Текст книги "Всем Иран. Парадоксы жизни в автократии под санкциями"

Автор книги: Никита Смагин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

По рассказам иранцев, Кум – еще и столица «временных браков». В Иране очень суровые наказания за проституцию, вплоть до смертной казни. Однако существует институт сиге – временного брака, который можно заключить хоть на день, хоть на час. Формально для этого даже не обязательно обращаться к посреднику – «дорогим брачующимся» достаточно определить сроки и произнести вслух по-арабски необходимую формулировку, обозначающую согласие. Однако желающие воспользоваться этой возможностью все-таки идут к духовному лицу, чтобы иметь документ-подтверждение. Эта бумага пригодится, например, при заселении в отель. По законам Исламской республики, девушку и парня в одну комнату можно пустить только в том случае, если они муж и жена. (К слову, не все отели в Иране разрешают заселяться парам с временным браком.) Также письменное подтверждение вашего бракосочетания нужно в случае вопросов со стороны правоохранительных органов – добрачный секс в Исламской республике считается уголовным преступлением[31].

Фактически сиге позволяет обойти запрет на проституцию. В большинстве городов Ирана, правда, секс-работницы обходятся без всякого сиге, действуя на свой страх и риск, но в религиозных городах этот институт брака все еще востребован. Впрочем, насколько реально он распространен, сказать сложно – никогда не проверял.

Как и Мешхед, Кум построен вокруг святыни. В центре города красуется мавзолей Фатимы Масумэ, сестры имама Резы, и по значимости местная святыня заметно уступает гробнице в Мешхеде. Однако важная административная и образовательная роль города с лихвой компенсируют это неравенство. В Кум приезжает немало иностранных студентов из Ирака, Афганистана, Азербайджана, Пакистана, даже Китая. Кто-то остается здесь и после учебы.

Бизнес здесь тоже процветает, в чем я однажды убедился. В тот день мы с моим приятелем, студентом религиозного университета Аль-Мустафы в Куме, сидели в лавке продавца перстней. Хозяин-пакистанец с пышной бородой, облаченный в традиционную арабскую галябею, свободную одежду, напоминающую платье, угощал нас чаем.

– Слушай, а покажи нам что-нибудь из того, что ты отправляешь за границу, – попросил его студент по-персидски. Торговец достал из кармана солидный перстень с кораническими надписями.

– Да нет, – продолжил мой спутник, – покажи что-то по-настоящему впечатляющее.

Пакистанец отправился за ширму, вернувшись со свертком, откуда выудил огромный перстень, исписанный арабской вязью. Я с позволения примеряю – перстень закрывает половину пальца.

– А кому вы это отправляете?

– Один мусульманин из США заказал, – ответил хозяин. – Есть заказы и из Англии. Вообще, по всему миру отправляем.

– А как же вы это высылаете туда из Ирана? Санкции ведь…

– Наш пакистанский друг – гражданин Великобритании, – улыбается студент. – Так что он без труда находит способ и отправить, и получить деньги.

– И за сколько вы продали такой перстень?

– Вот этот, большой, у нас заказали за 1000 долларов.

– А сколько он стоит здесь, в Куме?

– Этот делали под заказ, просто так в ларьке его не купишь. Где-то в 50 долларов вышло производство. А делаем прямо здесь, – хозяин указывает куда-то за ширму. Там местные умельцы и изготовляют чудесные перстни с маржой в две тысячи процентов. В Иране бы такой перстень обошелся куда дешевле. Но есть артефакты, которые раздобыть сложнее – например, как ни странно, портрет главного шиитского святого. Запрещенный имам

– Слушай, а привези мне из Ирана плакат с имамом Хусейном! – попросил меня иранист Максим Алонцев накануне моей очередной поездки в Исламскую республику. – Ну, ты знаешь, они вроде запрещены по исламским канонам, но при этом в стране на каждом шагу.

Действительно, ряд мусульманских авторитетов выступает против того, чтобы изображать людей и животных: это считается попыткой уподобиться Всевышнему в творении. Но когда в Иран в VII веке пришел ислам, здесь уже существовала богатая традиция изобразительного искусства, не знавшая подобных ограничений. Соответственно, искусство продолжило развитие на стыке мусульманской и доисламской культур. Да и сам «запрет» на такие изображения в исламе нельзя назвать тотальным – шариатские правоведы более или менее едины во мнении, что нельзя изображать пророка и его сподвижников, а в остальном взгляды духовных лиц часто расходятся.

