Текст книги "Боргильдова битва"

Автор книги: Ник Перумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А если, – тяжело молвил Отец Богов, – если без Хель? Скажем, Асгард и Ванахейм – за два царства – нет?…

Троллквинна покачала головой.

– Нет. Асы и ваны очень близки. Могут заключать браки, могут иметь детей. А вот о детях гномов и эльфов я что-то не слыхала… В рунном смысле это одно начало, ты же сам дал нам эти руны, великий О́дин…

Она была права, с досадой признался себе Старый Хрофт. Есть одна руна для Асгарда и для Ванахейма [6]6
  Это не соответствует привычной нам системе рун, где Ванахейм и Асгард имеют различные руны, g – Асгарду и o – Ванахейму.


[Закрыть]. Нет отдельной, в отличие от всех остальных семи стран. А вот для Хель, Ётунхейма и Муспелля имеются…

– Ты знал это, – бесцеремонно толкнула его хекса. – Знал, ещё не перешагнув моего порога. Семь рун. Семь врагов. Семь царств.

Бог не ответил. Пальцы до боли сжали неотразимый Гунгнир.

– Мы забыли ещё кое-что, – наконец проговорил Отец Дружин. – Но это уже моя забота. Прощай, Лаувейя. Не стану лгать, ты страстна и искусна на ложе и не знаешь устали в любви. Нескоро забуду я твои объятия. И нелегко будет заслужить прощение у Фригг.

– То есть ты отказываешься? Отказываешься мириться с гримтурсенами, как я посоветовала тебе?

Бог О́дин, хозяин Асгарда, носитель не знающего промаха копья, ничего не ответил. Лишь поклонился, как положено гостю кланяться хозяйке дома, будь даже он богат и знатен, а дом – нищенская хижина.

Повернулся и вышел вон.

Лаувейя постояла несколько мгновений, кусая губы, а потом вдруг рухнула на постель и разрыдалась.

Чего, конечно, никогда б не сделала истинная великанша.

(Комментарий Хедина: отрывок написан на обороте звериной шкуры с ещё оставшимся кое-где мехом. Руны пляшут и прыгают, но рука явно Старого Хрофта. Вновь он пишет с предельной откровенностью, обнажая сокровенное. Я… я бы так не смог, должен признаться. Наверное, это и привлекло меня с самого начала в Отце Дружин, ещё когда я не знал, кто он такой, – способность решать и идти напролом. И умение не постоять за ценой, когда нужно. Однако я бы, разумеется, предложение великанши проиграть потешный бой принял. Неважно, какова цена, если ты бог, ты обязан её уплатить. Старый Хрофт думал по-иному. Стоял на своём до конца и заплатил поистине ужасную цену.)

VI

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

потешаться не вздумай

над путником дальним,

глумиться над гостем.

Великаны Муспелля и Ётунхейма. Воинство Хель. Семь рун, семь царств, семь врагов. Ты знал, О́дин, ты знал, просто боялся, гнал от себя эти мысли. Ничего нового не сказала тебе троллквинна. Просто получила, что хотела. То не беда – а беда, что он, О́дин, так и не узнал ничего по-настоящему ценного. Только имена врагов.

Казалось бы, зная истинное имя недруга, можно обрести над ним полную власть – но то годилось лишь для простых смертных. Пришельцы неведомы, чему подчиняется их природа – неведомо тоже. Можно будет попытаться пустить в ход и эту магию, но Старый Хрофт отчего-то сильно сомневался в её действенности. Если имена врагов так легко узнать, то не значит ли это, что они совершенно не страшатся за их сохранность?

Слейпнир нёсся над туманным Ётунхеймом. Страна инеистых великанов обширна, сами же они, несмотря на прозвание, из плоти и крови и, как простые смертные, нуждаются в пропитании. А также и в эле, каковой уважают ничуть не меньше гномов. Поэтому в их землях можно встретить не только снег, лёд и иней. Здесь раскинулись поля и пастбища, согреваемые подземным огнём, там, где пламенные реки подходят близко к поверхности земли. Великаны, впрочем, слишком воинственны и горды, чтобы самим браться за плуг. Ковать оружие и броню, мастерить кожаные доспехи, тачать сапоги или варить тот же эль – это они могут. А вот растят хлеб и пасут скот совсем другие.

