355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ника Ракитина » Легенда о заклятье (СИ) » Текст книги (страница 1)
Легенда о заклятье (СИ)
  • Текст добавлен: 4 апреля 2019, 21:00

Текст книги "Легенда о заклятье (СИ)"


Автор книги: Ника Ракитина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Ракитина Ника Дмитриевна
Легенда о заклятье

Легенда о заклятье.

Фрахт на торговый путь Ита-Йокасл.

Я шла по небесному мосту,

и звезды сыпались у меня из-

под ног…

Вердийское пророчество.

Кому-то кажется, что название Верда накрепко связано с запахом роз, мирта и лаванды; ароматами тягучими и тонкими пропитаны все улицы и дома, и даже море пахнет вердийскими духами, которые вывозят отсюда во все концы света и за флакон которых любая красавица отдаст все свое состояние. Это и так, и не так. Да, Верда пахнет и духами, и миртом, но когда по ее крутым, ведущим вверх улицам проносится ветер, все запахи перекрывает главный – запах моря. Он складывается из тысячи разных запахов: соли, йода, гниющих водорослей, мокрых деревянных баркасов, сетей, развешанных на песчаном берегу, смолы и какой-то непонятной холодноватой свежести, которую не может перебить даже самый жгучий полдень. Еще в Верде пахнет солнцем и вердийскими соснами – коренастыми, низкими, с шершавой рыжей корой и короткими дымчато-голубыми иглами с утолщением на концах. Иглы собраны в толстые кисточки и кажется, сосны обмахиваются ими, в жару и безветрие застыв на вершинах окруживших вердийскую бухту гор, а по стволам стекает прозрачная густая смола. Впрочем, безветрие в Верде бывает нечасто.

И эти сосны, видные всему городу, и запах моря – было первое, что помнила в своей жизни Кармела. Еще она помнила, как бежала в одних чулочках по крутой улице к морю, приятно ощущая ногами дорожную пыль и прогретую солнцем щебенку. Она как-то сумела улизнуть от няньки и сразу же забросила тесные, с атласными бантами туфли в канаву, а чулки снимать не стала, слишком уж торопилась насладиться полученной свободой. Да и все равно они через десять шагов превратились в лохмотья.

Потом она помнит море, яркие блики на воде, запах мокрого дерева, серебристые тела бьющейся в лодках рыбы и необъятные и высокие, как храмы, корабли. Их везут к одному из кораблей на баркасе, матросы дружно налегают на весла, и под солнцем блестят коричневые, ничем не прикрытые спины. Мать жмется на лавке, брезгливо подбирая платье, сама Кармела безудержно вертится на коленях у румяной курносой няньки. Нянька еле удерживает ее и что-то свирепо ворчит. Да, кажется, в этот день Кармеле стукнуло четыре или пять. Как раз вернулось судно отца, и он настоял, чтобы жена и дочь приехали к нему.

Вот они уже на борту. Кармеле наконец удается вырвать свою руку у няньки, и она со всех ног мчится к высокому широкоплечему человеку в зеленой куртке. Человек отрывает ее от земли и подбрасывает в воздух, хохоча во все горло. У него широкое, красное от загара лицо, сверкающие зубы, каштановые встрепанные волосы и борода. Он держит Кармелу обеими руками, подняв над собой, и ослепительно хохочет, а его зеленые глаза заговорщицки щурятся.

Кармела тоже хохочет, болтая ногами, туфельки летят на палубу, с таким мученьем завитые на щипцах локоны развиваются, и волосы широкими, своими, кольцами падают на щеки и лоб. Она отгребает их руками и смеется! А потом одним движением выскальзывает из рук отца, прыгает на палубу и во всю прыть несется к мачте, на ходу ловко огибая туго скрученные бухты канатов, кнехты, занятых работой матросов. С ловкостью кошки она карабкается по вантам гротмачты до марсовой площадки и оттуда ехидно, точно маленькая рыжая обезьянка, смотрит вниз. Отец хмурится, мать вскрикивает. Один из матросов по приказу отца взбирается за ней. Без сопротивления она дает усадить себя на плечо и, пока матрос спускается, смотрит на его загорелую щеку, на полоску от натершего шею холщового воротника, трогает ее рукой и щекой прислоняется вдруг к его густым волосам, сдавшаяся и умиротворенная. Внизу мать хватает ее, отдирая едва ли не силой – Кармела брыкается и визжит, – общупывает, обцеловывает, начинает поправлять платье и волосы. Потом вручает няньке. Кармела опять вырывается и мчится на этот раз уже к люку в трюм. Оглянувшись, она видит, как мать с шипящим визгом хлещет няньку ладонями по лицу…