За годы существования ислама в Иране сложилась традиция религиозного изобразительного искусства, где людей, даже святых, рисовали постоянно. Самыми популярными стали шиитские имамы (Али, Хусейн, Реза и прочие) и сюжеты из их жизни. Речь шла скорее о народном творчестве, многие духовные лица его критиковали, но на корню эту практику никто не пресекал. Исламская республика традицию сохранила: формально изображать шиитских святых запрещено, но в кафе на стенах, в автомобилях и домах можно увидеть множество портретов Хусейна и Али.

Итак, за пару дней до возвращения в Россию я отправился искать такую «запрещенку» на площадь Революции в Тегеране, где стоят десятки магазинов с книгами. Где начинать поиски, я не имел ни малейшего понятия, поэтому направился к первому попавшемуся книжному ларьку.

– Где можно найти плакаты с имамом Али или имамом Хусейном?

В ответ мой собеседник снисходительно заулыбался:

– Не надо искать такие вещи там, где их нет. Ищи там, где они есть.

Столь философская реплика меня несколько ошарашила.

– Так у вас нет? – уточнил я.

– Нет, – ответил продавец.

– А где есть?

– Там, где они должны быть.

Последовало еще несколько раундов примерно таких же вопросов и ответов, и только после них мой собеседник дал сколько-нибудь ценное указание: «Иди вниз по улице, там слева есть пассаж с религиозной литературой».

Я дошел до указанного здания, где теснились полтора десятка магазинчиков с Коранами, сказаниями об имамах и прочими религиозными текстами.

– Мне нужны плакаты с изображением имама Али или имама Хусейна, – сказал я пожилому продавцу. Он в ответ достал несколько религиозных книг.

– Вот в этих свидетельствах есть информация о том, как выглядели имамы Али и Хусейн, – ответил он. Тут же открыл нужные страницы, разумеется, лишенные всяких картинок, и принялся показывать отрывки из священных текстов.

Понятно, что искал я совсем другое, и для старика это тоже было очевидно, но он следовал правилам игры. Несколько раз я повторил, что мне надо, он в ответ твердил, что изображений нет и советовал обратиться к описаниям. Наконец я сказал:

– Да тут на каждом шагу изображения имамов, даже на капотах машин имама Хусейна рисуют!

Мой собеседник сдался и посоветовал пройти еще полквартала вниз по улице. Там находится пассаж с типографиями, где можно найти разные плакаты. Туда я и направился, в указанном месте подошел к случайному магазину плакатов и озвучил свою просьбу.

– Ой, нет, это же запрещено! – сказал мой собеседник, и для убедительности даже закрыл глаза рукой, шокированный моей еретической просьбой. Тут же к нам подошли еще пара работников из других ларьков. Все они с интересом смотрели на меня и, улыбаясь, заявляли: нет, ну конечно, это невозможно, потому что запрещено.

Делать, вроде бы, нечего – я развернулся и пошел к выходу. Однако через минуту меня кто-то окликнул.

– Пиш-пиш, парень! – сказал молодой мужчина полушепотом. – Тебе нужен плакат с Хусейном? Пойдем за мной.

Он повел меня на второй этаж пассажа, там мы зашли в один из магазинчиков. «Выбирай», – сказал он, указав на стену, где красовалось с десяток изображений имама – уменьшенных макетов для плакатов. «В наличии у нас их сейчас нет, но мы можем напечатать любой, в течение получаса будет готово, – добавил он. – Имама Али нет, только Хусейн». Выбрав одного из Хусейнов, я попросил напечатать мне его в трех экземплярах. Вскоре всё было готово.

Вообще «нет, нельзя» в Иране очень часто означает «если очень хочется, то можно». Так, в Иране запрещено гулять с собаками, но собачники знают, в каких парках города полиция за это наказывает, а в каких – нет. В то же время есть и жесткие запреты: поди попробуй сфотографировать полицейского – в лучшем случае сразу заставят удалить фото, а в худшем задержат. Сами иранцы такие тонкие моменты хорошо чувствуют и знают, когда можно и нужно настаивать на своем, когда легко найти обходной путь, а когда преступать закон категорически нельзя. А вот для иностранца полностью прочувствовать этот многослойный культурный код – задача вряд ли посильная.