Низкорослый смешной народец, в половину роста взрослого человека, который так и прозывают «половинчиками». Отчего-то они быстро сообразили, с кем в Восточном Хьёрварде следует дружить, а с кем – не надо, и прибились к инеистым великанам, заключив нечто вроде союза.

Вон внизу их аккуратненькие игрушечные деревушки, теснящиеся вокруг тёплых озёр и гейзеров; вокруг луга, пашни и покосы, у кромки снегов бродят стада, пощипывая зелёную травку – здесь, благодаря подземному огню, вечная весна.

Но половинчики и их дела не занимают сейчас Отца Дружин. Ему нужны великаны Ётунхейма, и он должен их получить – без пятен на собственной чести.

Гордые и своевольные, гримтурсены жили каждый сам по себе. Порой О́дин сам горько усмехался – ни городов, ни крепостей, казалось бы – приходи и бери их голыми руками, души поодиночке. Но не таковы боги Асгарда, чтобы воспользоваться столь явной беспечностью извечного врага. Хватило самой первой войны с ванами, чтобы понять – мир не может замереть под полной и всеобщей властью одной-единственной силы. Первоискры, дав жизнь и мощь сородичам Старого Хрофта, стали основой бытия всех иных, кто двигается и дышит. Всё, не исключая и зловредных гримтурсенов – часть великого и непостижимого Творца, чей облик не прозреть даже ему, Отцу Дружин.

И потому никто не должен уходить из этого мира насовсем.

Слейпнир ринулся с небес, туда, где высилась сложенная из камней пирамида посреди неширокой котловины меж четырьмя горами. Припорошенная снегом, пирамида казалась сейчас просто чьей-то причудой, невесть зачем – детям на санках кататься? – сооружённой в самом сердце Ётунхейма.

В склонах окрестных гор виднелись многочисленные пятна входов в пещеры.

Тинг гримтурсенов. Они никогда не собираются большими толпами, дела решают главы семейств, неважно, великаны или великанши. И решают именно здесь, возле пирамиды, сложенной из чёрных камней, исторгнутых жерлами вулканов… переложенных черепами убитых врагов.

Врагов у гримтурсенов хватало – что и неудивительно, с их-то заносчивым и злопамятным характером. Хватало и черепов – если б не асы, великаны подмяли бы под себя весь Восточный Хьёрвард.

Слейпнир форсисто застыл на самой вершине пирамиды. Снег летел из-под копыт, обнажая чёрный ноздреватый камень.

Ниже его – три выбеленных временем черепа. Из них только один – человеческий.

Гунгнир взмыл и рухнул, гневно зазвенела сталь. Ей нипочём какие-то там камни, случалось разбивать и толстенные гранитные плиты. Вниз по пирамиде зазмеились молнии, превращая снег в облака пара, чёрные камни раскалились.

Великаны услышат. Надо только немного подождать. Для таких верзил они удивительно подвижны и легки на подъём.

Вскоре от ближних пещер к тингу и впрямь заторопились гримтурсены, высоченные и до зубов вооружённые. Мужчины и женщины – первые носили палицы или булавы, вторые отдавали предпочтение копьям. Никто из великанов не носил тёплой одежды, холода они словно не замечали. Большинство – в широких портах до колен, сандалиях и наброшенных на широченные плечи плащах. Великанши – в длинных юбках и безрукавках с широкими кожаными наручьями, доходившими чуть ли не до локтей.

О́дин бесстрастно ждал. Он знал – весть уже передана, о нём, застывшем на пирамиде тинга, узнало всё племя инеистых великанов от мала до велика. Народоправство уважается среди гримтурсенов, у них нет «владыки» или «короля». А пресловутый Груммог – всего лишь сильнейший среди них, но никакого «владычества» не имеет, кроме как на поле боя, и то лишь над своей невеликой дружиной из ближней родни. Тор, помнится, всё грозился раскроить Мьёлльниром великану его тупую башку, да так и не исполнил.

Ну и хорошо.

Десять, двадцать, сорок… Шаг гримтурсенов широк и быстр, они споро собирались на тинг, но ясно, что очень скоро их поток иссякнет, большинство великанов живут далеко, и обычно известия о народных собраниях посылались заранее.

Полсотни. Этого хватит. А вот, кстати, и сам Груммог – на голову выше прочих великанов, он единственный носит боевой двуручный молот с острыми концами.