В тесном длинном платье из темного бархата Кармела стоит на коленях между матерью и отцом в соборе святого Эльма. Гудит орган, тихо вторят пению клира молящиеся, Кармела ерзает и получает щипки от матери, чтобы стояла смирно. Хоть на каменный пол под колени и брошена подушка, они все равно ноют от стояния – служба длится не первый час. От жары кружится голова. Когда мать наконец снова углубляется в молитву, Кармела не выдерживает и, ловко проскользнув между верниками, вылетает из собора.

И в этом же роскошном, теперь больше похожем на тряпку платье валяется в пыли среди двора, таская за лапы и хвост их злющего огромного волкодава.

С трех лет она гроза собак и мальчишек всей улицы. Забыв про свое высокое происхождение, лезет во все драки, даже с теми, кто старше; когда ее лупят, не отступается, приходит домой избитая и исцарапанная и гордо молчит на вопросы о том, где ее так отделали. Мать стонет и посылает за лекарем, отец, когда он дома, смеется в бороду, он – молча – такое поведение поощряет. В конце концов виновной оказывается нянька и потом долго рыдает в своей каморке, потирая синяки – у госпожи при всем ее кротком нраве рука тяжелая. Кармела же втихомолку сдирает с себя повязки и пластыри и наутро все начинается снова.

"Шкура на этом ребенке горит", – дружно вздыхают вечером мать и служанки и используют в виде наказания домашний арест, но Кармела исхитряется сбежать, спустившись по резным решеткам и плетям винограда, обвившим дом. Вечером она возвращается прихрамывая, но вид у нее довольный.

Потом… Да, потом ей надоело свершать ежедневные схватки с ребятней нижнего города из-за своего чересчур роскошного вида, и она, недолго думая, поймала какую-то девчонку-нищенку и, раздев догола, отобрала и напялила ее лохмотья, ей оставила свое платьице из розового атласа, а кружевные панталончики утопила на мелком месте, со злорадным удовольствием придавив камнем. Мать несколько раз пыталась вышвырнуть эти лохмотья из дому, но дочь всегда находила их и, переодевшись среди камней на берегу, оборвашкой шлялась по Верде.

Больше всего любила она толкаться в порту среди матросов – лобастая, крепкая, загорелая, с линялой лентой в выцветших до соломенной желтизны волосах. Быстро перенимала их повадки, речь, пела и танцевала для них, вызывая своим видом восхищение и жалость, а потом, сидя с каким-нибудь моряком в пропахшей рыбой и дешевым вином таверне, вонзала зубы в черствую лепешку. Мать – богобоязненная и нервная – не могла с ней ничего поделать. Отец, как и дочь, до безумия влюбленный в море, только смеялся на слезные мольбы супруги. «Еще годик подрастет – и возьму с собой, – не то в шутку, не то всерьез сказал он как-то. – Все равно все дело ей передавать.» Мать вздохнула. А Кармела снизу вверх взглянула на отца:

– Я не буду купцом.

– А кем ты будешь? – спросил он, смеясь и подхватывая ее на руки.

– Капитаном.

Отец не успел взять Кармелу с собой. Пропал с кораблем где-то в Закатном море. Только до этого было еще…

Мать разбудила девочку среди ночи. Одела, не прибегая к помощи служанок, повела вниз, крепко держа за руку и освещая путь свечой. Кармела вздрагивала – не от холода, от возбуждения. Мать казалась ей незнакомой – злой и слишком бледной, и пальцы, сжимающие руку дочери, были ледяными.

У ворот, почти слившись с окружающим мраком, ждала запряженная карета, только от ее резных квадратных фонарей падали на землю желтые круги. Слуга открыл дверцу, помог войти. Карета взяла с места резко, так, что Кармела ударилась о стенку. Но ехали они недолго. Сошли в незнакомом тесном переулке. Ночь была безлунная, звездное небо прорезали шпили соборов. Двери низкого дома перед ними отворились без скрипа, и они попали в еще большую темноту. Безмолвная, громко дышащая служанка провела их по лестнице наверх и оставила одних.