Страна шахидов

На улицах городов по всему Ирану на прохожих смотрят шахиды – герои, павшие за правое дело. Они изображены на стенах домов, специальных «рекламных» щитах, плакатах и растяжках. Большинство из них в военной форме – это солдаты, погибшие в ирано-иракской войне. Однако есть и невоенные: духовные лица или просто гражданские, чьи жизни унесли теракты. В их честь называют улицы, университеты, школы и больницы.

Шахиды – не только герои прошлого. Число мучеников регулярно пополняется новыми героями, благо горячих точек, где можно заслужить статус шахида, хватает и сегодня. Иранцы погибали на войнах в Сирии, Ираке, Афганистане, а также на границах в перестрелках с курдскими, арабскими и белуджскими сепаратистами, а то и просто с бандитами.

Исламская республика активно использует концепт шахидов, чтобы упрочить поддержку своей идеологии. Согласно официальной риторике, погибнуть за правое дело – высшее достижение для жителя страны, и каждый иранец должен быть очень рад, если ему выпала такая счастливая возможность.

Однако времена меняются, и современные военные конфликты, в которых участвует Иран, заметно уступают по интенсивности ирано-иракской войне. При этом герои стране нужны, и Исламская республика охотно адаптирует концепт шахида под современные нужды. Так, в пандемию к шахидам начали причислять врачей и медсестер, погибших, защищая здоровье людей. Также шахидами признали все 176 пассажиров Boeing 737, который, согласно официальной версии, был по ошибке сбит ПВО ВС Ирана 8 января 2020 года под Тегераном. Последние, очевидно, ни за какое «правое дело» не боролись, а просто летели по своим делам, так что ни под какие критерии шахидов подпадать не должны. Однако руководство Исламской республики решило именно так сгладить эффект от трагедии, своеобразно извинившись перед жертвами.

Городской средний класс в Иране зачастую смотрит на культ шахидов с ехидством или даже отвращением. Однако сказать, что концепт изжил себя, нельзя. Насколько он все еще актуален, показала гибель легендарного командующего спецподразделением «Аль-Кодс» Касема Сулеймани в январе 2020 года. После того, как его убила американская ракета, пущенная с беспилотника, власти Ирана устроили телу военного «прощальный тур» и провезли его через несколько городов, включая Тегеран и Кум, где за гробом шли сотни тысяч человек. Военачальника похоронили в его родном городе Кермане, где желающих сопроводить шахида в последний путь собралось так много, что в начавшейся давке погибло более пятидесяти человек. Шиизм везде

Ислам шиитского толка стал официальной религией Ирана только в XV–XVI веках, в историческом масштабе не так уж давно: государственность на территориях, контролируемых персидскими народами, появилась примерно в VII веке до нашей эры. А еще раньше на территории Ирана существовали неиранские государственные образования.

Однако к началу XX века Иран уже был глубоко традиционной шиитской страной. Секуляризм пытались продвигать лишь два шаха династии Пехлеви (1925–1979), и закончился такой курс абсолютным провалом – Исламской революцией 1979 года. Но даже сами шахи Реза и Мохаммад-Реза Пехлеви никогда полностью не отвергали исламское наследие: они, по крайней мере формально, сохраняли свою приверженность шиитской культуре и совершали паломничество в Мешхед.

При всех попытках обоих представителей династии Пехлеви создать вестернизированное общество, им удалось лишь сформировать узкую секулярную прослойку городской элиты, которая вряд ли превышала 10–20% от населения. Поэтому идеи Исламской революции легли на благодатную почву, и исламистам, пришедшим к власти в 1979 году, удалось за короткий срок преодолеть всякое сопротивление других политических сил.

Удивительно, но Исламская республика смогла сделать то, что было не под силу прозападным шахам. По мере углубления проблем в стране население все с большей завистью засматривалось на опыт светских стран. Экономические сложности, коррупция, социальное неравенство в сочетании с навязываемыми исламскими нормами вроде обязательного ношения хиджаба постепенно формировали для многих черно-белую картину – во всех проблемах виноват ислам.

Понятно, что в нынешней Исламской республике невозможно представить честный соцопрос на тему: мусульманин вы или нет? По законам страны переход из ислама в любую другую религию карается смертной казнью. Родившийся мусульманином не имеет легального способа отказаться от веры.

