказано, – продолжал Крячко, словно бы не обращая внимания на молчание Осинцева, словно бы просто рассуждая вслух. – Что поднявший меч от меча и погибнет. Ну, у тебя, понятно, не меч был. Но к ножам это наблюдение, выходит, тоже относится. Сперва ты, понимаешь ли, ножом орудовал, а потом и на тебя нож нашелся. В чем-то даже справедливо, не находишь?

Глаза Осинцева превратились в узкие щелочки.

– Чего ты хочешь от меня, полковник? – скривив рот, тихим хриплым голосом спросил Сергей. – Какого пса тебе, ментяра, от меня надо? Чем это я там орудовал?

Станислав словно бы не расслышал вопроса. Так же спокойно и неторопливо, не обращая внимания на злобный тон Осинцева, он произнес:

– Вот ткнул ты ножиком Иннокентия Кайлинского… Грамотно ткнул, профессионально, с одного удара положил насмерть. Это с тобой какие-то неумехи косорукие разбирались.

Услышав эти слова, Осинцев дернулся так, что игла от системы, торчавшая у него в локтевой вене левой руки, чуть не вывалилась наружу. Нет, такого он не ожидал!

– Знать не знаю никакого Кайлинского, – просипел он. – Впервые про такого слышу.

– Впервые? Да будет тебе! – устало выговорил Крячко. Станислав сейчас испытывал острую радость: по непроизвольной реакции Осинцева сыщик понял, что его предположение оказалось верным, а блеф удался. Только не стоило демонстрировать эту радость Осинцеву. – Чего ты дурака валяешь? Жена Кайлинского, Елизавета, тебя запомнила. Да, это когда ты к Иннокентию в гости заходил. Аккурат за два дня до того, как вы с ним в столицу отправились. В одном, замечу, вагоне. Однако до столицы Иннокентий не доехал. Сошел, так сказать, по дороге. С твоей помощью. И отправился совсем в другое место. Откуда не возвращаются. Бедняга. А ты ведь в одной школе с ним учился. Только он в «А», а ты – в «Б» классе. Почти одноклассники, а ты его перышком. Ай-яй-яй… Нехорошо как-то! И чего вы не поделили? Неужто жадность замучила? Всегда я говорил, что жадность – мать всех пороков.

– Мало ли, к кому я в гости мог зайти, – со злостью сказал Осинцев. Говорить Сергею было трудно. – Ничего ты не докажешь, полковник! На пушку меня берешь. А в Москву я по своим делам двинул, имел право. Подумаешь, в одном вагоне… Больно я знал, кто еще в нем едет.

Станислав осуждающе покачал головой:

– Ну что ты, как малолетка, право слово! – Крячко, убедившись в том, что идет в правильном направлении, решил еще немного сблефовать. Очень полезный прием. – Что, скажешь, и ножик не твой?

– Какой еще ножик? – с трудом выговорил Осинцев. Голос его заметно дрогнул, и Крячко понял, что вновь попал в центр мишени.

– Да тот самый, которым ты приятеля Кешу ткнул. Клинок там интересный…

«Вот оно что, – лихорадочно думал Оса. – Получается, это не крысы поганые мой выкидушник прикарманили. Получается, его менты подобрали. Но почему молчали до сих пор?! Ох, нехорошо как все получается… Этот тип от меня не отстанет. Вцепится намертво, вон глаза какие. Ишь, выяснил даже, что мы с Кешкой в параллельных классах учились. Сдохнуть спокойно не дадут теперь, сволочи. Но как они вышли на кислогорские дела? На поезд? Ничего не понимаю. И где-то я слышал эту фамилию: Гуров. Да, точно, Лев Гуров. Надо вспомнить, от кого».

– Ты же грамотный, Осинцев, – утомленно усмехнулся Станислав. – Десять классов закончил. Ты же не дурак. Детективы небось читаешь. Сериалы по ящику смотришь. Впрочем, на кой черт тебе детективы? У тебя же к хозяину две ходки, по серьезным статьям. Вроде как курсы повышения квалификации за плечами, если не криминальный университет, а то и академия. Так что должен ты понимать: клинки все разные, двух одинаковых нет. И по виду раны хороший эксперт всегда сможет определить, каким клинком ее нанесли. А эксперты у нас хорошие!

Здесь полковник Крячко преувеличивал, выдавая желаемое за действительное. Что касается огнестрельных ранений, то да. Особенно, если в наличии имеется пуля. С холодным оружием несколько сложнее. Тут полной достоверности достичь не удается.

Но Осинцев купился!

На что Станислав и рассчитывал. Кадык у Сергея непроизвольно дернулся, пальцы левой руки медленно сжались в кулак. Теперь нужно было развивать давление, потрошить Осинцева по полной программе.

Станиславу было даже немного жаль его: было совершенно очевидно, что Сергей навряд ли выберется. Никакого медицинского образования не требовалось, чтобы это понять. Достаточно лишь поглядеть на то, что от Осинцева осталось! Скелет, обтянутый кожей. Кроме того, перед тем, как зайти в палату, Крячко поговорил с врачами. Те вообще сначала не хотели допускать его к пациенту, но Станислав умел настоять на своем. Ему ясно сказали: жить Осинцеву осталось недолго. Неделя, максимум – две. И ничего сделать нельзя. Насколько Осинцев осознает безнадежность своего положения? От этого многое зависит.

Необходимо было развивать давление. Но как? Крячко решил рискнуть, продолжить блеф и проверить еще одну свою догадку.

– А в Кислогорске ведь тоже ты отметился, – задумчиво сказал Станислав. – Тем же самым ножиком… Зачем тебе потребовалось Алексея Андронова убивать, скажи на милость? Он чем тебе помешал? Или не тебе, а вам с Иннокентием?

При этих словах лицо Осинцева снова чуть заметно перекосилось, и Крячко понял: еще одно попадание. Прямо в десятку.

– Ничего не докажете, – хрипло выговорил Осинцев. – Ни-че-го!

– Еще как докажу! – уверенно произнес Крячко, хоть никакой уверенности не испытывал. – Только на это время потребуется. У меня его нет. У тебя – тоже. Давай начистоту. Я тебе сейчас жестокую вещь скажу, Сергей, но ведь ты не ребенок, а я клятвой Гиппократа не связан. Жить тебе осталось недолго. Никак не больше месяца.

Он внимательно и жестко посмотрел в глаза Осинцева, и по тому, как они изменились, словно бы чуть поплыли, понял: Осинцев не строит иллюзий относительно своей судьбы, понимает, что ему не выкарабкаться. Такие вещи, как неминуемое приближение конца, люди, подобные Осинцеву, чувствуют безошибочно.

Под холодным оценивающим взглядом этого странного мента Осинцев ощутил себя так, как будто он вновь лежит на операционном столе в ярком режущем свете бестеневых ламп.

С чувством горького и тяжелого отчаяния Сергей подумал, что не хочет те последние дни, которые остались ему на земле, провести в медчасти ИВС. Вот не хочет, и все! Не хочет, чтобы его вновь допрашивали, устраивали очную ставку с женой Кайлинского… Ну почему его не могут оставить в покое?! Нет, этот полковник с цепкими глазами спокойно помереть ему не даст. А еще грызли Сергея изнутри бессильная, а потому особенно острая злость и обида. Все-таки разные вещи: самому осознавать безнадежность своего положения и неотвратимость скорого конца и услышать об этом из чужих уст, вот так, напрямую. Ведь не врал ему мент, не запугивал. Незачем ему Осинцева запугивать! Как же так? Он умрет, станет ничем, даже имя его забудется чуть ли не на следующий день после смерти, а те сволочи, которые… Почему, в конце-то концов, они останутся безнаказанными?! Мало того что безнаказанными, еще и поживятся! Уже небось поживились… А за чей счет? Сам он расплатиться, увы, не сможет…

Крячко вновь словно бы прочитал мысли лежащего перед ним уголовника, рецидивиста и убийцы Сергея Осинцева по кличке Оса.

– Вот что, – решительно и твердо сказал Станислав, – я предлагаю тебе сделку. Я согласен пойти на серьезное служебное нарушение. Не буду врать: не из-за того, что мне так уж жаль тебя. Хоть, поверь, и этот момент присутствует. Но в основном – в интересах дела, которым я сейчас занимаюсь. Мне некогда долго и вдумчиво раскалывать тебя по всем правилам. Да и не слишком хочется, откровенно говоря. Ты скоро перед таким судом предстанешь, что…

– Не верю я в тот суд, – тихо откликнулся Осинцев и тяжело сглотнул.

– А там все равно, веришь ты или нет. Впрочем, твое дело. Но зачем тебя зря мучить? Давай так: ты мне под протокол рассказываешь подробно все. Про Кислогорск. Про ссору в поезде и смерть Иннокентия Кайлинского. Про то, что произошло здесь, в Москве. Не верю я в то, что ты не знаешь, кто и почему тебя порезал! Подписываешь протокол. На это у тебя должно сил хватить. Правая рука шевелится? Ну, вот… А я даю тебе честное слово офицера, что пущу твои признания в ход только после твоей смерти. Нет, я неточно выразился. Что касается того или тех, кто тебя на эту койку уложил, кто тебя, Осинцев, по сути убил, тут я примусь за дело сразу же. И, смею тебя заверить, мы с Гуровым, с моим начальником, их найдем. Пойми: я тебе не вру и то, что обещаю, выполню.

Осинцев молчал, но дыхание его заметно участилось, стало неровным. Станислав, сыграв в открытую, сделал совершенно правильный ход. Да, в обычных условиях любое сотрудничество с заклятыми врагами, с ментами, было для Сергея немыслимым. Есть свои. Блатные. Братки. Кореша. А есть менты. Своих сдавать нельзя! Будь у него хоть тень надежды на то, что удастся выкарабкаться, послал бы Оса полковника Крячко по известному маршруту. Но не было даже тени. А близость неминуемой смерти здорово меняет людей…

А крысятничать со своими по-подлому можно?! Так какие же они ему, Сергею Осинцеву, свои?! Хороши кореша! После того, что они с ним сделали, после того, как сами нарушили неписаные законы… Нет, была бы даже малейшая возможность расплатиться самому, ни слова бы он не сказал. Только не предвиделось такой возможности. Так какого же черта?! Если бы мент ничего не знал о смертях этого типа в Кислогорске и Кайлинского!.. Однако он откуда-то знает, пусть не все, но главное: что убивал он, Оса. И, может быть, стоит отомстить отморозкам? Пусть и руками ментов. Тогда ему спокойнее будет расставаться с этим миром. Только вот можно ли положиться на слово мента? Выполнит ли он свое обещание, получив признание Осинцева? Оставит ли его в покое на то недолгое время, которое Осе осталось?

– Я не первый год своим ремеслом занимаюсь, – продолжал меж тем Крячко. – Не могу поверить, чтобы тебя ножом какие-то мелкие шпанцы ткнули. Наверняка нападение на тебя не было случайным, не бывает таких случайностей! Ведь везли вы с Кайлинским что-то в Москву! Я даже скажу тебе, что. Один документ. Старинный. Угадал?

Крячко опять же блефовал напропалую, весь его разговор с Осинцевым был построен на зыбких догадках, которые Станислав преподносил Сергею Осинцеву как установленные факты. Но эти догадки прекрасно укладывались в единую концепцию, а проверить, насколько они доказательны, Осинцев никак не мог. Поэтому снова сработало.

«И это он знает… – безнадежно подумал Осинцев. – Умный, зараза…»

Полковнику Крячко повезло! Он дважды упомянул фамилию Гурова, и сейчас Осинцев вдруг вспомнил, где он ее слышал. И в каком контексте. Там же, где с Зиминым познакомился. В ИТК строгого режима номер 130/11. Длинными зимними вечерами о чем только не заходил треп в бараке. Народец в ИТК подобрался тертый и битый, было, чем поделиться. Крячко знал, что говорил, когда упомянул про курсы повышения квалификации.

Разговаривали и о ментах. Как же извечных врагов не помянуть добрым словом. Есть среди блатных такая известная байка: сидят двое братков на берегу реки, один говорит другому, что самая его большая мечта – это чтобы по течению мимо них менты в гробах проплывали. Тот вяло возражает, что, мол, есть совсем поганые менты, а есть – ничего. Порядочные. На что слышит категоричный ответ: вот пусть поганые в плохих гробах плывут, а которые ничего – в хороших!

Так вот, в одном из таких разговоров и услышал Осинцев о московском сыскаре полковнике Льве Гурове. Причем отзывался о нем один из соседей Осы и Зимы по бараку, здоровенный детина по кличке Барин, очень уважительно. Дескать, опасен полковник, как гремучая змея, и хватка у него почище капкана медвежьего, но… Но в туфте не замечен, пакетик героина или замазанный ствол в карман не подсунет. А главное – железно держит слово. Уж если чего сказал… Вот и Барину в обмен на чистяк – чистосердечное признание – обещал переквалификацию статьи. И обещание выполнил! С умышленного убийства с отягчающими на причинение тяжких телесных повреждений, повлекших впоследствии смерть потерпевшего. Разница для понимающих людей громадная. Особенно, когда две ходки за спиной уже есть. Тут же слова Барина подтвердил еще один москвич. Нет, сам он с Гуровым дел не имел. Бог миловал. Но слышал многое…

Так что по всему выходило, достоин полковник Гуров хорошего гроба! Отложилась эта фамилия где-то в подсознании Сереги Осинцева, канула в глубины памяти. А теперь вот всплыла.

Все правильно. Была у Льва Ивановича такая излюбленная фраза: «А я что, даром пашу огород третий десяток лет? Можно иногда и урожай собирать!» Это рассуждение относилось в полной мере и к той настороженно-злобной уважительности, с какой смотрел на пару Гуров – Крячко московский криминалитет. Была у этих двух незаурядных сыщиков вполне определенная репутация. А репутация – такая хитрая штука, что сначала ты работаешь на нее, а потом она на тебя. Москва же – столица России во всех смыслах. В том числе и криминальная столица, а поэтому серьезная братва не только в Москве, но и на периферии кое-что слышала о полковнике Гурове и его друге и соратнике.

Крячко внимательно следил за выражением лица Осинцева. И в какой-то момент понял: тот словно переламывал что-то в себе, принимал ответственное решение. Теперь мягко подтолкнуть его в нужную сторону. Так, чтобы не спугнуть.

– Ты, Сергей, конечно, можешь мне не поверить. Можешь молчать. Но послушай, нельзя же так… Ведь если я прав, получается, что двух человек ты положил совершенно зазря! Разве нет, Осинцев? Если тебя впрямь порезали из-за того, что вы в Москву на пару с Кайлинским в клювиках тащили, так, выходит, ты для своих же убийц всю грязную работу сделал, а? Что, в самом деле не понимаешь этого? Неужели не обидно?

Болевую точку зацеплял раз за разом Станислав. Волком выть хотелось Сергею Осинцеву от жгучей обиды и бессилия. Дави на него сейчас Крячко, пугай его, кричи на него, ничего бы не вышло. Но вот так, осторожно, мелкими шажками подводя к нужному решению…

– Рискни довериться мне, – подчеркнуто медленно произнес Крячко. – Для начала ответь: был у вас с Кайлинским документ, о котором я толкую? Решайся, Сергей. Ну?

– Чем ты подтвердишь, полковник, что сдержишь свое обещание? – едва слышно спросил Оса. – Что не обманешь, что дашь мне спокойно умереть, не будешь больше мурыжить? Какие гарантии?

– Ого! Сразу видать образованного человека, – чуточку насмешливо протянул Станислав, но насмешка была мягкой. – Слова какие знаешь… Ну какие я тебе могу дать гарантии, Осинцев? Письменное обязательство, что ли? Не смеши, у нас тут не шпионский роман. Подумай сам. Чем, кроме честного слова офицера милиции, я могу тебе доказать свою искренность?

– Посмотри мне в глаза, – тихо произнес Осинцев. – Просто посмотри. Я пойму, правду ты говоришь или врешь.

Минуту в палате стояла напряженная тишина, которую только подчеркивало хриплое и неровное дыхание Сергея.

Когда за спиной уже слышны приближающиеся шаги старухи с косой и спасения от скорой встречи с ней не предвидится, это по-разному влияет на людей. Кто-то впадает в панику, в животный ужас, стремительно глупеет. А некоторые, наоборот, становятся на это время, на последний срок, умнее и проницательнее.

Сергей Осинцев относился ко вторым.

Глава 6

– Хорошо, – сказал Осинцев, опустив глаза. – Как, говоришь, фамилия твоего начальника? Гуров, значит? Приходилось мне о нем слышать кое-что… Никогда я ментам не верил, а тебе попробую. Да, был у Кеши документ. Письмо. Старое. Разорванное пополам. Нет, не Кешей. Оно раньше разорвано было, мне Кеша сказал. Его Кеша в Москву и вез. Хотел загнать. А я у него вроде как охранником. Чтобы не кинули. Только Кеша сам еще тем кидалой оказался.

– Зачем было убивать Андронова? – спросил Крячко. – Да, того мужика, которого ты в переулке ножом ударил.

– Не знаю толком, это Кешина идея. Он мне сразу сказал, что если подаст мне один знак, то этого типа нужно мочить. Быстро и наверняка. И пообещал мне заплатить за это штуку баксов. А потом, в поезде… Мы с ним быстро в одном купе оказались, я местами с его соседкой поменялся. Кеша дерганый был, нервный. Трясло его.

«Еще бы, – подумал Станислав. – Будешь тут нервным! Одно дело – приторговывать втихую архивными документами, и совсем другое – стать организатором и соучастником убийства. А ликвидация Андронова, скорее всего, была вызвана тем, что Кайлинский опасался конкуренции с его стороны. И разглашения информации. Иннокентий сразу понял, какие деньги на кону. И вовсе не хотел делиться с Андроновым. Собирался найти свой канал для продажи письма. Андронов становился не просто ненужным, он становился опасным. И Кайлинский подстраховался».

– Меня тоже потряхивало. Мы крепко выпили. И Кеша проговорился. Стал хвастать, какой он крутой и какой документ ценный. Что того типа надо, дескать, было мочкануть, чтобы он всю малину не испортил, не связался с Москвой. Тогда, мол, Кеше удачи там не будет, у типа в Москве прихваты, он там ходы знает и для Кеши их закроет. Чтобы тамошний народ с Кешей дела вообще не имел. Чтобы, значит, самому присосаться. А если не получится – то стукнуть. Чтобы никому не досталось, просекаешь, полковник? А Кеша жадный был до невозможности. Тут меня проняло, я понял, что дело об очень больших деньгах идет!

«Ясно, – решил для себя Крячко. – Кайлинский наверняка неплохо знал господина Андронова, раз раньше крутил с ним дела, мог представить, чего от того следует ожидать, в случае, если даже дело у Кайлинского выгорит, а своего консультанта он в долю не возьмет, оставит с носом. Андронов при таком варианте мог пойти на примитивный шантаж. Проще было сразу обезопасить себя от неприятной возможности. Нет человека – нет проблемы…»

– И ты решил, что тысяча баксов – маловато? – усмехнулся Крячко. – Аппетит разыгрался?

– Да. И не видел я еще этих баксов. Он обещал расплатиться, когда бумаженцию толкнет. Если бы в Кислогорске сразу мне деньги отдал, ничего бы не было. Не поехал бы я с ним в Москву. Но убивать я его не собирался. Так получилось. До чего же по-дурацки.

Осинцев устало прикрыл глаза. Который раз перед его внутренним взором предстали события той ночи. Словно запись в мозгу прокручивалась.

Спальный вагон мерно постукивал колесами на стыках рельс, в приоткрытое окошко двухместного купе врывался, потрепывая занавеску, поток прохладного ночного воздуха, а двое человек, сидящие напротив друг друга за столиком, все больше наливались водкой и взаимной злобой. Со дна души Сергея Осинцева мутной волной поднималась жгучая обида. Как же так?! Его хотят кинуть, бросить жалкую подачку…

– Я сказал ему, – Осинцев облизал пересохшие губы, – что хочу войти в долю. Получить тридцать процентов. Даже не половину, понял, полковник? Даже не половину… А он…

Трусом Иннокентий Кайлинский не был, а был он жадным хамом и дураком, плохо разбиравшимся в людях и жизненных ситуациях. К тому же он был уже изрядно пьян и перевозбужден, а такое состояние не способствует осторожности. Лицо его исказилось, налилось кровью. Как это ничтожество, этот уголовник смеет чего-то требовать? Даже не представляя, о чем идет речь! Нет, какова наглость! Ну, сейчас он поставит школьного приятеля на место. Кайлинский резко вскочил…

– Дай закурить, полковник, – попросил Осинцев. – Знаю, что тут нельзя. Что мне вообще нельзя, тоже знаю. Плевать. Что уж теперь! Все едино помирать скоро! Который месяц о сигарете мечтаю.

Крячко пожал плечами, молча протянул Осинцеву сигарету, щелкнул зажигалкой. Свободной левой рукой – в правой торчала иголка системы – Осинцев поднес сигарету ко рту. Затянулся, закашлялся… Ах, до чего же приятно закружилась голова! Ну, спасибо, ментяра. Тебе за эту сигаретку пару грехов спишут.

– Сам виноват. Он тогда заорал на меня, что вообще, дескать, ничего не даст, – переведя дух, сказал Сергей. – А если, мол, я буду выдрючиваться, так он заявит на меня. Что я того типа пришил. А он вроде как свидетель случайный. Никогда бы он этого не сделал, вдвоем бы тонуть пришлось. Дурак. Прошмандовка мелкая. Напугать меня хотел. Я с ходу вломил ему в рыло. Он ответил, он сильный мужик был. Решительный. И не робкого десятка. Разъярился. От жадности своей дурной. Я тоже в ярость впал. Но даже тогда убивать не хотел! Разве что отметелить как следует. Проучить. Да вот только…

Удар Кайлинского, в который он вложил весь свой вес, пришелся точно в челюсть Сергею, отшвырнул его в угол купе. Голова Осинцева стукнулась о стенку, рот наполнился кровью. Сергей резко выпрямил ногу, попытался попасть Кайлинскому в пах. Промахнулся.

– А, блатота вшивая, – зашипел Иннокентий, – словил, каз-зел безрогий?!

Ох, не стоит так называть человека, прошедшего зону!.. На глаза Осинцева упала багровая пелена ярости, кулаки словно свинцом налились. Вкус собственной крови во рту туманил сознание. Секунда – и он снова оказался на ногах, одним движением сгреб Иннокентия за грудки. Сцепившихся подельников разделял только узенький столик спального купе. Оба были пьяны, но не до такой степени, когда падаешь без сил, а как раз до состояния повышенной агрессивности, когда человеку становится море по колено. Когда и жизнь противника, и своя жизнь гроша ломаного не стоит.

А тут еще совсем недавно пролитая кровь, которая, по народному поверью, зовет за собой еще кровь. И жадность, кружащий голову запах больших денег, халявной наживы. Что поделаешь: многие люди, внешне вполне вменяемые, совершенно теряют рассудок от алчности.

Вагон дернулся на стрелке, подскочил слегка, одновременно резко дернулся Кайлинский, освобождаясь из захвата. И снова со всего размаха ударил Осинцева, попав туда же, в челюсть. Боль была адская, но на этот раз Сергей удержался на ногах. Только теперь бешенство, неудержимое желание изуродовать «приятеля Кешу» окончательно затопили его мозг. Такое же бешенство плескалось в глазах бывшего заведующего архивом Кислогорского краеведческого музея. Все, уже не было в двухместном купе людей. Были два питекантропа, пещерных троглодита. Хуже! Два хищных зверя, готовые идти до конца, перегрызть друг другу глотки.

Кайлинский схватил за горлышко пустую бутылку из-под «Смирновской». Замахнулся. Удар был направлен точно в лоб Осинцева. Будь движения Иннокентия более скоординированы и не отклонись Сергей в самый последний момент, мало бы ему не показалось: бутылка была тяжелой, из толстого стекла, и бил приятель Кеша со всей силы. Спокойно мог и черепушку проломить. А так удар пришелся по плечу Сергея, левая рука его мгновенно онемела, он болезненно охнул. Зато правая рука Осинцева нырнула во внутренний карман ветровки. Раздался щелчок встающего на фиксатор лезвия, на клинке выкидушника тускло блеснул свет вагонной лампы. Испугайся в тот момент Иннокентий Кайлинский, отступи, попроси пощады… Глядишь, все и обошлось бы. Но Кайлинский не испугался, наоборот – вид ножа окончательно сорвал его с тормозов. Он сдавленно зарычал, вновь замахнулся бутылкой.

– Тогда я ударил его ножом, – глухо, еле слышно произнес Осинцев. – Что мне еще оставалось? Тут схлест конкретный пошел, полковник. Или он. Или я.

– А труп куда дел? – спокойно спросил Крячко. Все это время Станислав прилежно писал протокол, перелагая эмоциональный и дерганый рассказ Осинцева на язык официального документа. – Письмо, листок тот самый, быстро нашел?

– Быстро. Когда опомнился чуток. Схлест-то короткий получился, никто ничего толком не услышал, ночь была ближе к рассвету, все спали. Протрезвел я мгновенно. Он лежит на полу, крови нет почти. Окошко приоткрыто. Я приналег малость, опустил до половины. Ну и… Туда его. Как только сил хватило! Кеша здоровущий мужик был. Но справился. А перед тем как в окошко его пропихивать, обыскал. И нашел во внутреннем кармане этот самый… документ. Сразу понял, что он и есть: с ятями, бумага старая, желтая. Решил прибрать себе. Понял, что он больших денег стоит. Не пропадать же добру. Не успел Кешу в окошко спровадить, состав ход замедлять начал. Когда уже мост через Волгу миновали. Значит, полустанок впереди. Вот на нем я и соскочил. Названия не помню. Не доезжая Саратова. Глухой такой полустаночек. На ходу соскочил, поезд там не останавливался, но шел совсем медленно. А двери тамбурные я открывать умею. Никто не заметил. Чемоданчик свой прихватил, шмоток у меня с собой, почитай, не было. Решил добираться до Москвы «на собаках».

Крячко понимающе кивнул. «На собаках» – значит пересаживаясь с электрички на электричку. Таким способом при известной настырности и сноровке можно всю Россию из конца в конец, от Питера до Владивостока, проехать. И паспорт при покупке билетов предъявлять не надо. Да и билеты брать далеко не обязательно. Раз – и растворился человек в полосе отчуждения, пойди сыщи его следы в переплетении российских железных дорог.

– Почему в Москву? – Осинцев чуть заметно усмехнулся. – Затеряться легче. Столица большая, народу в ней много. Разного.

– Ну, не только, – спокойно возразил Станислав. – Тем более в Москве сейчас регистрация обязательная. Не может быть, чтобы не возникла у тебя мыслишка самому попробовать документик толкнуть. Не на память же о Кайлинском ты его прихватил!

Их разговор как-то сам собой вошел в спокойное русло, совсем перестал походить на допрос. Крячко видел – Осинцев ему не врет. Решившись на то, чтобы поверить обещаниям странноватого милицейского полковника, Сергей шел до конца и вовсе не пытался выставить себя и свои действия в выгодном свете. Просто говорил правду. Кому еще ее расскажешь в преддверии приближающейся смерти, которая черной кошкой лежит под боком и уже выпустила свои безжалостные когти? А рассказать хотелось! Ох, недаром существует в христианстве такое таинство, как исповедь… Людям свойственно полагать, что кого-кого, а самих себя они знают неплохо. Чаще всего люди заблуждаются, а в ситуациях экстремальных, когда гибель близка, вдруг самые неожиданные черты характера прорезаются. Только диву даешься. Не мог и не хотел сейчас Сергей Осинцев врать и выкручиваться. Да и смысла в этом никакого не видел.

– Возникла, – немного помедлив, сказал Сергей. – Не без того. Лучше бы не возникала… Не лежал бы я тут сейчас. И на кладбище перебираться, глядишь, не так скоро бы пришлось. Так ведь жадность – штука заразительная.

«Это точно, – мысленно согласился Станислав. – Нет более прилипчивой заразы, чем жадность. И глупость. Того же Иннокентия Кайлинского взять. Как он мог не понимать, что смертельно рискует, когда берет с собой в Москву Осинцева? Когда распускает язык, позволяет своему школьному „приятелю“ – уголовнику догадаться, какая ценность стоит на кону? На что Кайлинский надеялся? На то, что Осинцев станет его послушным орудием? Из волка собаки не сделаешь, волчара таскать поноску не станет. На то, что Осинцева удастся запугать? Сделать совсем ручным? Так это сильно надо было головушкой об асфальт приложиться, чтобы на такое надеяться. Воистину: кого бог хочет наказать, того лишает разума».

– Вот тут я допер, что сам себя глухо в угол загнал, – продолжал Осинцев. – Когда до Москвы добрался. Что я сдуру и по пьянке натворил. Я же без понятия: на кого Кеша в столице выходить собирался? Мне бы, идиоту, подождать, пока Кеша товар толкнет и деньги получит, а уж тогда требовать свою долю по справедливости. И по-трезвому, спокойно, без склоки с мордобоем. Глядишь, совсем по-другому дело бы обернулось: и Кеша жив остался бы, да и я ножом в бок не получил бы. Или если уж бить Кешу, так надо было в плечо. Чтобы не насмерть. А так… Как мне искать покупателя? Я ведь даже не слишком понимал, что ко мне в руки попало. Догадывался только, что листочек этот большую ценность имеет. Словом, идиотское положение. На мне два трупа, в кармане – бумажка, которая черт знает сколько бабок стоит, а кому ее толкнуть? Плюнуть бы мне тогда на это дело, не лезть в чужой огород. Но это я сейчас такой умный стал. А тогда… Почуял фарт, дай, думаю, попробую удачу за хвост ухватить.