В комнате горела свеча.

Комната была тесная от загромоздивших ее вещей и драпировок, окна завешаны наглухо, и в ней стоял какой-то сладковатый тяжелый дух. Подсвечник со свечой располагался на тяжелом фолианте, обрез которого поблескивал золотом, рядом лежал человеческий череп.

Мать, завидя его, вздрогнула и сильнее прижала к себе Кармелу. Той это не понравилось: она столько слышала про черепа в портовых побасенках, что просто необходимо было рассмотреть его поближе. Она вырвала руку, подбежала к столу и схватила череп обеими руками. С удовольствием подергала его за челюсть и, взгромоздив на стол, попыталась всунуть ему между зубами палец. Мать же ее застыла в ужасе, близкая к обмороку.

Пламя свечи колыхнулось – кто-то раскрыл и закрыл дверь. Мать схватила Кармелу за руку и оглянулась. В комнату бесшумно вошла тонкая высокая женщина в шелестящем черном платье, ее глаза казались раскаленными на бледном удлиненном лице, волосы были скрыты под черным кружевным покрывалом.

– Рада видеть вас у себя, – сказала она низким протяжным голосом, – садитесь. Сложите к ногам моим дары ваши, и вам откроется истина…

Мать подтащила Кармелу к незнакомке, рывком поставила на колени и встала сама, свободной рукой извлекая из складок платья кошелек. Золотые монеты растеклись по темному ковру. Женщина шевельнула их кончиком туфли, присела в кресло:

– Ты щедра, Диана Гонсалес, в девичестве Серрана. Что ты хочешь узнать?

– Для себя – ничего, – сказала мать хрипло. – Для нее – будущее.

– Бог скрывает его от нас благоразумно и щадяще, – ласково продолжала женщина. – К чему знать скорби и печали грядущего этому невинному созданию?..

– Мне их открой, мне! – прошептала Диана Гонсалес хрипло и страстно, прижимая к груди бледные, в кружевах руки.

– Каждому открывается свое будущее, и то, что я скажу тебе, не будут ее – женщина кивнула на Кармелу, – истиной.

– Не будь жестокой, Лугонда Гарсиа! – воскликнула мать. – Или… тебе мало?!..

Лугонда! Пророчица! Кармела вспломнила шепотки служанок и диковиные рассказы в порту об ее гордой и страшной власти. Но не испугалась. Только взглянула с новым любопытством, как недавно на череп.

– Я могла бы не брать совсем ничего, – усмехнулась пророчица, – но тогда будущее не откроет правды. Ты видишь только дурное в людях, и это будет твоей гибелью. Но, впрочем, ладно. Поди сюда, девочка. Ты играла черепом, значит, тебе не страшно? – на плечи Кармелы легли сухие теплые руки, рукава зашуршали, точно листья под ветром, совсем низко склонилось белое страстное лицо.

– Смотри мне в глаза, девочка, – приказывал голос. – Смотри мне в глаза… – Голову заволакивало чем-то сладким: и пугающим, и манящим одновременно. Теплая рука прорицательницы легла на лоб. Она пахла вердийскими соснами, сосны подымались над Кармелой, шлюпка, увозя ее куда-то, плясала на волнах, она то взлетала, то опускалась вниз, и тогда душа замирала, и это было и страшно, и сладостно…

Хлесткая боль вырвала из забытья, руки пророчицы поддержали, мешая упасть.

– Все… все хорошо, – говорила она спокойно, и взгляд перестал быть горящим, полным магической силы. Просто чересчур темно-карие глаза.

– Будешь капитаном, девочка, – сказала она задумчиво и распевно. – Большого корабля…

Кармеле бы подпрыгнуть от радости, только впервые в жизни не хватило сил.

– Большого корабля, – говорила пророчица тихо. – Грозного. Только где счастье, там и беда, об руку они ходят. Человека встретишь. Полюбишь – а ты сильно любить умеешь!.. Только его любви тебе не дано.

– А дальше? – широко раскрыв глаза, шепотом спросила Кармела.

– Что ж дальше… Попадет он на море в беду, и у тебя одной будет сила спасти его. И повернешь ты корабль с прямого курса – ты ведь храбрая, предсказаний не боишься. И спасешь всех. Но как только последний спасенный ступит на палубу твоего корабля – ты упадешь мертвая.