Однако протесты осени 2022 года наглядно показали, как много сегодня в Иране открытых противников исламских порядков. Демонстрации охватили сотни городов, все без исключения провинции страны. Участие в этих акциях, где женщины сжигали платки, один из главных символов жизни по исламским правилам, приняли сотни тысяч человек. Но и до 2022-го по косвенным признакам было видно: общество меняется, и не в ту сторону, которая могла бы понравиться религиозным деятелям. Так, уже с конца 2000-х в Иране коэффициент рождаемости упал ниже 2.0, то есть приблизился к среднеевропейским показателям. Резко возросло и число разводов. В апреле 2021 года замглавы Министерства по делам спорта и молодежи Мохаммад Мехди Тондгуян признавался – 37% молодежи в стране заявляют, что не хотят образовывать семью[32].

В то же время религиозных людей в Иране все еще очень много, и речь не только о старшем поколении. Традиционно некоторые регионы, вроде провинций Кум и Хорасан-Резави, более религиозны, чем другие, поэтому там истово верует и молодежь. Кроме того, шиизм настолько глубоко интегрирован в иранскую культуру, что ее составляющие продолжают воспроизводить даже те люди, которые вовсе не считают себя верующими. Даже в толпе пьяных иранцев на молодежной тусовке за закрытыми дверьми я слышал восклицания «Йа Али!» или «Йа Абуль-Фазль!», которые используют как междометия. В первом случае поминают первого шиитского имама, во втором – одного из главных сподвижников Хусейна в битве при Кербеле.

Шиизм всплывает далеко не только в присказках и поговорках. Так, в 2009 году, когда Тегеран охватили антиправительственные протесты, в которых участвовали сотни тысяч человек, главный лозунг звучал так: «Йа Хусейн – Мир-Хосейн!». «Йа Хусейн» – это традиционный шиитский возглас, взывающий к имаму Хусейну, но в лозунге протестующие скрестили религиозную традицию с именем кандидата в президенты – Мир-Хосейна Мусави. Фактически речь шла о том, что он, будучи арестованным, стал собственным мучеником (шахидом) протестного движения.

В истории протестов 2022 года религиозные сюжеты были уже менее значимы, чем в 2009-м: все-таки главным их символом стал снятый головной платок, так что протестующие напрямую бросили вызов исламским порядкам. Однако и тогда на протестах нередко звучал лозунг: «Хаменеи Язид щоде, Язид русефид щоде!» – Хаменеи занял место Язида (убийцы имама Хусейна), преступления Хаменеи превзошли преступления Язида. То есть протестное высказывание снова отсылало к культовому противостоянию Хусейна и Язида. Даже те, кто выходит на улицы, бросая вызов Исламской республике, зачастую оперируют религиозными концептами в своей борьбе, настолько прочно в жизнь простых иранцев вошло шиитское мировоззрение во всем его своеобразии. Но все-таки есть вещь, которая для жителей страны еще важнее, чем религиозная идентичность, – и это национальное самосознание.

Агентство «Мехр», 28 апреля 2021.

https://www.mehrnews.com/news/5199454/ درصد-از-جوانان– ۳۷به-دلیل-سبک-زندگی-امروزی-تمایل-به-ازدواج-ندارند

В отношении иностранцев все эти правила не действуют. Туристы могут свободно селиться в отеле, даже если они не муж и жена.

Араб. «Благослови Мухаммада и род Мухаммада и ускорь помощь им»

Здесь и далее: ИГИЛ, оно же «Исламское государство» – запрещенная в РФ исламистская террористическая организация. – Прим. ред.

Месяцы в мусульманском календаре смещаются, поэтому каждый год первая декада месяца мухаррам приходится на разные числа привычного нам календаря.

Парадокс четвертый Бессмертная иранская нация

Какие бы победы ни одерживал политический ислам, обычный гражданин страны – прежде всего иранец, а уже потом мусульманин. После Исламской революции власти поначалу пытались заменить иранский национализм мусульманской идентичностью, однако этот путь быстро доказал свою бесперспективность. В итоге исламистам пришлось вернуться к идее «бессмертной иранской нации», хотя эту концепцию продвигали ненавистные им шахи династии Пехлеви. Даже в некоторых мечетях сегодня можно найти следы доисламской культуры – которая, по идее, должна была быть выкорчевана с корнем. А то, что Иран за свою историю не раз бывал покорен и завоеван, не мешает его жителям возводить свою генеалогию к легендарным доисламским царям прошлого.

