Текст книги "Во имя истины и добродетели
(Сократ. Повесть-легенда)"

Автор книги: Николай Фомичев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Что же касалось Сократа, то более всего его тревожила кровавая междоусобица эллинов: начавшись в Керкире, как чумный мор, перекидывалась она из города в город. Воевали друг с другом сицилийские эллины, продолжали враждовать керкиряне, лесбосцы, аргосцы[102]102
  Жители города Аргоса на северо-востоке Пелопоннеса.


[Закрыть], беотийцы… да и весь остальной эллинский мир был потрясаем междоусобицей. До войны подобного междоусобного ожесточения Сократ не помнил. Теперь же обе партии, стремясь к верховенству и надеясь на помощь извне, призывали чужеземцев, олигархи – спартанцев, демократы – афинян, и это еще больше разжигало вражду.

Будто из распахнутого ящика Пандоры[103]103
  В ящике Пандоры согласно воле Зевса хранились все человеческие несчастья.


[Закрыть], обрушились на эллинские города всевозможные несчастья, ибо война, этот учитель насилия, сорвала с законов все запреты, перевернув в сознании людей само понимание добродетели: и тот, кто, вечно всем недовольный, поносил других, пользовался у вождей доверием, а люди молчаливые вызывали подозрение; любой доносчик, интриган, заранее раскрывший замыслы, чаще всего мнимые, противника, удостаивался похвалы, а уклонявшихся от интриг считали трусами и врагами своей партии. Отомстить за обиду считалось выше, чем простить ее, взаимная верность людей поддерживалась не соблюдением божеских законов, а скорее их попранием. Взаимные клятвы являлись лишь средством выиграть время, чтобы, собравшись с силами, нанести противнику новый удар.

И разумел Сократ, что причина всех этих зол – все в той же жажде наживы и власти, ибо, прикрывшись завесой из красивых слов о «равноправии для всех» и «умеренной аристократии», утверждая, что будто борются за благо государства, главари обеих партий преследовали собственные выгоды. Благочестие и страх перед богатыми словно не существовали и, добившись власти в городе тем или иным путем, партии спешили утолить свою ненависть к противнику; те же из граждан, кто не желал примкнуть ни к той, ни к другой стороне, нередко становились жертвами обеих. Да и в жизни самих Афин охваченных междоусобицей, наблюдал Сократ все большее расстройство; пороки и нечестия цвели, а простота и добродетельность словно исчезли, делаясь предметом поношений. И в этом состязании неразумных страстей с добродетельным разумом одерживало верх невежество, ибо чернь, желавшая возвыситься над людьми здравомыслящими и сдержанными, не брезговала ни доносительством, ни клеветой.

И, в угнетении мрачных мыслей, дабы избавиться от них, откликнулся Сократ охотно на зов афинского стратега Гиппократа и, вступивши добровольцем в его войско, отправился на оборону Делия[104]104
  Беотийский город на границе с Аттикой.


[Закрыть], отбитого у беотийцев, и здесь ждала его радость неожиданной встречи с Алкивиадом, служившим в коннице. Потолковать же было недосуг учителю с учеником, ибо в ожидании беотийцев, идущих на Делий из Танагры, трудились афиняне с зари до зари на укреплении города рвом, земля которого укладывалась в насыпь.

На пятый же день этих работ, перед заходом солнца, едва только успели афиняне вбить сверх возведенной насыпи крепкие колья, переплетенные виноградными лозами делийского святилища Аполлона, а сами отойти на десять стадий[105]105
  Около двух километров.


[Закрыть] в сторону, готовясь к бою, как на верху холма, разделявшего позиции противников, показалось многотысячное войско беотарха[106]106
  Беотархи – высшие должностные лица в Беотии.


[Закрыть] Пагонда. Тогда и довелось Сократу в кровопролитнейшем сражении лицом к лицу сойтись со смертью, ибо в ту минуту, когда афинские войска в жестокой рукопашной схватке, где щиты разбивали щиты, вмяли беотийцев в их правое крыло, из-за холма вдруг выскочила конница Пагонда и врезалась с налету в афинян, афиняне же, приняв ее за свежее, неизвестное войско, бросились бежать, поддавшись панике.