– Лжешь! – закричала Диана Гонсалес. – Лжешь!

Ее собирали быстро, даже не упредив отца. У матери была знакомая – подруга настоятельницы монастыря святой Клеменсии – под Бетией, в глубине материка. Она написала настоятельнице и уже через месяц получила ее согласие. Кармела до последнего дня так ничего и не узнала.

Десять лет должны были вбивать в нее покорностьи выжигать память. А потом отдать в руки чужого и ненавистного – женой. Дважды навещала ее мать. Сообщила о смерти отца. Потом – сияющая и пунцовая – о том, что вторично выходит замуж. Кармела ничего не сказала на это, не проронила ни слезинки. А наутро, разбуженные монастырским колоколом, все узнали про ее побег. Ее не смогли найти под Бетией. И домой она не вернулась. Зеленоглазая Верда с пушистыми соснами… Ты навсегда покинута мной, навсегда…

Маленький талисман большого корабля.

– И все же здесь нечисто, клянусь бабкой покойного адмирала Нуньеса! – Юджин Кейворд поерзал на бочке и прикурил трубку от огня, что подал ему старший помощник и друг Висенте.

– Поторапливайтесь, олухи! К полудню эта калоша должна блестеть, как зубы святого Маврикия!

Висенте поправил бархатную ленту на хвосте седых волос, хмыкнул сквозь зубы:

– Богохульство не доведет тебя до добра, капитан. И почему «калоша»? Все же «Грозный»…

– Имя мужское, х-ха, – хрипло рассмеялся Юджин. – Зато повадками чистая баба. Ишь, растряслась, ровно потаскуха в таверне! Куда льешь?!

Молодой матрос, плеснувший им под ноги водой из кожаного ведра. испуганно вздрогнул.

– Я тебе так скажу, – продолжал Юджин невозмутимо, – баба, она завсегда бабу чует. И ревностью заходится. Только в чем соль, не пойму. Лино, ублюдок! Лино!..

Не получив ответа, капитан тяжелым шагом прошел по палубе до кормового иллюминатора, медный обвод которого старательно натирал лохматый мальчуган в латано-перелатаной рубашке и широких штанах до колен, замурзанный и босой. Руки мальчишки были красны от мокрого песка, что служил ему для работы.

– Драишь медяшку, птенчик? – вкрадчиво прорычал Юджин и вдруг схватил его за ухо. – А что делать должон, запамятовал? Папенька с маменькой этому не учили?!..

Мальчишка изо всех сил стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть от боли.

– А-ну повторяй!

– Бежать на зов капитана.

– Громче!

– Бежать на зов капитана! – заорал юнга и, воспользовавшись тем, что вздрогнувший капитан ослабил хватку, вырвался и отскочил на порядочное расстояние.

– Селедка ржавая! Петля по тебе плачет! – крикнул он оттуда со злыми слезами в голосе и скрылся в люке.

Команда, бросив тряпки и швабры, хохотала. Юджин тоже усмехнулся, сдержав злость, именно умение владеть собой и сделало этого широколапого пузана с красным носом записного пьяницы самым удачливым пиратом Двух Морей. Низкий лоб, глубоко посаженные глаза, утиная походка – и при этом звериная ловкость, бесшабашность и, как ни странно, изворотливый и беспощадный ум. Лино одновременно преклонялся перед капитаном и ненавидел его. Тем более, что лучшим способом вбить морскую науку в мальчишечью голову Юджин считал хороший удар просмоленного линька. Вечером Лино изрядно досталось.

К полуночи юнга чуть ли не ползком добрался до своей койки в батарейной палубе. Правда, Юджин приказывал ему спать на пороге своей каюты, чтобы тут же являться на зов, но Лино дерзко ответил: "Обойдешься!" – и поступал по-своему. Капитан настаивать не стал – дерзкие ему нравились. Но это не мешало ему колотить юнгу ежевечерне.

Лино старался двигаться осторожно, но все равно разбудил своего дружка, юного марсового Серпено. Тот вскинулся на койке, потирая припухшее со сна лицо, глазищи по-совиному блестели в полутьме. Серпено вовсе не был похож ни на змею, ни даже на пирата: кругленький, жалостливый, нежный. Он поярче зажег фонарь и пробормотал:

– Опять бил? Дай, посмотрю…

– Не надо, – сквозь зубы ответил Лино.