Керманшах – город-миллионник к западу от Тегерана, добраться до него на автобусе из столицы можно за семь-восемь часов. Он считается самым крупным курдским населенным пунктом в Иране, убедиться в этом легко – каждый третий мужчина здесь расхаживает в традиционных курдских шароварах. Назвать Керманшах туристическим центром сложно, но приезжие тут встречаются: прежде всего, арабы из Ирака: до границы здесь не так далеко. Кроме того, во время Арбаина город наводняют толпы паломников, о чем я уже писал. Для них Керманшах – подходящий перевалочный пункт на пути в иракские Кербелу и Наджаф. Город небогатый, то тут, то там можно наткнуться на разрушенные дома – память о бомбардировках времен ирано-иракской войны.

Среди несложного переплетения улиц Керманшаха, неподалеку от базара стоит такийе Моавен оль-Мольк, моя любимая мечеть в Иране. Даже не совсем мечеть, а именно такийе, место отправления строго шиитских обрядов – к примеру, здесь проходят траурные мероприятия в месяц гибели имама Хусейна. Такие мечети «с ограниченным функционалом» обильно строили в период правления в Иране династии Каджаров, в XIX – начале XX века. Как раз тогда и появилась такийе Моавен оль-Мольк.

Такийе заслуживает внимания сама по себе – красочный купол, плитка на стенах складывается в живописные разноцветные узоры, – но есть здесь еще одна примечательная черта. На внутренних стенах изображены сотни людей: портреты, битвы и прочие истории славного прошлого. Некоторые сюжеты имеют прямое отношение к исламу в его шиитском прочтении. Исламских святых в галерее персонажей узнать просто – у них скрыты лица (как вы помните, по нормам ислама изображение людей не приветствуется).

Но с ними соседствуют и другие герои, никак с исламом не связанные. Так, отдельная стена отдана под изображения иранских правителей. В самом конце, как и положено, представители царствующей династии Каджаров, перед ними следуют другие видные иранские правители: основатель династии Зендов Керим Хан, выдающийся и жестокий полководец Надир-шах из династии Афшаридов и шах Аббас из династии Сефевидов. Ничего удивительного: династия Каджаров стремилась показать себя легитимной наследницей великих правителей прошлого – довольно стандартная история для любой власти.

А вот дальше идут уже совсем интересные персонажи: шахи Йездигерд, Хосров II Парвиз и Ардашир, правители из последней доисламской династии Сасанидов. Казалось бы, что они делают в мечети? С точки зрения правоверных, речь о язычниках – как если бы в католическом соборе появились изображения римских императоров Траяна и Марка Аврелия. А в основании всей генеалогической конструкции виднеются еще более интересные лица: первый мифический иранский шах Каюмарс, царь Бахман, якобы правивший 99 лет, и даже легендарный воин Рустам. Это герои эпической поэмы «Шахнаме», написанной знаменитым иранским поэтом Фирдоуси в XI веке – продолжая сравнение с католическим собором, аналогом были бы Ахиллес или Одиссей. Шахи династии Каджаров считались покровителями шиитского ислама – так почему позволили украсить место отправления культа символами доисламского, языческого Ирана?

Именно поэтому мне так импонирует такийе Моавен оль-Мольк – это не просто мечеть, а формула иранской нации в архитектуре, средство наглядной пропаганды эпохи поздних Каджаров, которое прекрасно иллюстрирует, как видела себя элита тех времен. Ислам напрямую переплетается с доисламским прошлым, а нынешние правители выглядят преемниками легендарных шахов из культового эпоса. Так формировалась сама идея иранского национализма. Случилось это именно на рубеже XIX и XX веков – тогда в Иране зародилось то, что более поздние исследователи окрестят концепцией «бессмертной иранской нации». Она доминирует в Иране и по сей день. Истоки национализма

Теория формирования национализма говорит нам о том, что нация как феномен зарождается с появлением печатного станка, когда информация становится доступной массам, а чтение из прерогативы элиты превращается в повсеместное занятие[33]. Книги печатают на местных языках, что позволяет населению территории осознать свою общность, понять, что они принадлежат к чему-то большему, чем конкретная община, деревня, цех или город – но при этом к чему-то более специфичному и конкретному, чем религия. Этот процесс шел постепенно, и первые в мире нации сформировались в XVIII–XIX веках, прежде всего в Европе. Затем идеология национализма начала победоносное шествие по планете: люди постепенно осознавали себя бразильцами, алжирцами, австралийцами и так далее – в конечном итоге все страны мира превратились в национальные государства.

