Текст книги "Викинги. Скальд"
Автор книги: Николай Бахрошин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
6
Наступления зимы израненный Сьевнар не заметил. Когда побережье закуталось в белые покрывала, воин все еще был без сознания, лишь изредка приходя в себя.
– У него – не только кости поломаны. От падения у него ум в животе перетряхнулся и никак не возвратится на место, – поставил окончательный диагноз Бьерн Полторы Руки. – Поэтому надо кормить его, хотя бы насильно, мясными бульонами, чтобы те смывали кусочки ума в одно место, как, к примеру, течение реки все время выносит песок на одно и то же место, намывая отмель.
– То, что ты говоришь, уважаемый Бьерн, – это только одна сторона монеты. Но, как известно, у всякой монеты есть и другая, – несколько туманно возражал Бьерну другой лекарь, из данов, знаменитый Фридлейв Травник, специально вызванный конунгом Рориком к своему дружиннику. – Купец, отдавая товар, всегда глянет на обе стороны монеты, значит, и лекарю надлежит смотреть на больного с разных сторон. Ибо, как учат нас ученые мужи древности, – нет причины без следствия, равно как и не бывает следствия без причины…
Знаменитый лекарь возражал все-таки осторожно, бережно, больше ссылаясь на авторитет древних целителей, чем напирая на скудоумие собеседника, как водится на ученых диспутах. А как иначе с этими прибрежными дикарями? Известно, даже старые воины фиордов отличаются вспыльчивым нравом и быстро переходят от слов к тасканию за грудки и не научному рукосуйству.
– Ага, – нерешительно соглашался Полторы Руки и по привычке разминал здоровой рукой пальцы больной.
Он не понимал, куда клонит медицинская знаменитость. Если нет причины без следствия, равно как и следствия без причины, что из этого следует в смысле мясных бульонов? Давать или не давать? Вот что значит ученый муж – и говорит вроде на обычном человеческом языке, а поди еще, разбери.
Фридлейв Травник, знакомый даже с хитрой медициной смуглых арабов, рассказывал, авторитетно постукивая себя пальцем по лбу, что, по последним данным, науки ум у человека находится не в животе, как считалось раньше, а даже выше – почти в голове. Следовательно, орошая живот бульонами, никакого ума не намоешь, только зря брюхо вспучишь. Впрочем, Бьерн правильно лечил повреждения костей, находил он. Лубки наложены аккуратно, умело, больной примотан к плоской поверхности и лишен подвижности. Кости, волей богов, должны срастись. Опять же, если будет угодно богам и если не перебита падением становая жила, ратник, может, и встанет на ноги, и снова будет ходить. А что кормить бульонами – так от этого хуже не будет, конечно, от густых бульонов кости быстрей срастаются, снисходительно соглашалась знаменитость.
– Ага, я же говорю – бульон нужен! Когда кости сломаны, наваристый мясной бульон с луком – первая пища! – с облегчением понимал Полторы Руки.
* * *
Сьевнар начал приподниматься только к середине зимы. Да и то путь от кровати до очага давался ему с таким же трудом, как раньше, – взбежать без передышки на утес Дозорная Башня. Расхаживаться он начал ближе к весне.
Закутанный в меховую одежду, опираясь на деревянные клюшки, юноша медленно, как старик, выходил из дома, садился на лавку под стеной и подолгу сидел там, смотрел на море с серой кромкой прибрежного льда, на заснеженные утесы, на бледное зимнее солнце, плывущее в чуть заметной дымке.
После угарного помещения голова кружилась от вкусного, морозного воздуха. И от Сангриль, конечно, от нее еще больше кружилась.
– Эй, Сьевнар, ты там еще не окостенел от мороза! – окликал его звонкий, веселый голосок.
– Нет, Сангриль, хорошо.
– Смотри, к лавке примерзнешь, придется потом кипятком отливать.
– А ты лучше сядь рядом, сама отогрей! – отшучивался он.
– Ага, сядь! Какой ловкий нашелся!
Стройная фигурка под седыми мехами, смех, румянец, взмах золотистых волос, из-под бобровой шапки – лукавый взгляд. Его синева отдается в самой глубине сердца.
Ее слова, ее голос, ее тон, ее взгляды – все это он снова и снова вспоминал вечерам, лежа в кровати перед сном перебирал каждое мгновение, как скряга – драгоценные камни. И засыпал счастливым.
Да, Сангриль частенько подсаживалась к нему, гордо встряхивала головой, овевала невесомым золотом волос его небритую щеку. Но долго усидеть не могла, вскакивала, как молодая козочка, убегала. Она вообще не могла подолгу сидеть на одном месте, заметил Сьевнар. Словно веселые, кипучие силы распирают ее изнутри.
Убегала и возвращалась, и опять убегала. Каждое ее движение, каждый поворот головы словно бы приковывали к себе его внимание. Иногда он даже злился на нее за такую непоседливость, вот хоть бы чуть-чуть задержалась, посидела рядом.
Впрочем, нет, нельзя называть ее непоседой, поправлял он себя. Когда Сьевнар лежал пластом, Сангриль много времени проводила с ним, он это помнил.
* * *
Старшей дочери Бьерна Полторы Руки золотоволосой Сангриль было пятнадцать зим от роду. Она вырастала настоящей красавицей. Сан-солнце, ласково прикасаясь к прядям ее волос, делилось с ними сверкающим золотом, мороз дарил ярким румянцем на щеки, а в глазах словно бы отражалось разом вся голубая небесная бездна.
Когда воин окончательно пришел в себя, он все время исподтишка любовался девушкой. Не мог не любоваться ей – так точнее. Не переставал удивляться ее расцветающей красоте. Она, Сангриль, настолько выделяется среди остальных, обычных и серых, что странно, как никто этого не замечает, обращаются к ней, как к обычному человеку, казалось ему. Мать Ильма, жена Бьерна, понукает ее по хозяйственным надобностям точно так же, как младших сестер-погодок, вертлявых, долговязых девчонок, только отдаленно похожих на старшую сестру-красавицу, как неуклюжие птенцы похожи на гордую лебедушку. Эти две ехидные пигалицы всегда шушукались, пересмеивались между собой, и, похоже, втихаря передразнивали всех подряд, а чаще других – старшую сестру.
Неужели все вокруг разом потеряли глаза? – недоумевал Сьевнар. Удивительная слепота! Словно только он способен видеть по-настоящему!
Томясь зимним бездельем, Сангриль проводила много времени рядом с выздоравливающим воином. Охотно слушала его рассказы, весело улыбалась, блестя острыми, белыми зубками. Подкалывала его колкими, звонкими словами, словно иголочками щекотала.
Дразнящая загадка ее улыбки теперь часто виделась ему во сне.
Когда он понял, что любит ее? Не сразу, конечно. Хотя потом казалось, что это произошло мгновенно, так быстро, что он и опомниться не успел…
7
Пришла весна, зачернели проталины на холмах, зазвенела капель под земляными крышами домов и сараев. Пусть ночами еще подмораживало, но днем, на припеке, все уже таяло, бурлило, журчало, щебетало и радовалось.
Сьевнар начал крепнуть. Уже помогал Бьерну в бесконечных хозяйских заботах, охотно брался за любую работу, радуясь ощущению возвращающейся силы. Прибивал, поднимал, поправлял, заделывая следы разрушений, что оставляет зима в каждом крестьянском хозяйстве.
Когда Полторы Руки принялся латать крышу, просаженную навалившим за зиму снегом, Сьевнар тоже полез с ним наверх.
С крыши было далеко видно. Особая, весенняя прозрачность неба, чистота моря, влажное дыхание земли, освобождающейся от снега и льда, – все это радовало, словно впервые. Работая, Сьевнар с удовольствием смотрел вокруг и грелся в лучах припекающего солнца.
Владение Бьерна стояло в отдалении от домов других поселенцев, свеоны вообще не селились кучами, как было принято у родичей в Гардарике. Пусть пахотной земли в фиордах не много, но дома можно ставить и на каменистых склонах, чего тесниться? – рассуждали жители фиордов.
– Эй, Сьевнар, смотри не упади опять с верхотуры! Второй раз отец тебя не соберет, небось! – неожиданно предупреждал снизу звонкий голосок.
– Небось, соберет, он у тебя искусник! – отвечал воин.
– Ты давай, Сьевнар, не отвлекайся, держи жердину, – вступал в разговор тенорок Полторы Руки, сидевшего тут же на крыше. – А то, видят боги, точно опять упадешь! Держи конец-то! Да не тот, про который ты все время думаешь, за другой хватайся, за деревянный…
– Ну, ты скажешь, дядька Бьерн…
– А что? И скажу! Я, парень, когда тебя собирал по кускам, и то думаю – вот болтается всякое у тебя между ног, а будет ли потом работать? – без стеснения рассказал Полторы Руки. – Поднимется на битву твой кожаный меч или отвоевался? Сейчас вижу – все в порядке с тобой. Есть, значит, куда тебе руку приложить, за что подергать. – Полторы Руки уже откровенно ржал, очень довольный своим остроумием, достойным хмельного пира героев.
Обсудить мужские достоинства каждого, подвиги своего и чужих кожаных мечей – это тоже излюбленная тема за столом ратников, наряду с поединками и добычей. Настоящие герои всегда одерживают на застеленном ложе не меньше побед, чем на ратном поле, это каждый знает.
«Сьевнар еще слишком молод, конечно, – насмешливо думал Бьерн, видя, как смущается молодой воин. – Еще не понял, что любовь – это тоже война, где победа достается тем, кто идет напролом, а не мнется сзади».
– Да брось ты, Бьерн… Нашел тоже, о чем говорить…
– Хоть брось, хоть подбери – как получится, – продолжал скалиться Бьерн, показывая мелкие, прореженные временем зубы.
Когда-то и он был таким, вспоминал Полторы Руки. Тоже робел перед женщинами, краснел от случайных прикосновений, не понимал еще, что если мужчина – меч, то женщина – это ножны, она тоже жаждет принять мужской меч в свое лоно и думает об этом без скромности. А дочь… Что ж, она тоже женщина, с каждым днем это становится все виднее. Ишь, как поглядывает на парня!
Сам Бьерн еще не решил окончательно, как ко всему этому относиться, но про себя думал, что в качестве будущего зятя Сьевнар не так уж плох. Боги не подарили лекарю сыновей, только дочери, а тут – малый сильный, видный, и воин, и кузнечное ремесло знает, и стихи складывать умеет, не пропадешь с таким… Что без рода – так это ладно, войдет в его род, в его дом, и дочка при нем останется… Из рабов воином стал – значит, боги любят его, берегут. Пусть уйдет с теплом в викинг, привезет богатую добычу, а там – посмотрим. Парень, конечно, неплохой: сильный, здоровый, с лица привлекательный, но…
Посмотрим, посмотрим! Девчонка действительно наливается красотой, как румяное яблочко, круглится и сзади и спереди, груди уже так и прыгают под рубахой. И задом вертит при ходьбе так заманивающе, у кого только научилась… Как бы не прогадать, отдав ее за простого воина, вдруг, хвала богам, подвернется жених познатнее и побогаче, рассуждал Полторы Руки. Гордился тем, что думает торовито, как умный хозяин.
Торговец никогда не торопится отдать свой товар первому встречному, не узнав цены на торжище, – так говорят. Молодость, вспыхивая от желаний как сухое сено от уголька, не слишком утруждает себя размышлениями, на то есть родители.
Посмотрим…
Сьевнар тем временем окончательно смущался, и краснел, как рак в кипятке, моля богов, чтоб красавица уже отошла, не услышала в своей сияющей чистоте грубых отцовских шуточек.
Конечно, за столом воинов Сьевнар слышал и не такое. И не только слышал. Крепкий, статный юноша перестал быть девственником еще рабом, розовотелая, рыхлая Вельде, рабыня из земли скоттов, сделала его мужчиной. Потом, в набеге на пиктов, Сьевнар сам взял женщину силой, ворвавшись в дом в захваченном поселении. Он помнил, как по неловкости запутался в ее шерстяных одежках, выхватил кинжал, чтобы распороть их, а та, видимо, решила, что он хочет ее убить. Залопотала жалобно на своем языке, замахала руками, сама начала срывать с себя одежды, лишь бы не убивал. Косясь на кинжал, покорно подставляла ему длинные, упругие бедра и молочно-белые ягодицы.
Сьевнар потом долго помнил ее темные глаза, в которых смешались и страх, и боль, и стыд. Этот стыд словно бы передался ему, хотя она почти не смотрела на воина, прикрывала глаза узкой ладонью, когда он брал ее, распаленный боем и воздержанием долгого похода. Кусала губы под его напором, но не издала ни звука.
Сьевнар до сих пор с неловкостью вспоминал ту женщину, имени которой так и не узнал никогда.
«Хотя, в чем неловкость? – оправдывался он перед собой. – Разве победитель не должен получить все? А ведь он даже не убил ее после этого, как часто делали другие воины…»
И все равно чувство какой-то вины оставалось с ним еще долго. Что-то в этом было неправильное, вывел он для себя, хотя, видят боги, воины в набегах хватают не только добычу, но и всех подвернувшихся женщин…
Да, разное было! Но никогда еще краска не заливала лицо от обычных, в общем-то, шуточек… Вот напасть!
– Ну что? Берешься что ли за жердь? – окликал Бьерн.
– Берусь!
Сьевнар в смущении отводил глаза, не видел, как в стороне улыбалась Сангриль, прислушиваясь к скользким словам, все время, как колючки репейника, цепляющимся за женское тело. Мужские слова и взгляды всегда цепляются за женские выпуклости, давно уже убедилась девушка. Мужчин – так просто понять…
Впрочем, Сьевнар тогда мало что видел вокруг. Может, и саму Сангриль толком не видел, думал он потом. Все больше выдумывал ее для себя, чувствуя, что она где-то рядом и постоянно – в мыслях. Все правильно! Он действительно видел Сангриль по-другому, не как остальные. И, может, не такой, как она была в действительности…
* * *
Как началась их любовь? А как начинается любовь? Вроде бы незаметно, постепенно и все равно сразу, эта девушка, не похожая на других, затмила для него окружающее. Вошла в его сны и наяву постоянно оставалась перед глазами, как во сне. Словно наваждение, насылаемое бестелесной нежитью, словно дурман.
Начало весны быстро отзвенело капелью, снег сошел с холмов бурлящими говорливыми ручейками, обнажая голые ветви деревьев и черную, влажную землю, дышащую прорастанием семени. Скоро окрестности Ранг-фиорда подернулись мягкой, зеленой дымкой, земля проросла травой, деревья начали расправлять первые листочки, и словно не было никогда никаких морозов. Сан-солнце, лучась радостью в вышине, щедро дарило тепло, с каждым днем дольше оставаясь на небосклоне. Эрд-земля, лелея свою новую поросль, разливала вокруг такую нежность, что даже бывалые хольды отбросили обычные мысли о пирах, победах и долях добычи. Вспомнили те далекие времена, когда догнать в лесу круглолицую деву казалось им слаще, чем убить врага и сжечь его дом.
Весна…
Дурман…
Наверное, это была самая счастливая весна в его жизни, вспоминал Сьевнар много спустя. Еще никогда он не чувствовал жизнь так пронзительно и остро, словно обжигаясь собственной радостью. Разве что в раннем детстве, в Гардарике.
Легкие, тонкие руки Сангриль с чуть огрубевшими ладошками, омут ее глаз совсем близко, паутина золотистых волос, ее губы, припухшие и подернувшиеся чуть заметными трещинками от частых и долгих поцелуев.
Еще милее казалась она от этих трещинок, заметных только совсем близко.
А запах! Ее неповторимый запах с каким-то медвяным привкусом с особой травяной горчинкой! От одного запаха ее тела можно было сойти с ума.
Он и сошел, наверное.
Оправившись от переломов, Сьевнар снова перебрался жить в огромный дом владетелей фиорда, где у него была своя лежанка в помещении для ратников. Без охоты перебрался, конечно, просто не нашел предлога подольше остаться в доме лекаря.
Он выздоровел.
Глава 3
Сангриль
Красно говори
И подарки готовь,
Чтобы жен соблазнять,
Дев красоту
Неустанно хваля
Будь уверен в успехе.
Никто за любовь
Осуждать другого не должен,
Часто мудрец
Опутан любовью
Глупцу не понятной…
Речи Одина. VII–X в.н. э.
1
Едва сошел снег, дружина Рорика как обычно начала готовить в набег деревянных коней, конопатить, смолить, подновлять резьбу, поблекшую за зиму. Паковали припасы, снасть, оружие, запасали древки для стрел, копий и дротиков. На этот раз Рорик сговорился со старым ярлом Дюри Толстым и ярлом из данов Хрольвом Большая Чаша обогнуть земли данов объединенными дружинами и спуститься по реке до городков бургундов, где всегда есть чем поживиться. Поход обещал быть прибыльным, вожди бургундов хоть и умеют сражаться, но редко помогают один другому, знали воины фиордов.
Дело находилось для каждого, как всегда перед дальним походом. Но, как только освобождался, Сьевнар сразу бежал через лес к дому Бьерна. Каркал вороной издали, давая знать Сангриль, что он рядом и ждет.
То-то, наверное, удивлялся Полторы Руки – откуда в эту весну собралось столько воронья у его владений? – усмехался он. Пока дождешься любимую, целую воронью свадьбу отпразднуешь, до хрипоты.
По обычаю жителей побережья девушка и юноша, собирающиеся пожениться, не должны встречаться до свадьбы, родным не положено этого допускать. А если случайно увидят друг друга – им следует отвернуться и идти мимо. Впрочем, этот древний обычай соблюдался не так уж строго, многие, сочувствуя нетерпению молодости, сами отворачивались, завидев их вместе. Мол, никто ничего не видит и ничего не слышит. А если никто не видит – вроде как нет ничего. От влюбленных требовалось только соблюдать внешние приличия – делать вид, что они встречаются в глубокой тайне. Хотя, понятно, сердечные тайны обычно написаны на лицах так отчетливо, как руны, крупно выбитые на камнях.
Наверное, той весной он действительно в чем-то напоминал Агни Безумного, ничего не видящего вокруг себя.
Да и как иначе? Гибкое, горячее тело девушки под меховой безрукавкой, нежность груди под полотняной рубахой, упругость втянутого живота и округлых бедер. Его руки, привыкшие к веслу и рукояти меча, не переставали удивляться шелковистой гладкости девичьей кожи, его кожаное копье так и рвалось в битву, и только нежность удерживала воина от наскока.
– Не надо, не сейчас, потом… – говорила она с придыханием, завешивая глаза густыми ресницами и горячо, прерывисто дыша под его ласкающими руками. – Не надо, Сьевнар, любимый, я ведь живая, тоже не могу больше терпеть… Но не так, не здесь…
Она сама прижималась к нему, и тут же, с усилием, отстранялась, не давая совершить то последнее, что делает мужчину и женщину мужем и женой.
Да, тогда он так и говорил даже в мыслях – то, последнее. В языке свеонов много понятий, обозначающих соединение семенем, иные вообще уместны только за хмельным столом ратников, но все они – не про них, казалось ему. Слишком просто, слишком грубо и откровенно. Она – особенная! Они оба особенные, у них все будет по-другому, не как у всех…
– Ты понимаешь, девушка сама должна позаботиться о себе, – объясняла она чуть спустя, окончательно выпутавшись из его рук, зашнуровав рубаху и запахнув безрукавную накидку.
– Я понимаю…
– Ты пойми, мужчины – как дети малые, что видят перед глазами, то и тянут к себе. Им что ни дай – все хорошо. А девушка должна сама о будущем позаботиться – как станет женщиной, как заведет детей – это важно, – толковала она ему, рассудительно морща гладкий, чистый лобик.
Настолько рассудительно, что словно не она прижималась к нему еще несколько мгновений назад, как будто не она нетерпеливо постанывала, впиваясь пухлыми губками в его губы. «Может, прав Гулли Медвежья Лапа, когда громогласно разглагольствует о том, что любая женщина, порождение гибкой праматери Ивы, носит на себе два лица, – невольно приходило в голову. – Но это, значит, еще не все ее лица. Свое третье, истинное лицо, женщина прячет под нательной рубахой пониже спины… Нет, вздор, это не про нее, это – про остальных!»
– Я понимаю! – соглашался он.
Честно сказать, Сьевнар не очень понимал, почему она так боялась окончательно отдать ему свое тело. Ведь все уже было решено, договорено, с первым же попутным ветром дружина Рорика уходит в викинг на запад, и он, Сьевнар, идет вместе со всеми. А потом, к осени, возвращается с богатой добычей, берет у владетелей фиорда надел земли и ставит собственный дом. Морской конунг Рорик не откажет ему в хорошей земле, он любит, когда воины обзаводятся семьями и оседают в его владениях. Такие ратники не уйдут служить другому ярлу. Их дети, вырастая, тоже пополнят будущую дружину Ранг-фиорда…
Бьерн Полторы Руки тоже вроде не возражал отдать дочь замуж за Сьевнара. Он еще не сказал окончательное «да», по рукам они пока не ударили, но лекарь многозначительно крякал, понимающе покачивал головой, что можно расценить как согласие, решил воин.
Так боится Сангриль?
Может, она не любит его? Просто играет в любовь? – холодело внутри.
Стремясь развеять собственные сомнения, Сьевнар слегка касался ее, начинал перебирать мягкие волосы.
И опять – сплетение рук, жадный перехват губ, поцелуи, жалящие как укусы. Истома неудовлетворенной страсти, как жар палящего полдня…
– Не надо, не здесь, не теперь…
– Но когда же?
– Не торопись, любимый, у нас с тобой еще все будет, только не торопись…
– Хорошо… Пусть все будет, как ты хочешь, – покорялся Сьевнар.
Девушка сама должна позаботиться о себе… Будущие дети… Будущий дом… Дети – они такие милые, маленькие беззащитные, такие крохи – вот о ком надо думать в первую очередь…
Не спешить, подождать, рассудить, подумать – это она повторяла часто, даже слишком часто.
– Клянусь чреслами Одина, Отца Отцов, чтобы на свет появились дети, нужно еще кое-что, кроме мыслей и рассуждений! – однажды не выдержал Сьевнар.
Сангриль, округлив глаза, посмотрела на него с искренним недоумением.
Не поняла!
Милая…
* * *
– А ты сложишь стих про нашу любовь? – однажды спросила его Сангриль.
– Ты хочешь этого?
– Конечно, хочу! Любая девушка хочет, чтобы скальды рассказывали другим о ее красоте.
– Это еще зачем? – наигранно удивился Сьевнар, слегка поддразнивая ее.
– Все будут знать про меня!
– И что же в этом хорошего? – он все еще дразнился.
– Завидовать будут! – убежденно сказала Сангриль.
Милая…
И круглые, блестящие глаза совсем рядом, и пухлые, манящие губы…
– Ну, как ты не понимаешь?! Мужчины, умирая, уходят в Вингольв и Валгаллу, за пиршественный стол Одина, – обстоятельно объяснила Сангриль, – А женщины, умирая, поселяются в золотых чертогах богинь Асгарда. Но только самые красивые, только те, кто достойны расчесывать волосы богиням.
– Ты и есть самая красивая!
– Ты думаешь?
– Уверен! – горячо подтвердил Сьевнар. – Что тебе красота богинь? Ты сама красивее, чем они все, вместе взятые!
Сангриль серьезно задумалась.
– Нет, красивее, чем богини, быть не стоит, – озаботилась она. – А то они начнут завидовать, ревновать и не возьмут меня к себе. Пусть я буду такая же красивая, но чуть меньше.
– Хорошо, – покладисто согласился Сьевнар. – Ты такая же красивая, как богиня, но чуть меньше.
Сангриль вдруг отвела глаза и резко отстранилась от него. Надула губы, словно всерьез обиделась.
– А почему это я – меньше? – спросила с явным неудовольствием.
Сьевнар слегка растерялся и не нашелся с ответом. Только продолжал гладить ее ладошку. Потом, в наказание, и ладошку выдернули из его рук.
– Если я больше тебе не нравлюсь, так и скажи прямо! – категорично заявила она.
– Девушка не должна вешаться мужчине на шею, и я не собираюсь этого делать!
– Ну что ты! Нравишься, конечно…
– Нравлюсь? Просто нравлюсь? Может, ты хочешь сказать, что не любишь меня, а я тебе просто нравлюсь?!
Ее голубые глаза даже потемнели от негодования.
– Что ты, милая?! Конечно, люблю!
Иногда она все-таки становилось такой – вредной и едкой, как болотная клюква. Словно злобный дух горных троллей вдруг овладевал ей. Тут уже приходилось только руками разводить. Даже не знаешь, что говорить, если к каждому слову цепляются.
Любимая…
– Не любишь – так и скажи! – продолжала надуваться Сангриль. – Можешь уходить хоть сейчас, я никого не держу!
Она хмурилась, и на гладком лбу залегла упрямая складка. Сьевнар уже хорошо знал эту складку. Сангриль, когда что-то обдумывала, всегда напряженно морщила лоб. А думала она, надо признать, крайне неторопливо, если не сказать больше. Со стороны казалось – мысли тяжело скрипят в ее красивой головке. Двигалась она быстро, ловко, а вот думать не умела и не любила, давно уже понял Сьевнар. Подобно многим женщинам и девушкам, мысли и речи ее были сугубо практичными. Когда он пробовал говорить с Сангриль о чем-то отвлеченном, о красоте природы, например, или о ритмах стихосложения, ему начинало казаться, что она просто перестает его понимать. В голубых глазах появлялось скучающее выражение, а пухлые губы недовольно сжимались.
Впрочем, даже недостатки делали ее непередаваемо восхитительной. «Они, недостатки, такие же единственные и неповторимые, как она сама!» – с умилением думал Сьевнар.
Любимая!
– Знаешь, я сложу про тебя самый красивый, самый стих! – пообещал он, чтобы загладить размолвку. – Все скальды на побережье будут повторять твое имя!
– Правда? – она снова повернулась к нему, сменив гнев на милость.
– Обещаю!