Серпено покорно отодвинулся, пошарил в карманах:

– На пятак, к глазу приложи, полегчает.

И притворился, будто спит.

Он уже привык, что младший приятель не выносит жалости. А тот, притушив фонарь и устроившись в самом дальнем закутке, долго зашивал разорванную рубашку, а потом, совсем загасив свет, смачивал кусок ветоши в бочонке с забортной водой и, шипя, обтирал им синяки и ссадины. Холодная вода принесла облегчение, и Лино наконец заснул.

– Что ты делал в моей каюте, ублюдок, не рожать твоей матери?! – капитан за ухо выволок Лино на спардек и развернул к себе, замахиваясь. Кулак внушал уважение.

– Смотрел карты, – ответил мальчишка смело.

– Вре-ошь… – сверкнул Юджин глазами. – На кой они тебе… В штурмана метишь?

– В капитаны.

– Ого, – Юджин обвел глазами сбежавшихся на дармовое развлечение, – в капитаны… Прыткий, значит… Держи! – рванув из-за пояса пистолет, швырнул его Лино. – Проверим. Эй, Жак, привяжи к штагу кружку!

Рыжий толстый матрос опрометью выполнил приказание.

– Попадешь – золотой, – усмехнулся Юджин. – Промажешь – затрещина. Не проверяй, заряжено.

Юджин насмехался. Он хорошо знал, что, исполняя самую грязную работу, Кармелино ни разу не держал в руках оружия. Не держал, чтобы стрелять; перечистил-то его довольно.

Хрупкий, весь в синяках мальчишка, получив пистолет, вытянулся весь, точно подрос. Прицелился, не затягивая, коротко усмехнулся и выстрелил. Кружка разлетелась вдребезги. И тут же Юджин спокойно, без злобы, отвесил ему затрещину. Карие глаза юнги расширились:

– За что?

– А чтоб посуду не бил.

Матросы сердито загалдели, вперед выступил седой Висенте:

– А как же уговор? Деньги?

– Пойдут в уплату за кружку.

Висенте круто усмехнулся:

– Похоже, ты позабыл, что здесь братство вольное, и мы можем…

– Хватит, – мрачно оборвал Юджин. – Бери, малыш, – и сунул в руку ошалевшего от счастья Лино золотой.

А вечером пинком спустил мальчишку с трапа.

Серпено нашел приятеля на палубе, отнес вниз, уложил животом на койку и, задрав на нем рубашку, озабоченно разглядывал и мял руки, ноги и черную от синяков спину.

– Ничего, кости целые.

Достал из сундучка вонючую мазь. Лино терпел, стиснув зубы. Но когда друг хотел перевернуть его, вскочил, заслоняясь руками, глаза враждебно вспыхнули. Серпено отошел и при слабом свете фонаря стал сосредоточенно заряжать пистолет.

– Что ты задумал? – спросил Кармелино звонко.

– Пойду убью его.

– Не смей! – Лино попытался отобрать пистолет. Их окружили разбуженные шумом матросы.

– Очумел парень, – усмехнулся кто-то, разобравшись, в чем дело. – Подумаешь, поколотил. Отродясь так заведено. Ты ведь не в обиде, парень?

– Не в обиде, – сказал спокойно Лино. – Я его сам убью.

И тут в батарейной палубе раздался грозный окрик капитана:

– Ну, и кто тут такой смелый?!

"Квартирьер наябедничал, скотина," – пробормотал кто-то.

Юджин, подняв фонарь, тяжело взглянул на мальчишку:

– Ну, убивай, храбрец.

Лино до крови закусил губы, пистолет ходил в тонкой руке:

– Ненавижу! – выдохнул он. – Тухлая бочка! Свиной огрызок! Крысам тобой подавиться!..

– Замечательно, мальчик, – неожиданно подойдя сзади, произнес старший помощник Висенте. Был он похож на корабельный ростр – смуглый и из одних резких линий. На боку подрагивала благородная с витой гардой шпага. – Только запомни: если хотят убить – не говорят, убивают сразу.

Юнга разревелся.