В Иран печатный станок, механический двигатель национализма, пришел поздно. В отличие от европейских языков, в арабской письменности[34] буквы меняют свой вид в зависимости от того, где расположены в слове: в начале, в конце или в середине. Иными словами, нельзя было просто взять западную технологию книгопечатания и заменить латиницу на арабские харфы (буквы) – необходима была новая техника. Поэтому в странах, где доминируют языки, использующие арабскую графику, включая персидский, печатные книги появились заметно позднее Европы и Америки.

Только в начале XIX века, в эпоху династии Каджаров, печатный станок стал широко применяться в Иране[35]. Тогда же иранская элита, после неудачных войн с северным соседом и растущей экономической зависимости от Британской и Российской империй, начала осознавать: их страна бесконечно отстала от ведущих мировых держав. Чтобы понять, в чем дело, многие иранцы принялись путешествовать в европейские страны, изучать иностранный опыт. Как это часто бывает, ключевая задача перед иранскими правителями стояла строго утилитарная – реформировать армию по западному образцу. Но одновременно эмиссары разбирались в устройстве европейской экономики, с восхищением следили за работой парламентов и других институтов власти. Путешественники возвращались в Иран из Европы, а вместе с ними в страну проникали западные идеи. Так, Мирза Салех Ширази, сын купца из Тебриза, ставший успешным военным переводчиком при Каджарах, отправился на учебу в Англию в 1815 году. Британские порядки поразили военного чиновника, и в Иран он вернулся поборником свобод, конституционализма и развития наук. В 1837 году Мирза Салех начал выпускать первую в истории Ирана газету[36].

К середине века под влиянием европейских примеров в Иране появились первые ростки национализма – по следам европейцев элита задумалась о понятиях патриотизма, родины и иранского единства. Тогда зарождавшаяся прослойка иранских просветителей, которую позже назовут термином «роушанфекран», «ясно мыслящие», впервые начинает использовать термин «меллят», то есть нация (формально слово применялось и раньше, но только в контексте «исламской нации» как сообщества религиозных людей). Они собирают тайные кружки, где обсуждают эту идею, размышляют об отличительных чертах своей нации в статьях и книгах.

«Ясно мыслящим» было на что опереться в этом деле: почва для национального самосознания в Иране в XIX веке была плодороднее, чем во многих других странах, озаботившихся идеей нацбилдинга – к примеру, в Западном полушарии до XVIII–XIX веков государств в современном понимании вообще не существовало, и на тот момент было не так-то просто объяснить, почему, скажем, бразильцы – уникальная нация и должны держаться вместе. Ведь Бразилия только появилась на карте мира, а ее население по большей части составляли мигранты.

Иранцы, напротив, на своих территориях жили тысячелетиями и могли похвастаться готовым национальным мифом, который большинство жителей знали по все той же поэме «Шахнаме» («Книга царей») Фирдоуси. Миф этот прост: Иран – земля добрых и трудолюбивых людей, на которую постоянно нападает Туран, страна агрессивных кочевников, живущих к северо-востоку, за реками Амударья и Сырдарья. Именно к этому мифическому Ирану с XIX века возводят генеалогию страны. Книга «Шахнаме» стала одной из самых издаваемых в стране. На этом фоне популярность быстро обрели и новые для Ирана понятия, вроде уже упомянутого «меллят», а также «мелли» – «национальный».

Эпос «Шахнаме» рассказывает историю иранских правителей: во второй и третьей его части на сцену выходят реально существовавшие шахи из династии Сасанидов. Заканчивается все на Йездигерде III, при котором страну захватывают арабы. При этом первая часть говорит о легендарных царях прошлого: Каюмарсе, первом шахе от создания времен, возгордившемся Джамшиде, тиране Заххаке со змеями, растущими из плеч, золотом веке шаха Ферейдуна и прочих мифологических героях. Династия Каджаров стремилась использовать популярность «Шахнаме» и интерес к мифическому прошлому в собственных целях. Стремясь обосновать собственную легитимность, Каджары представляли себя продолжателями дел великого прошлого, начиная с тех самых легендарных правителей из «Шахнаме».

В национальном мифе был еще один важный сюжет – история о падении великой страны. Простые иранцы даже в XIX – начале XX века видели в историях, рассказанных в «Шахнаме», не легенды, а вполне реалистичное сказание о золотом веке, когда Иран был центром вселенной. С арабским завоеванием и приходом ислама этот век закончился – поэтому уже при династии Каджаров значительно вырос интерес к доисламскому прошлому Ирана и родилась новая концепция: именно из-за исламизации и завоевания страны арабами в VII веке Иран отстает от Запада (примерно так же философ Петр Чаадаев в переписке с Пушкиным отстаивал идею, что все проблемы России связаны с тем, что она унаследовала от Византии православие). Наверняка доказать или опровергнуть такую теорию сложно, зато легко взять на вооружение, что и сделали новые политические силы в XX веке. На пути к бессмертию

Начало XX века выдалось в Иране бурным: в 1905–1911 годах произошла Конституционная революция, династия Каджаров зашаталась, но в результате давления Великобритании и России (казачья бригада под командованием русских расстреляла из пушек первый парламент в Тегеране[37]). Каджары свою власть отстояли. Тем не менее нестабильный период с постоянными восстаниями продолжался, пока в 1925 году премьер-министр Реза-хан не взял власть в свои руки, провозгласив шахом себя самого. Так из революционной кутерьмы и послереволюционной смуты родилась новая шахская династия – Пехлеви.

Однако Конституционная революция осталась в истории не просто как неудачная попытка изменить основы государственности. Рухнуло все здание общественно-политического устройства. Из-под обломков в мир хлынули не только люди, готовые стрелять и грабить, но и идеи о том, каким должен быть новый Иран. Многие из этих идей позже развились, оказав значительное влияние на историю страны в XX веке. Среди них была и концепция нации, впервые предложенная именно депутатами первого иранского парламента и прочими интеллектуалами. Одной из ключевых идей революции было создание «современного национального государства» и превращение населения из безвольных подданных шаха в граждан. Для Ирана того времени предложение поистине революционное.

Исследователи заслуженно окрестили подход тех лет к национальной политике «романтическим национализмом». В основу легли все те же мифы «Шахнаме», нынешние иранцы представлялись потомками шаха Джамшида, богатыря Рустама и прочих легендарных героев, причем некоторые «конституционалисты» абсолютно серьезно и без малейших научных доказательств отстаивали идею, что возраст иранской нации – 7000 лет. Вся история делилась на два этапа: золотой доисламский период и эпоха после завоевания Ирана «арабскими варварами». В этой парадигме ислам подорвал величие страны, только примерно с IX века началось постепенное возрождение, но его нужно продолжать и углублять, чтобы вернуться к прежнему величию.

Правда, уже тогда встал вопрос о том, как быть с «узкими местами» концепции единства всех государств, существовавших на территории современного Ирана. Что, например, с Селевкидами – династией, созданной греками после завоевания Ирана Александром Македонским, они иранцы или нет? Что делать с арабами, которые правили на этой территории в VII–IX веках – раз они не иранцы, получается, иранская нация «прерывалась» на время их правления? Наконец, как объяснить засилье тюркских династий, которые завоевывали Иран множество раз? Сельджукиды, монголы, Сефевиды – все они выходцы из пришлых неиранских племен, из того самого кочевого Турана. (Недаром в истории Ирана встречаются эпизоды, когда при шахском дворе больше говорили на тюркском, чем на персидском.)

Коллективными усилиями объяснение нашли. Иранскую нацию просто объявили «бессмертной». Да, Иран не раз был завоеван, но от этого не перестал быть Ираном: местные жители сохранили настолько мощную и древнюю культуру, что все пришлые народы становились здесь иранцами. Неважно, на каком языке говорили греки, арабы или монголы, когда захватывали страну. В конце концов, все правители, все государства на Иранском нагорье оказали свой вклад в дело развития и сохранения великой нации. Такая соблазнительная трактовка собственной истории моментально завладела умами и сердцами иранских интеллектуалов и уже не отпускала. Пленила она и нового правителя страны Резу-шаха.

С 1925 года в Иране старались воплотить в жизнь идею национального государства. Реза-шах хотел избавиться от «дремучего наследия» и победить религиозную оппозицию. Тут как нельзя кстати пришлась идея «бессмертной иранской нации», ведь она прекрасно обосновывала светский характер новой власти. Приход ислама стал катастрофой для Ирана, зато теперь настоящий монарх вернет страну к истокам, восстановит историческую справедливость и возродит золотой век.