Сократ отходил плечом к плечу с полководцем Лахетом; мечи того и другого почти непрерывно стучали и лязгали, скрестившись с мечами врага; полуразбитые щиты едва успевали прикрыть их от стремительных дротиков; пыль, взбитая толпой отступающих, ела глаза, сушила горло; и помнил Сократ, как в эту тяжкую минуту к ним поспешил Алкивиад на потном, хрипящем коне и, ринувшись тараном на вражеских гоплитов, остановил их продвижение мечом, после чего в блистающем шлеме с гребнем, во вдохновении битвы прекрасный, как бог Арес[107]107
  Арес – сын Зевса и Геры, бог войны (тождествен римскому Марсу).


[Закрыть], сказал: «Не падайте духом! Я вас не брошу!»

Заметив же, как Лахет, воин исключительного мужества, отражая новый натиск противника, в изнеможении вдруг пошатнулся, Сократ загородил его собой и, отразив удары, дал ему опомниться. И зная, что в битве преследуют тех, кто бежит без оглядки, Сократ отступал в спокойствии, чинно глядя то на врагов, то на друзей, и завершил отход с Лахетом вместе благополучно под защиту гарнизона Делии.

И был свидетелем Сократ скоропостижной сдачи крепости, ибо, штурмуя Делию, использовали беотийцы, кроме пращников и метателей дротиков, осадные огневые машины, устроенные из полых, изнутри окованных бревен и подвешенных к ним на цепях котлов, горящую смолу в которых раздували с другого конца огромные кузнечные мехи; и бушующее пламя как слизнуло укрепления из оплетенных виноградными лозами кольев, так что гарнизон, спасаясь от огня, стеной окружившего город, бежал к кораблям и снялся с якоря. Так, сражаясь в Делии, вернулись вместе Сократ с Алкивиадом домой.

В ту же зиму ждала афинян еще одна неудача: потеря колонии Амфиполь[108]108
  Город на Фракийском побережье.


[Закрыть], что на реке Стримоне, захваченной с помощью измены в городе отважнейшим спартанским полководцем Брасидом. И, не желая расставаться с Амфиполем, поставлявшим корабельный лес в Афины жаждуя кары мятежникам Скионы и Менды, городов Паллены[109]109
  Западный полуостров Халкидики.


[Закрыть], без боя открывших ворота Брасиду, двинули афиняне войска на север и, ворвавшись в Менду (используя отсутствие Брасида, воюющего с варварами, и содействие восставшего в городе народа), дочиста ее разграбив, осадили Скиону; дальнейшие же действия афинских войск остановило перемирие со спартанцами сроком на год. И следующим летом, когда истек срок перемирия, вызвался Клеон, уже как стратег, отличившийся прежде взятием на измор Пилоса[110]110
  Город Лаконии, области в Пелопоннесе.


[Закрыть], снарядить флотилию на север, и в тысячном отряде гоплитов отправился с Клеоном Сократ.

И прибыв к осажденной Скионе, штурмовал Клеон с суши и с моря Торону[111]111
  Торона – город Халкидики.


[Закрыть] и, двигаясь к Амфиполю, захватил попутно колонию Фасоса[112]112
  Остров у берегов Фракии.


[Закрыть], Галепс, после чего расположился лагерем напротив Амфиполя, на крутом холме, окруженном болотистой низиной, спускавшейся к реке Стримон.

Спартанец же Брасид, засевший с войском в Амфиполе, замыслил против афинян военную хитрость: разделив свои войска на две неравные половины и расположив одну из них, под началом Клеарида, у главных ворот, Брасид с единственным отрядом гоплитов притаился у ворот, смотревших в сторону афинян.

И едва только Клеон, узнав о готовности противника к вылазке и не желая до подхода подкрепления рисковать, дал сигнал войскам отходить к городу Эйтону, Брасид, внезапно распахнув ворота, бегом устремил своих гоплитов напрямую, в центр отступающих афинян, а Клеарид из главных амфипольских ворот ударил в левое крыло афинского войска. И, атакованные с двух сторон, пришли афиняне в такое замешательство, что левое крыло уже по дороге в Эйон кинулось бежать и было смято Клеаридом; Брасид же со своим отрядом ринулся в атаку на правое крыло противника.

И в этой схватке, кровопролитнейшей из всех, какие выпали на долю Сократа, отбивавшегося в правом крыле, убиты были оба полководца, Брасид и Клеон; остатки же афинских войск, теснимые спартанской конницей, обратились в бегство…

И через горы, терпя лишения, с трудом добрались афиняне до Эйона, а оттуда морем прибыли на родину…

Видевший при отступлении многие примеры мужества афинских воинов, Сократ в ответ на упреки невежд в трусости вернувшихся из амфипольского сражения с насмешкой говорил: «Как! Разве, отступая, бить врага до смерти – это трусость?!»