Выбравшись из трюмной духоты, вдохнув соленый воздух и передернувшись тщедушным телом, Лино сел и привался к фок-мачте. Луч последней звезды уколол глаза. Мальчишка застонал, отсылая Юджину бессильные проклятия. Плескалось о борта море, поскрипывали снасти, сочно всхрапывали под укрытием фальшборта приуставшие вахтенные. Ежась от ветра, Лино встал и загляделся на горизонт, и тогда в зыбком мерцании волн разглядел корабли. Их было два. Они приближались в крутом бейдевинде, почти задевая воду ноками рей. В голубоватых предутренних сумерках еще нельзя было различить цвет вымпелов на грот-мачтах, но было что-то в наклоне мачт, длине рей, общем хищном и стремительном движении, от чего душа застонала и рванулась под горло.

Еще в марте эскадру военных кораблей Республики направили против «Грозного». Вот и встретились. Надежда – может обойдут, не заметят – сменилась отчаяньем: корабли меняли галс. На миг вместе с испугом обожгла злая радость. Но – Висенте, Серпено?..

Лино лихорадочно оглядел палубу. Будить вахтенных? Время!.. Взгляд упал на носовую кулеврину, обняв которую, сладко дремал сигнальщик. Конечно, заряжена. Юджин Кейворд – самый предусмотрительный капитан берегового братства. Лино поджег фитиль.

Отдачей сигнальщику раскрошило челюсти. Но нужды в его рожке уже не было. Разбуженные выстрелом, пираты валом валили на палубу. Кто-то, не разобравшись, стукнул Лино, и тут они заметили врага.

Юджин решился принять бой. Не открывая огня, «Грозный» шел на сближение. Репутация сыграла на него. Залп республиканцев был непродуманным и поспешным. Цепные ядра не достигли цели и только взрыли воду вокруг бортов. Пока рассеивался дым и канониры на тяжелых фрегатах «Принсипе» и «Данобиле» лихорадочно перезаряжали пушки, «Грозный» обошел «Данобиле», заслоняясь им от орудий «Принсипе». Дружно рявкнули носовые кулеврины, ядра ударили вражеский фрегат по ватерлинии. Тут же рыкнули каронады левого борта. «Грозный» тряхнуло отдачей, кисло запахло медью и порохом, все заволок дым.

– Бок ему разворотило! – глухо, как в бочку, прозвучал в дыму голос капитана. – Эй, на руле! Лево давай! Заснули, порка-мама?! Микеле, вниз! Заставь их пошевелиться!

Мимо сжавшегося у фальшборта Лино метнулась тень, черноглазый молчун Микеле нырнул в люк, и тут же снизу повалил пар и резко пахнуло уксусом – остужали пушки. Почти наступив на Лино, пронесся матрос, поливая палубу забортной водой из кожаного ведра, за ведром волочился пеньковый конец. С «Данобиле» ударил недружный мушкетный залп, щепа с рангоута полетела в натянутую над палубой сеть.

– … Потопить к чертям собачьим!

– Не-ет, – дым разнесло, и Лино стал отчетливо виден рядом с Юджином Висенте: резные черты лица, распахнутая рубаха, рукоять шпаги, сжатая небрежно и нежно. – Взять. Капитана или штурмана. А лучше документы. И посланника, если он там.

– Кормовые, давай!!

Фрегат снова тряхнуло. Гик бизани прошел над головой.

– Поворот фордевинд! На марсах, шкоты!!.. Руль! – неразборчивая брань.

Кренящийся на правый борт «Данобиле» между тем потрепанной шавкой выходил из боя.

– Правый борт, носовые!!..

Пушки «Грозного» и «Принсипе» ударили одновременно, кромсая борта и в щепу превращая рангоут, полетели горящие обломки, но неуклонный разгон «Грозного» притер его с кормы к правому борту вражеского фрегата. Полетели аборджные крючья, спутался такелаж, и пошла на приступ абордажная команда.

Юджин Кейворд впереди всех рвался к спардеку, где за поваленной грот-мачтой в путанице такелажа укрывались, бешено отстреливаясь, офицеры «Принсипе». Капитан не догадывался, что за ним неотступно следует юнга Лино – скользя на палубе, ныряя под снастями и обломками, избегая случайных ударов. Для бойцов он был мышонком, невидимкой, лишним препятствием под ногами.

Бой догорал. Реже свистели пули, лишь кое-где скрещивались клинки. Кейворд, кривя рот, стоял перед закопченным и напуганным посланцем Республики, уткнув тесак ему в переносицу. Подмигнул, осклабился, облизал с лезвия кровь и сплюнул на изящный с атласным бантом и розой башмак посланника. Пираты загоготали.

– Да как вы… Да как вы…

Резко грохнул выстрел. Напавший на Юджина со спины, не выпустив ножа, завалился набок. Капитан стремительно обернулся, взглядом ища спасителя. Лино беспомощно смотрел на убитого, сжимая дымящийся пистолет. Потом уронил его и присел, скорчась и заслоняя лицо руками. В перекошенном черном лице Юджина метнулось что-то, точно молния. Переступив обломок рея, он нагнулся над мальчишкой, сказал очень тихо:

– Ничего, с каждым так бывает…

Лино молчал. Тогда Юджин молча сгреб его огромными, как лопаты, ручищами и бережно передал на руки своих людей.

Потом они высвобождали «Грозный», абордажными топорами безжалостно обрубая спутанные снасти, и, забрав пленных, ценности и бумаги, потопив «Принсипе», на всех парусах, которые выдерживал изуродованный рангоут, уходили от места своего славного сражения. Покончив с необходимыми маневрами и убедившись, что опасность миновала, капитан спустился в свою каюту. Лино все так же сидел на его измятой постели, где был оставлен полчаса назад, и глядел в никуда пустыми горячечными глазами.

За Юджином, тяжело грохоча сапогами, подбитыми железом, вошел в каюту седой Висенте:

– Молчит? Это он тревогу поднял.

Кейворд резко обернулся, глянул на товарища. Потом в два шага преодолел расстояние до постели, сел на край, взглянул на мальчишку своим тяжелым пристальным взглядом. Висенте присел на корточки у постели, заглядывая в лицо Лино:

– Как себя чувствуешь, малыш?

Лино не шевельнулся. Висенте вгляделся еще:

– Матерь божия! Да он ранен!.. – и с осторожностью, казавшейся невероятной в этом жестком теле, стал стягивать рубашку с худого окровавленного плеча. Это заставило Лино очнуться. Он рванулся, рубашка треснула.

– Порка мадонна! – вскричали пираты разом. – Девчонка!

Маленький талисман большого корабля.

(продолжение)

Кармела болела долго. Не из-за раны – неглубокой царапины, вскользь нанесенной чьей-то саблей, не от потрясения, пережитого в бою, не от тягот моряцкой службы и сурового обхождения. Ничто в отдельности и все вместе надломило ее и бросило в почти беспрерывное лихорадочное забытье на две недели их обратного марша в Иту.

Юджин не позволил перенести ее из своей каюты, и, на короткое время приходя в себя, Кармела почти всегда видела капитана сидящим у своей постели. Их взгляды встречались; в его, обычно крутом и насмешливом, мелькало странное смущение, он клал на ее горящий лоб тяжелую ладонь, веки падали от слабости, и девочка опять погружалась в забытье. И так повторялось долго.

Кармела уже не боялась Юджина, не боялась, что он станет бить ее. Силы на страх не было. Она только пыталась уклониться от его ладони. Потом перестала. А он, нарушив однажды свое тяжелое молчание, пробормотал вполголоса:

– Обиду на меня держишь? Да знай я раньше – я б и пальцем…

– Знай ты раньше – ты бы меня просто не взял.

Он вздохнул:

– Верно…

И больше не прибавил ни слова.

Все дни своей болезни – когда она вообще могла что-либо понимать и о чем-либо думать – Кармела чувствовала вокруг себя самую трогательную заботу. Ее ни на минуту не оставляли одну, к ее постели приходили так же неуклонно, как на вахту. Уложить поудобнее, поправить подушку, подать воды, сменить повязку на ране, развеселить чем-нибудь – удивительно, как хватало на это терпения у взрослых грубых мужчин. И когда «Грозный» стал на якоря на внешнем рейде Иты, Кармела уже выздоравливала. Придя в себя, она не узнала капитанской каюты. Куда делась берлога старого морского волка – с грязной постелью, батареями бутылок по углам, неистребимым запахом табака и рома! Солнечный луч, проникая сквозь вымытые до сияния иллюминаторы, скользил по желтому, как воск, свеже натертому полу, по белому, точно цветение, полотну постели, сверкал на начишенной меди кованых сундуков и кенкетов, отражался от висячего, в серебряной паутине рамы, огромного зеркала из Геродота Южного. Ослепленная, Кармела прикрыла глаза. Потом открыла снова. За переборкой раздавались шаги, шум, веселый визг плотницких инструментов. Потом чуть скрипнула дубовая, обитая медью дверь каюты. Заглянул, неуверенно покашливая и сияя конопушками, Серпено. Немного подумал, стащил сапоги, оставил их у порога и в одних носках на цыпочках приблизился к постели. К груди, к парадному зеленому камзолу он прижимал большой полотняный сверток.