Гримтурсены замкнули кольцо вокруг пирамиды. Немые черепа скалились из чёрных проёмов, щерили давным-давно сгнившие зубы. Наступило молчание; а тучи, словно оскорбившись наготою камней, священных для инеистых великанов, щедро сыпанули снегом. Завыл ветер, набирая силу, торопясь скорее сработать новый плащ для сердца Ётунхейма.

Отец Богов поднял копьё.

Негустое кольцо гримтурсенов сомкнулось. Груммог, так же молча, вскинул молот.

– Ётуны! – голос Отца Богов, звучный и грозный, разносился далеко окрест. – Слушайте меня, ётуны, слушайте своего врага и не говорите, что не слышали! Я здесь с простыми словами. Когда-то давно я предлагал вам мир и вы отказались. Сейчас я не предлагаю ничего. Я просто должен сказать, что или мы на время оставим распрю, или не останется ни вас, ни асов, мир, как мы знаем его, перестанет быть, и случится это прямо сейчас, за долгие века – сколько, не ведает никто – до истинного Рагнарёка. Я видел Семерых, что идут на нас. Семеро их – и семь царств здесь, в наших владениях. Или мы встанем все вместе, асы и ваны, великаны Ётунхейма и Муспелля – мы дадим бой. Нет, решим тешить и дальше старые обиды или распри – сгинем, как нас никогда и не было. Не стану тратить слова даром. Вы выкладывали руны на льду, ваши хексы смотрели в глаза Семерым. Подумайте и решите – подниметесь ли вы рядом со мной или останетесь в стороне. Я сказал.

С острия Гунгнира сорвалась ветвистая молния, прянула в затянутое тучами небо, расшвыряла облака в разные стороны; проглянуло солнце, неяркое, словно затянутое мглою, но – проглянуло.

Гримтурсены молчали. Молчали и мрачно глядели на столь же недобро сдвинувшего брови Отца Богов.

– А если вы, великаны, решили, что, мол, Семеро сметут проклятых асов, а нас не тронут, то мне остаётся лишь посмеяться, – О́дин потряс копьём. – Но даже если это окажется правдой, что станете вы делать, как жить с таким бесчестьем? Вашего вековечного врага прикончит кто-то иной, не вы! Позор и поношение для подлинных гримтурсенов, как раз и толковавших мне, что истинная доблесть – в бросании вызова поистине неодолимой силе!

Груммог раздвинул соплеменников могучими плечами, шагнул к пирамиде, поднимая молот.

– Ты хитёр и изворотлив, Ас волков и воронов. Да, мы знаем, кто идёт на наш мир. Но поддаваться на твою красную речь не станем тоже. Если кто-то посягнёт на Йотунхейм – дадим отпор, и любой недруг умоется кровью.

– Любой? – поднял бровь Отец Богов. – Даже мой старший сын Тор?

Груммог что-то прорычал – нарочито неразборчиво.

– Гримтурсены, – О́дин вновь поднял копьё, остриё Гунгнира засверкало, готовясь породить молнию, – не время сейчас сводить счёты. У вас было для этого предостаточно времени. Могильные курганы ваших лучших бойцов говорят сами за себя. Вы храбры и не обижены силою, и, если таково ваше желание, мы можем воевать и дальше. Но сейчас я зову вас на пир, смелые великаны. На пир в Асгард. Зову тех, кто готов на время забыть о вражде. Потом, когда всё вновь станет, как прежде – будем биться ещё, коль иначе вам не мила жизнь. Готов сразиться с тобой, Груммог, сняв доспехи и отложив Гунгнир, не требуя от тебя отказаться от вооружения.

– И сим унизить меня?! – возопил великан, потрясая молотом. – Чтобы потом говорили, мол, невелика доблесть – взять верх над безоружным, и смеялись бы мне в спину – смотрите, вот идёт Груммог-нидинг, напавший на бросившего копьё?!

– Если так настаиваешь, не брошу, – пожал плечами О́дин. – Всё, о чём я прошу тебя, храбрый Груммог, – подними свой стяг рядом с моим. Грядущие Семеро – такие же враги тебе, как и мне. Спроси троллквинн своего племени, тебе они не солгут.

– Никогда мой стяг не поднимется рядом с твоим! – от рыка гримтурсена задрожала земля. – Ты мой вечный враг, Ас воронов, от рождения до самой смерти! Сейчас ты гость Йотунхейма, и проклят будет тот великан, что нападёт на тебя или причинит тебе обиду, кто станет смеяться над тобой или ругать поносными словами. Любой из нас позовёт тебя в своё жилище, великий Ас, и устроит пир в твою честь, но никто, слышишь – никто! – не станет сражаться за тебя и твоих!

– Ошибаешься, могучий Груммог, – хекса Лаувейя раздвинула толпу. Сейчас она предстала в своём истинном виде – великанша, куда выше Отца Дружин и шире его в плечах. Наряд троллквинны ни в чём не отличался от одежд других пришедших на тинг женщин народа гримтурсенов, разве что вышивка на подоле длинной юбки да на отороченной мехом безрукавке смотрелась богаче и изощрённее.

– Ошибаешься, – повторила она, останавливаясь напротив возвышавшегося подобно башне гримтурсена. На Одина она не смотрела, словно тут его и не было. – Я подниму свой стяг рядом со знаменем Аса воронов. Я Лаувейя, давшая вам новые руны. Я смотрела в глаза Семерым. Я знаю, что несут они с собой. Поэтому я стану сражаться рядом с асами.

– Решите на тинге промеж себя, – подхватил Отец Дружин. – Я не правлю народом гримтурсенов. Но приму как брата или сестру любого из вас, кто решит, что с Семерыми надо покончить первее, чем с асами. А теперь прощайте! Моя дорога лежит в Муспелль. И я должен сделать то же, что и здесь – убедить их сражаться за Хьёрвард, Ётунхейм и другие части нашего мира так же, как если бы они сражались за своё собственное владение.

Великаны проводили его тяжёлым молчанием. Никто в открытую не встал ни за Груммога, ни за Лаувейю. По вьющимся меж скал тропинкам на тинг спешили новые и новые гримтурсены, и Старый Хрофт подумал, что его время здесь закончилось.

Лаувейя не проводила его и взглядом.

(Комментарий Хедина: история весьма поучительна. Сперва Отец Дружин втолковывает нам всем, насколько важно объединить рати всех семи царств, а потом сам делает всё, чтобы оттолкнуть инеистых великанов. Можно спорить, к чему привело его упрямство, он поминает недопустимость обмана для богов, и тут я с ним согласен, но разве не прямая обязанность бога пожертвовать собой ради спасения вручённого его попечению мира?… Это звучит изрядно по-ракотовски, должен признать. Очевидно, дело в балансе, в сохранении равновесия. И, быть может, истинная божественность и заключается в умении видеть, когда от тебя требуется пожертвовать честью, а когда – гордо держать свой стяг, так, чтобы было видно издалека?…

Дальше следует вставка, на пергаменте, но похуже качеством, грубой выделки. Запись странна: явно ученическая рука старательно выводила руны. Похоже, что кто-то записывал рассказ Старого Хрофта, кто-то, кому он доверился в нескончаемые годы своего одиночества. Что ж, можно лишь немного порадоваться за Отца Дружин, встретившего кого-то, заслужившего право на подобный рассказ. И я бы порадовался, но… в конце страницы той же рукой последняя пара фраз записана буквами, знакомыми моему Поколению, алфавитом Истинных Магов. И это наводит на размышления…)

* * *

Вновь мчится над облаками и туманами стремительный Слейпнир, но на сей раз путь его хозяина лежит далеко от привычных дорог и путей Хьёрварда или Митгарда. На дальний юг, на заокраинный полдень, к дому жары и суховеев, к местам, где нет воды, и потому жить там могут одни лишь огненные великаны, подданные безжалостного Сурта.

Загадочный Муспелль, где не признают власти асов, но и не враждуют с ними напрямую. Рати этого царства никогда не подступали под стены Асгарда, вообще никогда не покидали своих пределов. Для чего он создан, этот Муспелль, «где всё горит и пылает», в чём его предназначение?

Никогда доселе никто из асов не искал разговора с Суртом. На самой заре этого мира, когда не было ещё ни Валгаллы, ни радужного моста, и молчаливый Хеймдалль не стоял на страже у Бифрёста, когда Земля ещё не обернулась Фригг, чтобы стать женой Старому Хрофту, сделав его Отцом Богов, и сама сделавшись их Матерью – в те времена, когда О́дин вольно странствовал по обширным равнинам Митгарда, их пути с Суртом один раз пересеклись.

…Такие времена принято называть «старыми добрыми», они хоть и «старые», «добрыми» никак не были. Гномы ещё не выковали Мьёлльнир, и Гунгниру доставалось немало работы – великаны уже тогда возымели намерение обрушить стены Асгарда. Однако поражения ещё способны были на время вернуть их «на пути разума», как выражался Хеймдалль, и тогда О́дин мог предаться излюбленному занятию – в обличье простого странника, в сером плаще и широкополой шляпе, бродить по градам и весям, отыскивая достойных и помогая им. Он не старался избыть все несправедливости и всё горе мира: жизнь жестока и коротка, слабые не могут вечно прятаться за спинами сильных.

Блистающее остриё Гунгнира скрыли особые чары. Усталый седой странник с длинным посохом – вот что видели на дорогах Большого Хьёрварда торопившиеся по своим делам негоцианты, пахари или знать. Впрочем, и знать в те времена ещё не забыла, что её дело – как раз оборонять тех, кто её кормит. Золота и серебра на одеждах было тогда куда меньше, чем в последующие века. А простые мечи, право же, рубили ничуть не хуже вычурных.

…Где-то в Восточном Хьёрварде, где в восточных фиордах уже тогда гнездились ярлы, а на западном побережье – ярлы, окружённые землями свободных землепашцев, но где ещё слыхом не слыхивали о Хранимом Королевстве, а вольная Бирка ещё оставалась небольшим, хоть и оживлённым портом на перекрестье торговых путей – где-то там, по неширокой тележной колее, шёл путник в длинном, видавшем виды плаще и низко надвинутой на глаза шляпе с широкими полями, сжимая в худой костистой руке посох в рост человека.

Путник шагал легко и словно бы беззаботно, хотя вид его не говорил ни о богатстве, ни даже о достатке – плащ обтрепался, его украшали несколько грубых заплат, наложенных не слишком умелой мужской рукой. Но походка странника оставалась по-молодому упругой, спина не гнулась, оба глаза смотрели прямо и зорко.

Весна только-только наступила в восточных землях, пахать ещё нигде и не начинали. Однако с юга дул щедрый тёплый ветер, солнце отражалось в бесчисленных лужах, и ребятишки, пережившие зимние стужи и лихорадки, беззаботно носились под сбросившими серые тенета зимних туч небесами.

Серый странник шагал и улыбался в густую белую бороду.

Он был стар уже тогда, в дни молодости самого мира.

Его влекли самые разные места. От Бирки, её шумного торга, он шагал на север, мимо пустых земель, где только-только устраивались первые поселенцы. Здесь не было ни «прежних хозяев», ни каких-то чудовищ, ни «древних рас» – эльфы выбирали места поглуше, среди лесных чащоб, альвы ещё только рождались на пергаментах мудрецов народа Перворождённых; никто и слыхом не слыхивал о Ночных Всадницах; в Южном Хьёрварде молодой и весёлый бог Шарэршен, покровитель влюблённых, озорной бог, собирал приношения цветами и фруктами в немудрёных святилищах, щедро одаривая поклонявшихся ему мужской силою или женской страстностью и плодовитостью.

В его краях не появилось ещё и намёка на Дальних.

На трактах уже успели появиться постоялые дворы и трактиры, но гости там расплачивались с хозяевами по большей части трудом, а не деньгами. Настоящих денег вообще было мало, ценились они очень высоко – гномы ещё не добрались до богатых россыпей и спрятанных глубоко под горами золотых жил.

Всё начиналось, как в сказках. Странник в серой шляпе завидел впереди на дороге великана, широким, истинно великанским шагом спешившего ему навстречу. Исполинский торс был обнажён, ноги босы, но великану это, похоже, ничуть не мешало. На плече он нёс огромный, себе под стать, двуручный меч с чёрно-рыжим клинком, по воронёной стали змеились яркие языки пламени.

Странник в сером плаще и с длинным посохом из неошкуренной ветки ясеня, казалось, привык что ни день встречать на дорогах Восточного Хьёрварда великанов с подобными мечами, от которых так и расходилась волнами молодая магия только что сработанного оружия.

– Добрый у тебя меч, путник, – заметил странник в сером.

Великан, судя по всему, так удивился, что даже соизволил глянуть на осмелившегося заговорить с ним первым старика с посохом.

– Прочь с дороги, козявка! – прогремел он. – Прочь, покуда не втоптал тебя в грязь, откуда такие, как ты, уже вылезли, на го́ре всем достойным великанам! Истинным хозяевам всего сущего, если хочешь знать!

Старик с посохом едва заметно усмехнулся.

– Такому могучему воину, да ещё и с таким мечом, конечно, нетрудно будет втоптать в грязь бедного путника, лишённого, вдобавок, всякого оружия. Позволь, достойный, лучше угостить тебя элем – в деревне, кою я только что миновал, едва закончили варку, и, клянусь своим посохом, это самый славный эль, что мне доводилось пивать с самой осени.

Великан так и замер, бешено вращая налитыми кровью глазами. Рот у него открылся. Как?! Обычно людишки удирали от него, едва завидев, а тут какой-то жалкий нищий говорит с ним, как с равным?

О́дин взмах чёрно-рыжего меча, и от ничтожного старикашки не останется даже мокрого места. Однако великану отчего-то захотелось пошутить. Может, он тогда пребывал в необычно хорошем для себя настроении, может, ему возжелалось позабавиться.

– Эль? – сказал он, нагибаясь и глядя на дерзкого одним глазом. – Эль это хорошо, это славно. Эля можно выпить; что ж, веди, старик.

Странник в сером едва заметно усмехнулся.

– Тогда идём. Это неподалёку.

…В те далёкие времена встретить смелых людей порой было проще, чем в последующие. Во всяком случае, хозяева постоялого двора, где варили пиво, отнюдь не удивились визиту великана. Может, пришли из мест, где подобные встречи случались куда чаще – кто знает? – но пива великану налили, даже не взглянув.

– Эль превосходен, – громогласно объявил великан, осушив кружку. – Что ж, старик, тебе повезло. Мы сыграем в тавлеи. Надеюсь, игра эта тебе знакома, человече?

Странник в сером плаще пожал плечами.

– Разумеется, знакома. Что ж, почему бы и не сыграть; но что послужит ставкой?

– Твоя голова, конечно же! – рыкнул великан.

– Моя голова, превосходно. А что прозакладываешь ты?

– То же самое, – великодушно объявил великан. – Можешь спрашивать первым, старик.

– Благодарю, – слегка кивнул странник. – Но я, как ты видишь, безоружен, а у тебя – огромный меч. Мне такой и не поднять. Так что, если ты вдруг проиграешь, тебе придётся отрубать голову себе самому. Не очень-то мне хочется начинать игру, где я даже не смогу забрать выигрыш.

– Боишься прозакладывать собственную голову, червяк? – расхохотался великан.

– Отнюдь, – пожал плечами старик. – Как давно известно, проигрываешь только голову, а не шею. Шею победитель трогать не может, что, само собой, делает всю забаву бессмысленной. Не так ли?

– Хм, – призадумался великан. – Согласен, шея тоже считается. И добудь себе меч, старик.

– У меня найдётся, – вызвался хозяин. – Добрый клинок, гномья работа. Не в обиду тебе, господин великан, будь сказано, но и твою голову снесёт.

– Может, и снесёт, а может, и нет, – рыкнул великан. – А тавлеи-то у тебя, старик, свои-то хоть есть? Не люблю делить свои, понимаешь.

– Кто же отправляется в дорогу без собственных тавлей? – усмехнулся странник в сером. – Хотя у меня они простые, без затей. По сколько играем? Сорок восемь или девяносто шесть? [7]7
  В ранних тавлеях каждой фигурке присваивалось значение «силы», от 1 до 12-ти. Игрок мог выставить на поле любое число фигурок, но так, что общее значение их «сил», сложенных вместе, не превышало бы заранее оговорённое число, обычно сорок восемь или девяносто шесть. «Сорок восемь» считалось «быстрой игрой» из-за малого числа фигур. «Ловец» имел значение силы 4, «стрелок» 2, «копатель» и «палач» по 1. «Дракон» относился к самым сильным фигурам, с силой 12. «Ведьма» и «ходячий камень» имели силу 10, «мертвец» – 8.


[Закрыть]

– Сыграем сорок восемь, – объявил великан. – Чего зря тратить время?

Старик развязывает тесёмки на видавшем виды кожаном мешочке. Появляются вырезанные из кости и искусно раскрашенные фигурки: их всего восемь.

Дракони ведьма, ходячий каменьи мертвец. Ловец, копатель, стрелоки палач; восемь фигур всего в нехитрых стариковских тавлеях. Нет игральной доски, полем боя, как и положено, служит то, что попало под руку, словно в настоящем сражении.

Великан смотрит, призадумавшись. Потом ставит свои собственные. Всего четыре, но каждая – из числа самых сильных в игре.

Каменный Ётун, Дух Воды, Огненная Деваи Могильщик.

– Не ошибся ли ты, почтенный? – пряча лицо в тени, спрашивает странник в сером. – Мастера тавлей советуют сочетать сильные и слабые фигуры, как в настоящем войске, где отряды разной мощи и разного оружия дополняют друг друга…

Великан не удостаивает своего соперника ответом. Тавлеи кажутся крошечными в его массивных пальцах, но управляется он с ними на удивление ловко.

Пожав плечами, старик двигает своего ловца; ётун ухмыляется, ловцыхороши, когда орудуют из-за чужих спин. В ближнем бою даже самый простой мечник, каким играют разве что самые зелёные новички, сможет загнать ловцав угол. А тут четыре таких чудовища!

Могильщикустремляется вперёд.

– …Кажется, удача отвернулась от тебя, могучий ётун? – насмешливо произносит странник в сером. Один-единственный Дух Водывеликана окружён со всех сторон, на него нацелились мертвецс ведьмой,сзади их подпирает ходячий камень. Старик пожертвовал сильнейшую свою фигуру, дракона, но взамен выбил двух неприятельских. Ещё раньше четверо – копатель, стрелоки палачс ловцом– исполнили свой долг, погибнув, но сняв с игры могильщикаи позволив драконуизготовиться для неотразимой атаки.

Великан словно ничего не услыхал. Несколько мгновений он молча глядел на тавлеи, на единственного своего каменного ётуна…

Чёрно-рыжий меч вспорол воздух неслышно, единым незримым движением, оставив на своём пути пламенную арку. И – со звоном натолкнулся на подставленный посох. Сталь возмущённо загудела, почти закричала от боли, Гунгнир вспыхнул, представ в своём подлинном виде. Остриё горело нестерпимым белым огнём.

– О́дин… – прошипел сквозь зубы великан.

– А как твоё имя, нарушитель клятв? – спокойно осведомился Отец Дружин. – Ты проиграл мне и голову, и шею.

Глаза ётуна сузились, длинный меч нацелился прямо в грудь владыке Асгарда.

– Как пожелаешь, – пожал плечами Ас воронов. И взмахнул рукой.

Над крышами и стрехами взвился тугой столб огня, где голубое пламя переплелось с рыжим. Навес, под которым они играли, смело, точно ураганом; в грудь словно грянуло стенобитным тараном.

Налетел свежий ветер, облако дыма и пыли отнесло в сторону. Отец Дружин застыл с поднятым и готовым для удара Гунгниром; его противник тоже замер, но в руках его был уже не чёрно-рыжий клинок – там ярился росчерк бушующего пламени. Подобно своему хозяину, оружие сбросило чужую личину.

– Сурт, владыка Муспелля. Приветствую могучего турса, носителя огненного меча! Что же ты не идёшь сюда? Пришло время платить проигрыш.

– Скорее небесный свод погрузится в Мировое море, – проревел великан.

– Тебе же хуже. Клятвопреступник отправится в Хель.

– А тебе ведомо, куда уходят великаны, когда настаёт их срок? – сплюнул Сурт. – Нет? Вот и молчи, Ас воронов. Мы ещё встретимся и посчитаемся, будь уверен!

– Встретимся, – кивнул Отец Дружин.

Там, где только что стоял великан, взвился огненный вихрь. Фигура Сурта утонула в пламенной круговерти.

– Встретимся, – медленно повторил О́дин, глядя на пустой круг обожжённой, чёрной земли. Его противник исчез.

(Комментарий Хедина: здесь впервые упоминаются тавлеи. Они – моя давняя слабость, пройти мимо подобного факта я никак не мог. Но об этом позже, а особенно меня заинтересовал Сурт. Уже много после знакомства со Старым Хрофтом я разыскал не один источник, где описывалась «последняя битва при Рагнаради», или Рагнарёк, в других сагах. Правитель огненного царства Муспелль якобы изначально враждебен хозяевам Асгарда и восседает на троне из пламени, с огненным мечом в руке, ожидая день конца мира, когда ему дана будет власть разить богов и сжечь всё сущее. В рассказах, однако, конец его представал незавидным: он погибал под ударом молота Мьёлльнир, что сын Тора Магни взял из руки погибшего отца. Однако в тех сагах ни разу не говорилось, что асы попытались бы устранить самую страшную угрозу сущему: ибо уже после их победы огненный меч Сурта воспламенял Мировое Древо, и наступал конец мира.)