Но горечь афинян от поражения была облегчена переговорами враждующих сторон, ибо Никий, главный стратег афинян, и спартанский царь Плистоанакт, полагая наилучшей защитой от опасности мир, заключили его на целые полвека; и хотя с первых же дней договор то здесь, то там неоднократно нарушался, кончилась большая война, и афиняне наконец вкусили прелесть мира…

Глава пятая
«Я ЗНАЮ, ЧТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ»

Сократ был изумлен, узнав, что бог мудрости присвоил ему прозвище мудреца.

М. Монтень

олодной, неустроенной была еще послевоенная жизнь афинского простолюдина, но, подобно человеку, одержавшему верх в состязании с тяжелой болезнью, приходили Афины в себя: отхлынули из города толпы беженцев; вернулись в разоренные деревни крестьяне, скинули мужчины одеяния воинов и занялись гражданскими делами, починяя дома, дороги, храмы и вновь высаживая во дворах фруктовые деревья.

Вновь зеленели на опустошенных улицах посадки лавра, тамариска, пиний и олив, оживлялась суетой и красками товаров богатевшая базарная торговля; и солнце, поднявшись из-за моря, уже не пугало людей ожиданием нового дня страданий и мрачных вестей; и дымились в храмах жертвоприношения богам за ниспосланный мир.

И, молясь светилу, радовался и Сократ приметам мирной жизни: неожиданному крику петуха на зорьке, трубному гласу осла в своем сарае, смеху ребятишек, бегавших взапуски по дворам, пригожести и добронравию – в покойную Мирто – Лампрокла, ходившего уже в гимнасий, даже вздорному ворчанию жены, ибо тяготы голодной жизни, иссушив Ксантиппу, сделали ее сварливой, как мегера[113]113
  Олицетворение гнева и мстительности.


[Закрыть].

И, выходя на улицу, на агору, бывая на народе, тихонько ликовал Сократ, что в жизни афинян все большие права приобретает разум, а слепые страсти прячутся на дно души. И, в былую пору общего жестокосердия совсем уж было разуверившись в разумном слове, вновь воспрянул философский дух Сократа и, воспрянув, подтолкнул его на прежнее деяние. И снова в потертом плаще или хитоне, босой, непритязательный к пище и удобствам, бродил Сократ по городу и бесконечными беседами склонял умы сограждан к знанию, а их сердца – к добру.

Как и прежде, шествовали за Сократом, слушая, запоминая и учась искусству Сократовой диалектики, его друзья, вернувшиеся здравыми с войны: Критон, Эсхин, Симон, Антисфен и трое новых – фиванец[114]114
  Житель беотийского города Фивы.


[Закрыть] Симмий, киренец[115]115
  Житель ливийского города Кирены.


[Закрыть] Аристипп и афинянин Херефонт, Алкивиад же редко появлялся среди них, предпочитая время проводить в увеселениях. Но однажды ни свет ни заря он явился в дом к Сократу.

Сократ же, как всегда, поднявшись с восходом солнца и выйдя в исподнем из-под летнего навеса, где еще спали Ксантиппа и Лампрокл, оборотился на восток, алевший восходом, и, помолившись светилу, выглянувшему из-за крыш, вернулся назад. И, склонившись над Ксантиппой, от доброго расположения вскричал Сократ петухом. Ксантиппа же, испуганно вскочив, набросилась на мужа с бранью:

– Чтоб тебе провалиться с твоим дурачеством! – И бросила в Сократа башмаком.

Сократ же, рассмеявшись, сказал:

– Вот теперь и вправду наступило утро! Полей-ка мне воды, Ксантиппа. – И, отойдя к тутовнику, возле которого стояли ведра с водой, согнулся в ожидании.

Ксантиппа же, одергивая пеплос и закидывая за плечо свои длинные полуседые волосы, не унялась:

– Полей! Подай! Принеси! Нашел дармовую рабу! – И, схватив ведро с водой, со злостью выплеснула ее на голую спину мужа.

И сказал Сократ добродушно:

– Так я и знал, Ксантиппа: у тебя сперва гром, а после – дождь. – И, сгоняя воду с лица и груди, радостно крякнул: – Хорошо! Недаром Фалес[116]116
  Фалес – родоначальник античной философии и науки (ок. 625–547 до н. э.).


[Закрыть] утверждал, что вода – основа жизни…

– Только и забот у тебя: умыться, пожрать да целыми днями шататься по базару от безделья! – И, нырнув под навес, Ксантиппа сдернула с Лампрокла покрывало. – Подымайся, соня несчастный! Разве ты забыл, что в Гуди пора заняться виноградником!

Сократ же, растирая полотенцем свое плотное, иссеченное шрамами тело, спросил лукаво:

– Знаешь ли ты, что такое безделье, женщина?

И Ксантиппа, оправлявшая постели, сказала, косясь на заспанного пасынка, бредущего к ведрам с водой:

– Поживей не можешь?! – После чего ответила мужу: – Безделье – это все равно что дармоедство, непутевая твоя голова!

И сказал Сократ улыбаясь:

– Нет, Ксантиппа. Бездельное время – это сестра свободы. А знаешь ли, что такое свобода?

Ксантиппа же, ополаскивая лицо водой, сказала:

– Ты сам сказал – сестра бездолья!

– Нет, Ксантиппа, свобода – это мать философии.

И, ставя на стол тяжелые кружки, амфору с козьим молоком и блюдо с кукурузными лепешками, ответила Ксантиппа:

– Да уж языком трепать ты умеешь!

– Было бы плохо, если бы я не умел этого делать, – сказал Сократ, садясь за стол возле сына. – Ведь теперь язык – мое единственное оружие.

– Да много ли ты заработал своим оружием! – возмутилась жена, наполнив кружки молоком. – Ты ни единой драхмы в дом не принес! А мое оружие пот! – Ксантиппа показала жилистые руки. – Вот этими руками я целыми днями пластаю в саду и в огороде, за вами с Лампроклом хожу, как за малыми детьми. Да вы бы с голоду сдохли, если бы не это вот оружие! Ты же, хоть в войну, хоть теперь, воды ведра не принесешь. Плетень вон завалился – не поправишь! Чтоб ты лопнул со своей философией! – И, завернув с собой лепешки в холстину, кинулась Ксантиппа в сарай, чтобы взять бечевку для подвязывания лозы.

Тут-то и появился в распахнутой калитке Алкивиад в своем лазурном хитоне с египетским орнаментом и весело сказал, помахивая эбеновым посохом:

– Мир дому твоему, Сократ!

И в ответ на приглашающий жест учителя сесть остался стоять и прохаживаться взад-вперед, говоря:

– Опять твоя Ксантиппа бранится?

– Женщина, Алкивиад, гневается, дабы вызвать ответный гнев, это вроде взаимности в любви, – ответил Сократ.

Ксантиппа же, выходя с мотком бечевки и не замечая Алкивиада, которого считала за распутника, турнула пасынка из-за стола, говоря:

– А ну, сейчас же новый хитон надень! Через город пойдем. Пусть видят в тебе парня достойного, а не рвань-голытьбу, как твой непутевый отец!

Алкивиад же, поглядывая на Ксантиппу, беззвучно смеялся.

И, собрав в корзину все необходимое, спросила Ксантиппа, метнув на мужа взгляд своих черных, сверкающих глаз:

– Ты придешь на подвязку лозы?

– Если не представится дела важнее, – мирно ответил Сократ.

И, выходя с корзиной в руке за Лампроклом, бросила Ксантиппа за калиткой:

– Ладно! Ужо попросишь у меня пожрать, шалопут ты этакий!

И когда Ксантиппа с пасынком ушли, Алкивиад спросил:

– Как ты можешь, Сократ, унижать себя такой сварливой женщиной?

И Сократ сказал, допив молоко:

– Сварливая жена для меня все равно что для тебя норовистые кони: ведь, одолев такого коня, ты легко справляешься с остальными. Так же и я на вздорном нраве Ксантиппы учусь обхождению с норовистыми людьми.

Алкивиад же, вспомнив, зачем он пришел, сказал, похаживая и тщеславно улыбаясь:

– Как бы ты посмотрел, Сократ, если бы я, занявшись государственными делами, предложил избрать себя на какую-либо высшую должность? Ведь из наших архонтов, стратегов песок сыплется, потому-то и не способны они, избавив страну от лишений, вернуть Афинам славу первого города Эллады…

И Сократ сказал:

– Но разве возраст определяет пригодность человека к высшим должностям, а не уменье разумно управлять делами?

– Об этом-то я и хотел спросить тебя, Сократ: что значит уметь разумно управлять делами государства и гожусь ли я для этого?

Сократ же, подумав, сказал:

– Пожалуй, лучше ответить на это словами мифа, который я слышал от софиста Продика, когда в молодости брал у него урок красноречия.

– С радостью тебя послушаю, Сократ, – кивнул Алкивиад.

– Только сядь сперва, ради богов, – попросил его Сократ. – Я не умею говорить, когда передо мной стоят навытяжку, как подданные перед царем…

И когда Алкивиад присел на лавку, опершись на край стола своим могучим, как у Геракла, локтем, Сократ продолжал:

– «Геракл на распутье» – так называется миф. Так вот, когда Геракл, достигнув юношеских лет, спрашивал себя, по какому из путей ему пойти дальше, явились перед ним в образе двух прекрасных женщин Порок и Добродетель, и каждая из них принялась расхваливать свои достоинства, черня свою соперницу. И, выслушав обеих, понял Геракл, что удовольствия порока, хотя они и легко достижимы и на первый взгляд сулят человеку счастье, на самом деле скоротечны и чреваты множеством несчастий для его души и тела; добродетель же – единственно разумный путь для ищущих счастья, ибо она не разрушает, а укрепляет тело идущего по этому пути, а душу его радует благодарностью тех, кому он делает добро. Но есть у добродетели одно большое неудобство: путь этот долог и труден необычайно, ибо требует от человека жить меньше для себя и больше для других, а на такое способен далеко не каждый. И в пояснении того, что добродетельный путь требует еще умения, сказала добродетель-женщина Гераклу вот что: «Из всего, что существует доброго и прекрасного, боги ничего не даруют человеку без забот и труда. Так что если ты, Геракл, желаешь благодетельствовать людям землепашеством, извлекая из него обильную жатву, трудись в поте лица своего на земле; если хочешь получать богатства для людей из стада ты должен заботиться без устали о стадах; если ты стремишься к добродетельной славе во время войны, чтобы нести свободу друзьям и защищать сограждан, ты должен изучать военные науки и упражняться неустанно в их применении; если же ты хочешь заслужить уважение родного города, ты должен благодетельствовать городу: если же мечтаешь о благодарности со стороны Эллады, добро ты должен делать всей Элладе».

И, выслушав Сократа, сказал Алкивиад:

– Клянусь богами, я понял тебя, Сократ! Управление государством должно быть смыслом жизни того, кто к этому стремится, и еще: умению управлять народом нужно учиться так же, как любому другому делу.

– Я бы сказал, более чем какому-либо другому, – поправил Сократ.

Алкивиад же, в возбуждении честолюбивых мыслей стремительно поднявшись, вновь принялся расхаживать перед Сократом, говоря:

– Можешь обвинить меня в нескромности, Сократ, только сдается мне, что боги наделили меня этим умением – управлять людьми. Открылся же мне мой дар вчера, когда сограждане собрались в Толе[117]117
  Тол – правительственное здание.


[Закрыть] для добровольных пожертвований на восстановление Афин. Пожертвовав крупную сумму и увидев, что другие богатеи не спешат последовать моему примеру, я взорвался и неожиданно для самого себя произнес по этому поводу такую речь, что мне устроили овацию, а число пожертвований и сумма оказались наивысшими за всю историю города. И многие, в восхищении от такого исхода дела, стали упрекать меня за то, что я не добиваюсь государственной должности. Тогда-то, Сократ, я и решил попытать свое счастье на нынешних выборах в стратеги.

Сократ же спросил:

– И чьи интересы ты собираешься отстаивать?

– Конечно же, народные, Сократ! Ведь справедливее народовластия нет правления! Что ты мне пожелаешь на этом добродетельном пути?

И Сократ сказал:

– Если уж тебя зовет, как ты сказал, твоя одаренность, следуй за ней. Только помни, Алкивиад: многие правители начинали путь добродетельно, да немногие его кончали так же…

И, обняв Сократа за совет, ушел Алкивиад. Сократ же, прибрав со стола и захватив сучковатую палку – от дурных и бешеных собак, расплодившихся после войны во множестве, – тоже вышел из дому.

…Каждый день ходил Сократ на агору, где было наибольшее скопление людей и где всегда поджидал его кто-либо из друзей-учеников, и, усевшись где-нибудь в тени платана или портика, вступал в беседы с каждым, кто этого желал, была бы только возможность приблизиться к неуловимой, вечно ускользающей Истине. И афиняне, зная, что этот человек, низкорослый, с выступающим животом, с шишковатой лысой головой и выпуклыми умными глазами, бескорыстен и отзывчив на любую просьбу, дать ли житейский совет, разобраться ли в запутанном споре или же посостязаться в диалектике, говорили о нем: «Вызвать Сократа на разговор все равно что позвать ездока в чистое поле: спрашивай и услышишь».

И лето, знойное и пыльное в Афинах, сменялось ветреной холодной зимой, зима сменялась летом, Сократ же все ходил по городу и, неустанными беседами разоблачая беззакония, несправедливости и ложь, побуждал сограждан к добродетельному знанию; и к тому же звали сочинения его друзей.

Но в иную бессонную ночь мучили Сократа тяжкие сомнения в возможность разума исправить нрав людской, ибо видел: как и прежде, как всегда, гнездится в народных Афинах зло и рядом с нищенством многих цветет непомерная роскошь немногих, и алчность, мздоимство, обман, корысть властолюбия, ложь и невежество правящих подтачивают государство, как точит ржа железо.

И утешал себя мудрец надеждами, что плоды добродетели его самого и друзей его не сгинут безвозвратно, что рано или поздно семена от них, найдя благодатную почву в сердцах, прорежутся новыми всходами, а всходы вновь дадут побеги добродетели, ибо вечна она, добродетель, и ведет свой бесконечный путь из века в век, властвуя над временным торжествованьем зла… Но слабо утешала эта мысль, ибо нечестие текущей жизни афинян, едва он вспоминал о ней, оборачивалось для него тщетой взывающего к добродетели ума; и хотя доказывал сам, что научиться добродетели нельзя, а зарождается она от добродетельного семени родителей и воспитания в младенчестве, более всего был угнетен Сократ неправедностью своего ученика, Алкивиада.

И подобно старому Анаксагору, устремившему свой зоркий глаз в ночное небо, дабы понять закономерности физической природы, наблюдал теперь Сократ судьбу Алкивиада, видя в ней загадку человеческой природы с извечными метаньями от зла к добру. И подлинно: как буря лодку без ветрил, швыряло честолюбие Алкивиада из крайности в крайность, то вознося его в глазах людей в герои, то низвергая в омут безрассудства, ибо с тех самых пор, как афиняне, отдавая дань родовитости и ораторскому дару тридцатилетнего Алкивиада, выбрали его в стратеги, совершил он такое множество противоречащих деяний, что сделался предметом пересудов для Афин и даже всей Эллады на долгие годы вперед.

Начал же Алкивиад с того, что, жаждуя первенства среди стратегов, расставил сети Никию, мудрейшему из них, и с помощью различных козней мешал ему кренить мирный договор со спартанцами и, вызвав этим недовольство Никием у афинян, хитросплетением речей посредника между враждующими сторонами поссорил со спартанцами элейцев, мантинсийцев и аргосцев, македонский Эпидавр толкнул к войне с аргосцами и, выждав случай, восстановил через своих сторонников народовластие, выгодное для Афин, в Аргосе, Мантинсе и Элее; и затмив тем самым как политик Никия, замыслил молодой стратег купить расположение народа щедростью, взял на полное свое содержание пленных в Пилосе спартанцев, а для афинской бедноты выставил в своем дворе, перед домом-дворцом, множество столов с едой и выпивкой, чтобы каждый, кто захочет, приходил сюда и ел хоть каждый день.

Но более всего удручала Сократа нескромность Алкивиада в житейских делах, ибо муж государственный, будучи на виду, отвечает не только за слова и за дела на общественном поприще, и личная жизнь его должна быть добродетельным примером.

Алкивиад же показывал примеры расточительного своеволия. Тысячи голодных и холодных ютились еще на окраинах Афин, а он, как некогда Крез, утопал в роскошествах. Хиос[118]118
  Остров в Эгейском море.


[Закрыть] доставлял ему отборнейший корм для его многочисленных лошадей, Лесбос слал корабли, груженные бочками самого дорогого в Элладе вина, Эфес[119]119
  Город в Ионии.


[Закрыть] прислал ему царский дар – походную палатку из атласа, тканного совместно с золотыми нитями; а на людях он появлялся в пурпурных одеяниях царей, окруженный толпой восхищенных почитателей; в доме же его висели, поражая глаз друзей, золотые доспехи воина.

И в страстях своих не знал он удержу. Замыслив уподобить красотою внутренности дома храмам афинским, дерзнул Алкивиад похитить художника Агатарха и, заточив его в своем дворце, не выпустил оттуда, пока именитый художник не украсил стены покоев росписью, изображавшей подвиги Геракла. И в гневе мог Алкивиад ударить человека по лицу, и, ударив как-то раз аристократа Таврия, откупился от него потом богатым подношением.

И в гульбищах дошел Алкивиад до святотатства, ибо тайно созвал к себе в дом друзей и там при свете жертвенных огней показал им представление элевсинских мистерий[120]120
  Богослужения в честь богини плодородия Деметры, совершавшиеся в аттическом городе Элевсине. Считалось, что это посвящение облегчает участь человеческой души после смерти.


[Закрыть] и храмовый танец полуобнаженных юных жриц Деметры под волшебные звуки флейт и коленопреклонения перед самым изваянием богини, кончил пьяной оргией. И такое кощунство стратега, благодаря его же друзьям переставшее быть тайной для немногих, встревожило Сократа: ведь за одно лишь разглашение обряда мистерий карали виновного смертью.

Но уповал Сократ на благой исход этой выходки, ибо видел: еще больше, чем его беспутство множило ему врагов, множили ему друзей его щедроты и гимнастическая доблесть; ведь Алкивиад, любя свое тело не меньше самого себя, не только услаждал его негой и роскошью, но и постоянно укреплял его борьбой и упражнениями в палестре. Женщины превозносили его за мужественную красоту, а однажды даже самые суровые из афинянок признали его первенство среди мужей: это было в день, когда жена Алкивиада, Гиппорета, доведенная до отчаяния изменами его, подала на развод, а он, явившись в суд, выхватил у судей из-под носа Гиппорету и, вскинув ее на руки, плачущую и брыкающуюся, понес ее через весь город домой, осыпая поцелуями ее лицо и шею. И разнеслась среди сограждан весть: «Алкивиад опять отличился: похитил собственную жену!» – и за этот поступок простили ему все его беспутства.

И снова изумил Алкивиад сограждан, когда вернулся из Немеи[121]121
  Город Этолии в Греции.


[Закрыть] с конных состязаний на семи снаряженных им самим колесницах, увенчанный сразу тремя наградами, первой, второй и четвертой.

И, видя в этой буйной натуре столько же доблестного, сколь и порочного, вспоминал Сократ слова афинского стратега Архестрата, сказанные как-то в Собрании: «Двух Алкивиадов афиняне бы не вынесли». И, желая говорить с учеником своим, пришел Сократ к нему домой, и введенный рабом-эфиопом в перистиль[122]122
  Перистиль – внутренний двор дома.


[Закрыть], окруженный дорической колоннадой, присел на мраморные ступени. Когда же, вынырнув из-за колонн, явился перед ним Алкивиад в роскошной хламиде, спросил его Сократ вместо приветствия:

– Как чувствует себя Алкивиад, миновавший распутье?..

Алкивиад же, слегка хмельной перед вечерней трапезой, сказал, усаживаясь рядом:

– На избранном пути Алкивиада озадачивает новое распутье…

Тут, неслышно появившись, подал им чаши с вином раб и так же неслышно исчез.

И, отпив лесбосского вина, спросил Сократ, вглядываясь в ястребиные глаза Алкивиада и смуглое его лицо, красиво окаймленное черной сирийской бородкой:

– И в чем же оно, твое новое распутье?

И Алкивиад, готовивший поход на остров Мелос[123]123
  Колония Спарты в Эгейском море.


[Закрыть] и замышлявший другой – в богатую Эгесту[124]124
  Город Сицилии.


[Закрыть], сказал, с улыбкой отхлебнув из серебряной чаши:

– Сделать ли мне добро Афинам за счет мелосцев или же за счет эгестян…

Сократ же, опорожнив чашу, сказал:

– А я-то думал, ты совсем перед другим распутьем – страстей и разума…

– Э, нет, учитель! Здесь выбор сделан. Клянусь богами, нет выше счастья, чем наслаждения, которые питают наши страсти!.. Еще вина, Сократ?..

И Сократ сказал:

– А не кажется ли тебе, дорогой Алкивиад, что властвовать над своими страстями – высшее счастье? – И с этими словами отставил чашу в сторону. – Благодарю, больше мне не позволяет разум…

Алкивиад же сказал:

– Жить по-спартански в Афинах – такое под силу лишь Сократу… и немногим друзьям его.

– И ты не сожалеешь, что нет среди них тебя?

И, рассмеявшись, сказал Алкивиад:

– Как видно, боги не даровали мне воздержанности, Сократ! – И, приняв новую чашу с вином, медленно, с наслаждением, осушил ее.

Сократ же сказал:

– А почему бы тебе не поупражняться в воздержании?

– Каким образом, Сократ?

– Попробуй сделать так. Явившись из палестры изнуренным от борьбы и голодным, как сотня волков, подойди к столу с роскошными яствами, а затем, отдав всю эту роскошь на съедение рабам, удовлетвори свою голодную страсть обычной незатейливой едой, вроде жареной рыбы с лепешками…

И, не дослушав Сократа, разразился хохотом Алкивиад. Сократ же, с сожалением подумав: «Этому уж, видно, не вернуться на путь добродетели», – поднялся и, кивнув хозяину, направился к выходу. Но Алкивиад остановил его:

– Постой, учитель. Я хочу отблагодарить тебя: ведь ты немало способствовал моим ораторским успехам. – И, достав из-под хламиды свиток, протянул его Сократу. – Здесь дарственная на все принадлежащие мне земли в Гуди. Можешь там выстроить дом…

Сократ же, отстраняя свиток, сказал с усмешкой:

– Если бы мне нужны были сандалии, а ты предложил бы для них целую бычачью шкуру, разве не смешон был бы я с таким подарком? – И пошел, сказав на прощанье: – Подумай вот над чем, Алкивиад: что разумнее, жить, властвуя над своими страстями или потворствуя и покоряясь им? Прощай!..

И тем же летом, на семнадцатый год от начала Пелопоннесской войны, когда отправился Алкивиад с флотилией на остров Мелос, пришла в Афины весть, ужаснувшая Сократа, ибо. покорив этот древнейший город, устроил там Алкивиад кровавую резню, мужчин до одного перебил, а женщин и детей продал в рабство.

И сердцем отшатнулся от него Сократ; лишь дивился он афинянам: потакая честолюбию Алкивиада, жаждущего хотя бы даже ценой опасностей для родины стяжать себе славу, они опять его избрали стратегом-военачальником, замысливая новый военный поход – на Сиракузы[125]125
  Главный город Сицилии.


[Закрыть].

Как ни убеждал сограждан миролюбец Никий, что нападение на Сиракузы, случись сиракузянам прибегнуть к помощи спартанцев, может обернуться для Афин большой войной, афиняне его не послушались: большинство вняло доводам Алкивиада, что-де, напротив, завоевание Сицилии лишь укрепит афинское могущество, и сто тридцать снаряженных триер двинулись на Сиракузы, ведомые Алкивиадом, Ламахом и, против собственной воли, Никием. И в час, когда, завороженные посулами Алкивиада несметных трофейных богатств Афинам, устремились толпы горожан в Пирей на проводы армады, сказал им вслед Сократ, обращаясь к друзьям: «Поистине достойно удивления, что глупая надежда на блага в этом явно безнадежном деле ослепляет такое множество людей».

…И был еще один, в судьбе кого Сократ пытался разгадать природу человеческого зла, – драматический поэт и ритор Критий.

Так же, как Алкивиад, был мучим самозваный ученик Сократа жаждой власти, он, сдержанный нравом, в действиях не спешил, а, выступая в судах и народных собраниях, продолжал укреплять сбою славу оратора.

Теперь же, с отплытием флота в Сицилию, представился Критию случай смести с дороги главного из домогавшихся высшей власти соперников – Алкивиада. И, будучи с ним в родстве, обвинил его Критий устами сообщников своих и к тому же задним числом в кощунстве над священными гермами[126]126
  Гермы – культовые изваяния в виде четырехгранного столба с головой Гермеса, божественного покровителя торговли, и других божеств; устанавливались на перекрестках, у дорог, у входа в дома.


[Закрыть].