– Лино… Кармелина, – со смущенной улыбкой позвал он и вдруг выпалил, точно бросаясь в прорубь: – Ты любишь медовые орехи?

Потом они сидели: Кармела на постели, а Серпено, красный от радости и неловкости, на полу – и грызли раскатившиеся по одеялу орехи – липкие и сладкие от меда, в котором их варили.

С хрустом проглотив очередную порцию лакомства, Серпено выкладывал новости. «Грозный» на месяц стал на кренгование. Часть команды ежедневно отпускают на берег. Его тоже сегодня отпускали, за старание. Он по ней соскучился, а Юджин его не пускал. Но сейчас он на берегу, и Микеле позволил, только чтоб капитан не узнал.

– А я еше ни разу не была на берегу, – вздохнула Кармела. – Не разрешали, боялись, что дам деру.

И вдруг с испугом спросила:

– А меня не выгонят?

– Да ты что! – с жаром откликнулся приятель. – Ты теперь для «Грозного» как талисман. На тебя вся команда молится. А капитан, – он чуть понизил голос, – заказал мессу тебе во здравие. Едва в порт пришли. А каюта? Нравится?…

– Но он же всегда ворчал, что женщина на корабле к беде, – сказала Кармела неуверенно.

– Ну сама посуди, какая ты женщина? А во-вторых, «Грозный» тебе жизнью обязан. И ничего не бойся.

На смешном пухленьком, с неправильными чертами лице Серпено было такое серьезное и торжественное выражение, что Кармела захихикала.

Марсовый собрал с одеяла последние орехи и протянул девчонке, и тут дверь распахнулась, и приодетый, красный от солнца и ветра, ввалился в каюту Юджин. Его черные с проседью волосы венчала шляпа с плюмажем, а серый с серебряными галунами камзол, казалось, вот-вот треснет на брюхе и могучих плечах. Капитан нахмурился, завидя Серпено, приблизился широким шагом и, без слова схватив марсового за воротник, выставил за дверь, едва не сбив входящего сзади человека. Вслед полетели сапоги. Вошедший нервно обернулся, что-то пробормотал. Вид у него был ошеломленный.

Рядом с пузаном Юджином незнакомец казался особенно тощим и невысоким, но в его движениях ощущалась уверенность. Одет он был в черное, как лекарь или монах.

– Бездельники! – прогремел Кейворд. – Фитиля вам в корму!

Черный зыркнул с холодным удивлением, и Кармела почувствовала, что капитан смешался.

– Я уже говорил, что мне необходимо, – сухо сказал гость и стал расстегивать камзол. Кармела сопровождала его движения изумленным взглядом.

– Знаешь, кто это, малышка? – продолжал Юджин, стараясь говорить потише (что ему, впрочем, плохо удавалось). – Лучший лекарь Иты! Сколько возни было, чтобы его поймать!

– О да, – лекарь качнул гладко причесанной головой. – Меня схватили и приволокли сюда, даже не полюбопытствовав, есть ли у меня время заниматься новыми пациентами…

Юджин сморщился – разговорчивость лекаря его утомляла.

– Алехандро Рейес, – тем временем представился лекарь, – к услугам маленькой доны.

Дверь каюты распахнулась, на пороге возник помощник кока Чимароза с дымящимся кувшином в руках и широкой улыбкой на закопченном лице. Через его плечо с любопытством заглядывал с медным тазом подмышкой кудрявый молчун Микеле. Лекарь закатал рукава рубашки. Точно повинуясь этому знаку, матросы влетели в каюту, расставили принесенное. Микеле слил лекарю на руки. Потом по знаку Кейворда они ушли, прикрыв дверь. Болтовня лекаря и мрачноватые приготовления испугали Кармелу. Дрожа, она смотрела, как Рейес наливает в таз горячую воду, ставит его на тяжелый дубовый табурет у постели, а капитан между тем достает из сундука узкий свиток чистого полотна.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю