Текст книги "Почерк палача"

Автор книги: Николай Леонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Котов задумался, долго молчал, затем неуверенно высказался:

– Один чужой палец нашли, но отпечаток неважный. Можно попытаться установить человека, но придется снять отпечаток подозреваемого на дактокарту.

– Молодец, – Гуров вышел из-за стола, – садись на мое место и руководи.

– Такие хохмочки годятся для одесского привоза, Лев Иванович, – ответил Котов. – Чтобы ваше место занять, надо, кроме догадливости, еще кое-что иметь. И это «кое-что» длиною в жизнь.

Борис Вагин больше суток копался в личной картотеке, которую содержал в голове, искал человека, которому можно довериться и поручить лощеного полковника из главка.

Люди находились, и очень даже неплохие, но то одно не так, то другое не в ту сторону.

«Чертова водка! Неплохие мозги испортила! – клял себя Вагин. – Человек наверняка существует, и мы с ним друг друга знаем, но как его вспомнить, как на белый свет вытащить?» Память тайну не выдавала.

Вагин был настоящий опер, он взял у соседа старый справочник Союза художников и начал листать, просматривая каждую страницу, начиная с буквы «а». Каких только фамилий и имен не существует! Жуть! Если он наткнется на нечто схожее, так вспомнит обязательно.

На третьем часу опер дошел до буквы «п», и тут чуть лбом не стукнулся о фамилию Пробер. Не та фамилия, точно, но ясно, что рядом, еще чуть-чуть, только букву переставить или отнять.

И Вагин наконец вспомнил, но не фамилию, а кличку – «Робер». И фамилию человека этого вспомнил, и где он жил лет пятнадцать назад. Если не убили и не в зоне, то все верно, Робер возьмется, не продаст, выполнит.

Вагин приехал по старому адресу рецидивиста, осторожно поспрашивал и в конце концов выяснил, что нужный человек два года назад был жив, но съехал, живет теперь в Митино, дом назвали, а квартиру люди запамятовали.

Через полтора часа Вагин въехал в Митино и остановился у нужного дома. Первый человек, которого увидел опер, сидел на лавочке, читал, слегка подталкивая детскую коляску. Вагин сел рядом, вежливо поздоровался, мужчина ответил и равнодушно сказал:

– Лет пять назад калякали, что тебя вместе с бутылкой закопали.

– И ты, Робер, поверил? – удивился Вагин, внимательно разглядывая старого рецидивиста и убеждаясь, что приехал напрасно.

Старый мужик в теплом кашне и домашних тапочках качал внука или внучку, читал «МК», скоро зашлепает домой.

– Внук? – спросил Вагин.

– С каких дел? – Робер снял очки, взглянул обиженно. – Мы с тобой годки. Сын. Жене тридцать четыре.

– Хвалю. Жизнь наладил, не многим удается, – сказал Вагин, обратил внимание на очки, которые лежали на газете, увидел, что стекла у них простые, без диоптрий, поднял взгляд на Робера и заметил в его глазах знакомую усмешку.

– Зачем приехал? – прямо спросил Робер. – Тот рецидивист, которого ты знал, от рака скончался, кремировали, справочку выдали.

– Может, и к лучшему, – в тон Роберу сказал Вагин. – Когда меня водка хоронила, я туда заглянул, ничего хорошего, скучно. Я вернулся, ты тоже, начнем сначала.

– Зачем приехал? – повторил Робер, словно опер ничего и не говорил. – Я полагал, что ты меня искать будешь, доверенному человеку приказал только тебе мой адрес дать, ты на него и попал, когда в прежнем адресе бродил. Так-то меня не найдешь, все поменял, я теперь человек старый.

– И пенсию получаешь? – поинтересовался Вагин.

– И пенсию, в шестьдесят два положено.

– Семье хватает? – Вагин решал, говорить с пенсионером или прощаться.

– Прирабатываю, – Робер сжал Вагину кисть, и опер почувствовал железную хватку старого рецидивиста. – Зачем приехал?

– Интересуешься или любопытства ради?

– Тебе водка все отшибла или чуток оставила? – Робер наклонился к коляске, поправил одеяльце.

– А пенсионер принимает заказы для покойного? – спросил Вагин. Оперу стало даже интересно, как сумел старый волк так крепко перекраситься.

– Мне со старого адреса сразу позвонили, вот я и вышел с сыном тебя встретить. Много говоришь. Коль имеешь работу и деньги, примем заказ. Пойдем в дом, что-то зябко, – Робер поднялся.

Квартира оказалась двухкомнатная, добротная, с холлом и большой кухней. Хозяйка встретила поклоном и забрала коляску, в ее молодом лице Вагин увидел что-то знакомое. Робер, войдя в дом, преобразился, снял куртку, перестал горбиться и шаркать, а очки положил на телевизор.

– Садись, в ногах правды нет, – Робер был одного роста с Вагиным, крепок, движениями ловок. – Я с твоего разрешения приму стакан, – он прошел на кухню.

Вагин сел в кресло, взял с тумбочки журнал «Смена», услышал на кухне громкий возглас, женский смех. В комнату влетела полногрудая хозяйка и обняла старого опера.

– Крестный! Не признала тебя! Вижу, знакомый, а не признала! Графиня я! – она томно опустила глаза. – Пятнадцать лет назад ты меня на Казанском взял, мент поганый, я пятерик схлопотала.

Вагин все вспомнил. Груня Тополева по кличке «Графиня» одевалась соответственно, несмотря на молодость, была известной и неуловимой воровкой-карманницей, работала только с богатыми дамами. Начальник МУРа на оперативке как-то в сердцах сказал:

– Орлы-сыщики, вы что же, все вместе одну девку взять не можете? Вчера у жены посланника она колье миллионное в театре сняла, меня в горком утром вызывали…

– Груди у тебя такой не было, – сказал Вагин. – И вообще, была ты девка противная! Как же вы столкнулись?

– Любопытный, – Робер вернулся с кухни, жуя огурец. – А я чуял, что ты в нашу команду перейдешь. Такие мужики за копейки не работают. Груня, дай нам кофе, гостю холодненький боржомчик открой. У него в глотке пересохло, он уже около часа толкового слова вымолвить не может.

– Боюсь горе принести в ваш счастливый дом, – ответил Вагин.

– Неужто президент спать не дает? – усмехнулся Робер. – Не верю, ты в политику не вяжешься, да и дело совершенно пустое, одного похоронишь, на его место еще дурней выберут.

– Гуров Лев Иванович. Знаешь? – быстро спросил Вагин.

– Который Мельника завалил, на Грузинке с Эффенди стрелялся? Толковый мужик, много слышал, говорят, на актера похож, – Робер взял изящную чашку с кофе, сделал деликатный глоток. – Слышал, люди постановили, что на его отстрел на главной сходке разрешение получить требуется. Задурел народ, таких авторитетов пачками мочат, хоть бы что, а мента порешить – святое дело, можно сказать, – так разрешение получи.

– Он порой ночами в свой дом темными переулками возвращается, – сказал Вагин, – любой отморозок, не слышавший о каких-либо законах, полковника ломом перекрестить может.

– Верно. Плевое дело, – согласился Робер. – Потому ты и поднял волну, разыскал покойника. Серьезный человек о твоего сыскаря и руки пачкать не станет. И цена за него лишь штука зеленых, – сказал Робер, затем сходил на кухню, махнул второй стакан водки и вернулся в гостиную.

Вагин прекрасно понял, что над ним издеваются, и, чтобы сбить с разговора нерв, сказал:

– А ты поставь пузырь на стол, не глотай, как алкаш, за углом. Я давно по данному делу спокойный.

– Я бы на твоем месте из-за всяких глупостей не стал бы серьезных людей искать, отрывать их от дела, – сказал запьяневший Робер. – Мешает тебе мент, так шлепнул бы его сам и закусил мороженым.

Вагину характера было не занимать, и никому он не позволял стоять над собой.

– Договорились, – Вагин кивнул. – Считай, разговора не было. Значит, наследника родили, хвалю. Когда семья одного окраса, то она крепкая.

Хозяйка легко поднялась из-за стола, взяла мужа под руку и повела в соседнюю комнату, бросив на ходу:

– Через тридцать минут станет трезвее ребенка.

Затем вернулась, смерила Вагина взглядом.

– Давно я тебя хотела, опер. С первой встречи. Иди умойся, перед серьезным разговором тебе тоже напряжение сбросить надо.

Она проводила опера до ванной, вошла следом, заперла за собой дверь.

Через некоторое время стол был накрыт по-обеденному, рядом с тарелкой хозяина стоял стакан, налитый наполовину, запотевший. Грозный Робер виновато взглянул на жену, выпил и сказал:

– На улице продрог, затем принял без закуси, извини, Груня.

– Бог простит, – Груня улыбнулась свеженакрашенными губами. – Вы остановились на том, что клиент ходит домой темным переулком.

– Ты умна в своих делах, а в мужские не лезь. Если настоящий сыскарь проходит двести метров темным переулком, значит, каждую машину, ночующую там, он знает и, увидев чужую, не пойдет, вернется. Проехать мимо и полоскать из автоматов – пустое дело. Машина лишь въедет в переулок, полковник будет уже в чужом подъезде и из окна «снимет» водителя. Если он ходит переулком, значит, знает то, чего мы не знаем. О переулке забыть. И кончайте разговор, сначала о деле. Боря, сколько?

Вагин к вопросу был готов, знал, что платить следует максимально, но только после кремации.

– Сто тысяч баксов после похорон.

– Не годится, – ответил Робер. – Пусть восемьдесят, но сорок и сорок.

– У нас нет лишних денег, – сказал Вагин. – Я уже сказал, сам знаешь – платим круто, но только по результату.

– У меня имеются три толковых парня, – задумчиво произнес Робер. – Сам я, естественно, не пойду. Сроки?

– Неделя.

– Живет?

– Никитский бульвар, двенадцать, работает в министерстве. На ночь машину оставляет либо на работе, либо в Калашном переулке, напротив поста охраны. Жена сейчас в отъезде, встает в восемь, выходит в девять. Лестницу и подъезд, а также лифт не рекомендую, только потеряешь людей. Машина черный «Пежо», горзнак запиши. Дорогу от Никитской до Октябрьской сам знаешь. Может ехать не один. Улицу видит лучше нас с тобой в лучшие годы.

– Запугал, запугал, – усмехнулся Робер.

– Предупредил. Нам необходим результат, на твоих мальчиков мне наплевать. Сложно, это точно. Но ведь и оплата не фантиками.

– Надо два дня на разведку, – сказал Робер. – Тебе же не годится, если я сегодня соглашусь, а через день в отказ пойду?

– Зря я тебя предупреждал, – после паузы сказал Вагин. – Ты теперь и на воду дуть будешь. Хорошо, послезавтра позвони мне. Если позовешь к телефону Толика, значит, согласен, и счетчик включен. Отказываешься, скажешь, мол, ошибся номером.

Робер проводил опера до передней, хозяйка открыла замок, вышла с Вагиным на площадку, перекрестила его и сказала:

– Он не откажется.

Заместитель министра Бодрашов сидел за своим столом, откинувшись на спинку кресла и вытянув длинные ноги, смотрел мимо сидевшего напротив Орлова и, как обычно равнодушно, не повышая голоса, говорил:

– Я, видимо, в разыскной работе слабоват стал. Практики мало, слишком высоко забрался, зрения и не хватает.

– Алексей Алексеевич, мы свои люди, коли решили поставить нам горчичник, можно подходы опустить, – ответил Орлов. – Тянем мы с Гуровым, можно сказать, непозволительно. Много у нас имеется, а сделать ничего нельзя. Вы человек опытный…

– Ой! – перебил Бодрашов. – Я еще и не дурак. Тянет Гуров, вы его прикрываете, я вас обоих понимаю. Но министр, отдельные депутаты, журналисты в наши сложности вникать не желают. Цифра угнанных машин и пропавших людей растет изо дня в день. Я сам в английском не силен, а вот помощник мне перевел, мол, банды терроризируют Россию. И приводит наш случай, где цифры уже зашкаливают за сотню.

– Пока нет трупов, нет никаких убийств, – ответил Орлов. – Писать все можно, бумага стерпит. Аналогичные преступления в последнее время больше не совершались, так что исходим из первоначального предположения – около тридцати.

– Тоже не кот чихнул, – скупо улыбнулся зам, а глаза у него были холодные. – Между прочим, если меня снимут, главку лучше не будет. Мне докладывали, что вы ежедневно ходите по тем трупам.

– Я того же мнения. Москва город большой, километр – не расстояние, – Орлов покраснел, мундир ему жал, и стоило разволноваться, как лицо тотчас становилось багровым.

Бодрашов скрипнул креслом, поднялся из-за стола.

– Бегать я не терплю, гимнастика не помогает, надо садиться на диету, – Бодрашов прошелся по кабинету. – А у меня после девяти вечера самый жор. И все норовлю какие-нибудь глупости проглотить: приправу острую, котлеты, и чтобы гора жареного лука. У меня есть друг, который утверждает, что мой мягкий характер меня погубит. Пройдемся по коридору, Петр Николаевич, я вас провожу, вы этот чертов мундир снимете, а я на вашего Гурова взгляну. Человека в Англии знают, а я в глаза не видел.

– Алексей Алексеевич, у вас давление в порядке? – спросил Орлов, расстегивая верхнюю пуговицу.

– Я не жалуюсь, врачи молчат, значит, в норме.

Генералы вошли в крохотную приемную Орлова, Верочка встала, хотела изобразить книксен, но не решилась, лишь покраснела.

– Здравствуйте, – Бодрашов кивнул. – Меня зовут Алексей Алексеевич, и я не ем хорошеньких девушек.

– Здравствуйте, господин генерал-лейтенант, меня зовут Верочка, и у меня масса защитников.

– Такой красотке требуется лишь один, но д'Артаньян, – серьезно сказал Бодрашов. – Петр Николаевич переоденется, примет цивильный вид, а вы, пожалуйста, проводите меня в кабинет полковника Гурова.

– У него сейчас… – Верочка запнулась и еще больше покраснела. – У Льва Ивановича нет отдельного кабинета.

– Ничего, достукается, – Бодрашов рассмеялся.

Верочка вышла на порог, указала на вторую дверь по правой стороне.

– Вы все равно не успеете позвонить. – Генерал сделал несколько шагов, как дверь кабинета распахнулась, из нее попытались выскочить Котов и Нестеренко, чуть не налетели на замминистра и попятились, замминистра вошел следом, громко сказал:

– Здравствуйте, господа офицеры! Вольно! Прошу занять свои места.

Гуров и Станислав и так сидели на своих местах, Котов и Нестеренко юркнули за ничейный стол. Станислав пытался уступить свое место высокому гостю, но Бодрашов отрицательно покачал головой.

– Мне все равно будет тесно, Станислав. – Он взял приставной стул для гостей, чуть отставил в сторону, сел верхом. – Вы старший группы Гуров, а вы оперативники усиления. Грозная группа, от результатов которой дрожат чиновники, хотя ваша работа совершенно их не касается. Лев Иванович, поздравляю, о ваших делах написали в английской газете и вас лично обозвали очень лестным словом.

– Случается, Алексей Алексеевич, – ответил Гуров.

– Скажите, ведь в принципе дело, в котором вы увязли, к вам прямого отношения не имеет? – спросил замминистра.

– Угоны и пропавшие без вести не наше направление, Алексей Алексеевич. Мое мнение, что мы вовсе не увязли, хотя, конечно, хотелось бы двигаться быстрее, но это естественное желание каждого оперативника, и тем более начальника.

– Лев Иванович, почему вы выполняете чужие обязанности? – Бодрашов качнул стул, и он чуть было не развалился.

– Дела возбуждены по другой статье, но ведь людей убили, – ответил Гуров. – На сегодняшний день в том районе совершено два убийства, так что…

– Понятно. Ваше личное мнение: угоны с предполагаемыми убийствами будут раскрыты?

– Обязательно, Алексей Алексеевич!

– Даже обязательно?

– Простите. «Обязательно» – такое прилипчивое словцо в группе.

– Ну-ну, заходите, – Бодрашов встал. – Да, хотел спросить, у Петра Николаевича давление прыгает?

– Шеф абсолютно здоров! – вскочил Станислав. – Простите, но ему жмет мундир.

– Я так и понял. Сидите, работайте, желаю вам удачи, сыщики! – Бодрашов вышел, тут же зазвонил телефон.

Гуров снял трубку, сдержанно представился.

– Не хамил я! Имею свидетелей, Петр! Встреча прошла на уровне, даже Станислав молчал. Вру! Он вякнул однажды, но не по теме. Нормальный генерал, редко встретишь. О тебе я не говорю, ты не генерал – отец родной!

Глава 4

Когда Гуров ехал по относительно свободной трассе и была возможность быстро перестроиться, он часто прибегал к простому проверочному ходу. На своей скоростной машине он ехал некоторое время левым рядом, затем включал правый поворот и перестраивался во второй, а порой и в первый ряд. Два или три левых ряда быстро его обгоняли, наметанным взглядом он запоминал ушедшие вперед машины. Если одна из них появлялась в его медленном ряду, за ней следовало присмотреть. Водитель не уйдет из одного ряда в другой, если ему не нужен правый поворот. Если заподозренная машина продолжала тащиться правым рядом, Гуров выбирал момент, уходил налево и делал вместе со всеми рывок, наблюдая в зеркало заднего вида за поведением подозреваемого. Если машина начинает «суетиться», мигать поворотом и перестраиваться влево, то почти наверняка она следует за тобой. Конечно, такие номера проходят, если тебя не ведут профессионалы на нескольких машинах. Их тоже можно выявить, но это дело долгое и сложное. Имеет значение и кто находится в машине преследования. Если на переднем сиденье женщина, значит, либо ты ошибся, или тебя ведут профессионалы.

В вождении, проверках, уходах много хитростей, и все их перечислять утомительно.

Сейчас он ехал по Кутузовскому проспекту, хотя нужно ему было в обратную сторону. Но через некоторое время ему следовало прибыть на конспиративную квартиру, и точно без «хвоста», поэтому он выехал пораньше, решил провериться.

Синяя «девятка» попалась на глаза довольно быстро, после первого же перестроения. В «Жигулях» находились два молодых парня, что тоже симптоматично. Когда Гуров вскоре развернулся в обратную сторону и вновь увидел знакомый «жигуль», сомнения отпали: ясно, его ведут. Не профессионалы, люди неопытные, судя по возрасту, простые исполнители, а умеют они только стрелять да подкладывать в машину взрывчатку. Кому-то он сильно мешает, а сегодня он работает лишь по одному делу. Пока неизвестен хозяин Полоза, сам же «гаражник» слишком мелок, да и не способен оценить опасность полковника из главка. Командует всем человек, знающий лично полковника Гурова. Напрашивается Александр Суворов. Но это вряд ли. Слишком осторожен, не станет ввязываться в криминал. А вот его старший опер, как утверждает Стас, человек способный, имеет обширные связи среди преступников. Таких молодых Вагин знать не может, значит, он поднял кого-то из стариков-ровесников, даже старше.

Но анализировать будем позже, сейчас следует уйти от мальчиков. Гуров прибегнул к самому простому и нахальному приему – завидев инспектора ГАИ, разгуливающего по резервной полосе, опер подъехал к инспектору, вышел, посмотрел парню в глаза и сказал:

– Полковник Гуров из главка угро. Приятель, мне необходимо уйти от «хвоста», разреши развернуться в обратную сторону. – Инспектор оказался человеком немолодым, понятливым и молча махнул жезлом.

Гуров развернулся и ушел в ближайший переулок. Между опером и преследователями лег город Москва.

И хотя Гуров приехал на конспиративную квартиру за тридцать минут до назначенного времени, Станислав уже протер пыль, накрыл на стол и кипятил воду.

– Чашку кофе, пожалуйста, – Гуров снял плащ, взглянул на часы и решил, что они со Стасом успеют перекинуться несколькими фразами.

– Поздравляю, дорогой друг, за мной выставили наружное наблюдение.

– Успех. Значит, мы молодцы, – ответил Станислав. – Откуда они тебя повели?

– Полагаю, от министерства.

– Кто такие? – спросил Крячко.

– Молодые исполнители. По моим прикидкам, включился твой бывший сослуживец Вагин. Он слыл хорошим агентуристом?

– Отличным. Он, как и ты, мог готовить человека несколько лет, на короткой связи всегда имел уйму помощников, – ответил Станислав.

– Ты, конечно, не можешь помнить, придется поднимать архивы. В те годы Вагин разрабатывал какого-нибудь серьезного киллера?

– Не помню, да и наверняка это происходило после моего перехода из района к тебе. Справка: слово «киллер» появилось позже.

– Не будь занудой, нужно искать убийцу, моего ровесника или скорее чуть старше, – Гуров вздохнул. – Мне это надоело.

– А чего тебе? – беспечно спросил Станислав. – Искать-то прикажешь мне.

– А стрелять его наняли в меня, – парировал Гуров.

Тренькнул дверной звонок, Станислав скривился и сказал:

– Антракт, как обычно, в самом интересном месте. Разреши мне начать разговор одному?

– Ты руководишь операцией, агент твой, а я, как ты выражаешься, лишь прохожий.

Звонок вновь тренькнул. Стас крикнул:

– Иду! – он схватил со стола чашку и пошел открывать.

Вика вошла свободным, легким шагом, мельком взглянула в висевшее в прихожей зеркало.

– Здравствуй, девочка, – поклонился опер.

– Вы старомодны, господин полковник. Сегодня у таких, как я, спрашивают: «Ну, что нового, лярва?»

– Таких очаровательных знакомых, как ты, ни у кого нет, – Станислав отодвинул стул. – Чай, кофе? На большее нашей ментовской зарплаты не хватает.

– Не ври, тебе на меня деньги выделяют.

– Да? А ты подписку о сотрудничестве давала? Пишешь донесения? Имеешь псевдоним? Тебя, дорогая, для нашей канцелярии не существует.

– Значит, я элементарно могу послать тебя? – Глаза у Вики стали еще больше.

– Теоретически. Практически ты бы совершила крайне опрометчивый поступок. – Станислав достал из буфета бутылку виски и рюмку.

– Я одна не пью. – Вика забросила ногу на ногу, обнажились стройные ноги.

– Твои проблемы, – Станислав научился у Гурова никогда первым вопроса агенту не задавать.

– Так этот мальчик, – начала Вика, отпив глоток из рюмки, – интересный… Я почти влюблена. – Неожиданно она спросила: – Илья убийца и его расстреляют?

– Почти на сто процентов я убежден, что он не убийца, – ответил Станислав. – Почему ты решила?

– Дай слово, что Илья не убийца и что его не расстреляют, – Вика схватила опера за руку.

– Я тебе дал девяносто девять процентов, – Стас забрал у женщины свою руку. – Если ты так влюблена и не хочешь с ним работать, изволь. Я получу разрешение у Гурова и освобожу тебя от данного задания.

– Считай, получил. – Гуров вошел из смежной комнаты. – Здравствуй, Вика.

Вика сверкнула великолепными зубами.

– Лев Иванович, здравствуйте! Для меня великая честь…

– Не кривляйся, становишься девкой, – Гуров знал, куда ударить. – У нас серьезная работа, не хочешь в ней участвовать, твоя воля. Хочу предупредить: мы занимаемся целой группой лиц; кто и что из них совершил, выяснится на следствии. У нас со Станиславом разные точки зрения. Господин полковник, – он кивнул на друга, – считает, что Илья Титов причастен к данной группе, а я полагаю, что он не имеет к ней отношения. Мы хотели бы до задержания выяснить расстановку людей. Мне твои эмоции не нравятся, и я тебя от работы отстраняю, так как перестаю доверять. Влюбленная женщина не сотрудник, а слюнявая баба.

– Я слюнявая баба! – Вика буквально вспыхнула.

– Все, Станислав. Вопрос решен, работу по версии прекращай. Я тебя предупреждал, ты, умный, не послушал. Вика твоя, а не моя. Ты должен знать ее возможности, выдержку, эмоциональность, – Гуров поднялся, прошелся по комнате. – Все карты открыты, темнить нечего. Я сказал, ты, Станислав, девушку отстранил, а она с парнем встретилась и намекнула, ее тут же и зарезали. И не какой-то сопливый Илья Титов, а любой из людей, которых мы знаем. И отвечу я! Не ты, который самый умный. А я, доверяющий мнению своего подчиненного и друга. И спать нам будет обоим хорошо и сладко. Всего доброго. Полковник, сегодня же рапорт на мое имя. А тебе, Вика, здоровья, и чтобы я тебя больше никогда не видел.

Гуров вышел из квартиры, захлопнул за собой дверь, прикурил и, рассуждая сам с собой, очень спокойно, рассудительно произнес:

– Мария утверждает, что я отвратительный актер. Согласен. Но сейчас я все сделал правильно. Я так разозлился, изображать не пришлось, лишь выговорился.

Вика сидела, широко раскрыв глаза, и по ее щекам градом катились слезы. Станислав вынул из шкафа бутылку виски, налил половину стакана, выпил, хлопнул себя ладонью по губам и пробормотал:

– За рулем нельзя… За рулем нельзя… На работе и в присутствии… запрещено. Идите вы все в задницу!

Вытерев слезы и припудрившись, Вика сказала:

– Никогда бы не подумала, что Лев Иванович такой жесткий мужик. Ужас!

– Он старший оперуполномоченный по особо важным делам. Ты, дуреха, вдумайся. – Станислав искренне вздохнул, так как лишний раз убедился, что он, Крячко, другу профессионально не ровня. – Теперь обо всем забудем и вернемся к нашему разговору. Ты спросила, убийца Илья Титов или нет? Я ответил. Вопрос: почему ты такой вопрос задала?

– Позавчера в казино произошла драка. Мы с Ильей шли к машине. Один подвыпивший упал, раскровянил лицо. Я пискнула, прижалась к Илье. Он что-то рассказывал, перешагнул через лежавшего, продолжал говорить, голос даже не дрогнул. Люди вокруг кричали, суетились, пытались человеку помочь. Илья открыл передо мной дверцу машины, посадил, сел сам и даже не обернулся. Я у него спросила, мол, ты всегда такой спокойный? Он ответил: «Мне неинтересно» – и понес всякую ерунду о моей красоте и прочее. А я поняла – ему действительно неинтересно, и совсем не напрасно ты им интересуешься.

– Интересно, но не существенно, – солгал Станислав, так как информация о реакции парня на кровь была очень даже существенна.

– Было в разговоре еще нечто, я почувствовала его внезапное напряжение. Не могу только вспомнить, мент твой, Гуров, совсем из колеи меня выбил. Минуточку, – Вика сосредоточилась и через некоторое время продолжала: – Вот. Я сказала, что не люблю исповедей, желаю жить комфортно. Илья напрягся, отвернулся, затем некоторое время молчал. Я четко почувствовала, он подумал о чем-то для него неприятном.

– Все? – спросил Станислав.

– Так всего один вечер. Ты желаешь, чтобы парень мгновенно разделся и начал…

– Исповедоваться, – подсказал Станислав. – Слово, которое Илью покоробило. Он не хочет, боится исповедоваться.

– Ему показалось, что я его к этому подталкиваю, – продолжала Вика. – Дурак. Я сказала без всякого смысла. Ну, все? Я могу с ним больше не встречаться?

– У нас приказы не обсуждаются, – ответил Станислав. – Гуров сказал, значит, точка. Конец связи.

– Вот черт! Забыла! Илья сегодня в казино явится обязательно. Он мне деньги остался должен, приходить вчера я ему запретила, сказала, мол, занята. Значит, он обязательно придет сегодня, предлог – отдать деньги.

– Пятьсот долларов на дороге не валяются, получил удовольствие и о долге забыл. И ты, Вика, забудь, не придет он, оно и к лучшему.

– Он меня за пятисотку забудет? – Вика смерила опера презрительным взглядом. – Как только тебя на такой работе держат? Хочешь пари?

– С ума сошла, у меня таких денег сроду не было, – Станислав махнул рукой.

– Десять к одному, что придет. Ты отвечаешь всего одним полтинником, – настаивала Вика.

– Спасибо, Вика… Пустые разговоры кончились, постараюсь тебя не беспокоить. Да и начальник, если не отойдет, нам встречаться запретит.

– Интересно. Илья придет, вернет деньги, а я ему скажу, пошел, парень, надоел. У нас с ним ведь уже какие-то отношения намечались.

– Ты ему скажешь, что сегодня занята, и он больше не придет, – подсказал Станислав.

– Ты меня учишь моей профессии. Молодец! Я знаю, что придет молодой, интересный парень, а сама занимаю вечер, – Вика покачала головой. – Так, милый, не бывает. Я сегодня его охлажу, попозже у меня разболится голова, можно и посильнее зарядить. Но несколько часов я обязана его терпеть.

– Хорошо, за вами присмотрят. Но если этот вечер ты проведешь с Ильей, да еще на пределе разрыва, завтра нам надо будет поговорить, – решительно сказал Станислав.

– Согласна. Только без Льва Ивановича!

– Не я решаю. Могу лишь постараться.

– Уж будь любезен, и не надо меня провожать. Дверной замок я открою сама.

Опер услышал, как хлопнула дверь, повернулся к Гурову, который вновь вышел из соседней комнаты. Как каждая солидная конспиративная квартира, данная тоже имела черный ход. Гуров снял пиджак, прошел в ванную, долго умывался, а вернувшись, спросил:

– Твое мнение?

– О ком? Об Илье Титове? Об агенте? О друге и начальнике? О ком ты хочешь знать мое мнение?

– Начинай с меня, – ответил Гуров. – Будь в своих суждениях мягче, сделай скидку на экспромт.

– А что о тебе говорить? – Станислав развел руками. – Все по делу, я бы так не сумел. Грубовато получилось, девчонка честная, ни в чем не виновата. Ты по-своему прав, мент, он и есть мент, и нечего кашу по тарелке размазывать.

Крячко помолчал, давая возможность высказаться другу, но Гуров привычно чертил на лежавшем перед ним листе различные геометрические фигуры и ждал продолжения.

– Вика? Для разового использования она человек подходящий. Увлеклась Титовым? Не верю, однако подвести человека под вышку не хочет. Нормально. Мужчина и женщина, естественная реакция. Ты ее просто оглоушил, она теперь из одного только гонора постарается, да и работать ей лишь сегодняшний вечер. Она права, от себя никуда не денешься. Считаю, что опасности никакой.

– Конечно, – перебил Гуров, – Титов лишь работает рядом с преступниками и никак с ними не связан. У них нет никаких оснований доверять Титову, он далеко не ангел, но другого замеса. Твой Вагин, если он остался в душе опером, первый этого не допустит. Титов гонористый эгоцентрист, плохо управляемый. Он почувствовал на станции большие деньги, потому стал искать связь со мной, ему хочется доказать в первую очередь самому себе, что он не такой, как все. Через кровавое тело перешагнул? Так его Вика за руку в тот момент держала, он в рай шел, мог даже через родную мать переступить и не заметить. Даже если он заподозрит Вику, никому ничего не скажет, это его прокол, он, как всякий молодой да интересный, себя очень уважает. И обосранные трусики на обозрение не вытащит. Пусть они сегодняшний вечер и ночь отбалуются, и заканчивай. Мне Илья Титов надоел, оставь его себе на память. Сейчас мне нужен Борис Вагин. Он знает все, я просто уверен. Сам он никого не убил, но если его взять плотно, он заговорит. Грамотный человек, в общую могилу не пойдет. Станислав, ты главный, вот и думай. Все.

Вернувшись в контору, Крячко бесцельно подвигал ящиками стола и унылым голосом спросил:

– Рапорт на твое имя подавать?

– Еще представится случай, сегодняшний пропусти, – ответил Гуров, раскладывая бумаги и собираясь писать отчет о проделанной работе. Раз замминистра в курсе, могут в любой момент старшего дернуть, и тогда на пальцах объяснять не станешь.

– Схожу в столовую, послушаю людей да съем чего-нибудь.

– Валяй. Загляни к Петру, нажалуйся на меня, взгляни, как он себя чувствует.

– Чаще бы получать такие задания, – Станислав вышел.

У него существовал свой план действий, которым опер пока не хотел делиться даже с Гуровым. А точнее, особенно с Гуровым.

Генерал разговаривал с журналистами, присутствовали там и иностранцы. Верочка сказала:

– Они только собрались, ждать бессмысленно.

– А мы и не собираемся ждать, – Станислав приоткрыл тяжелую дверь, протиснулся в переполненный кабинет и пробрался к генералу.

Орлов взглянул на опера без раздражения, даже с надеждой. Крячко наклонился к генералу и тихо сказал: