Текст книги "Алиедора"

Автор книги: Ник Перумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Над ней творили сокровенное, не в храме, не в алтаре – на грязной деревянной колоде, среди снегов, рядом с догорающей деревушкой. Каменно-бесстрастные лица северян, словно и не корчилась прямо перед ними совершенно обнажённая девчонка.

Как же больно-то, мама, мамочка! Но терпи, доньята Алиедора, терпи, пусть даже кричит, кажется, само тело. За болью, за страхом, за чужими руками на собственной коже – нечто большее.

Сила. Могущество. Инаковость. Избранность.

Она проходит через недоступное всем прочим. Она, капля крови Дракона великого, величайшего, как утверждают варвары.

– Смотри в небо, – услыхала она вожака северян. – Смотри, и, может, Он удостоит тебя взглядом.

Слова пробились сквозь завесу боли, заполнили собой всё её сознание, требуя беспрекословного подчинения. Алиедора послушно уставилась на серые зимние тучи – из глаз сами собой катились слёзы, соскальзывали, словно ребятня по горке, с обильно намазанных жиром щёк.

А нож Хтафра уже добрался до висков доньяты; с упорством опытного портного он выводил сложный рисунок, алые капли сбегали вниз, и от этих спиралей, росчерков и прочего Алиедоре казалось, что боль опутывает её с ног до головы жалящей и жгучей паутиной.

Терпи, доньята, терпи! Если ты настоящая Венти, если ты… если ты именно что настоящая. А не подделка вроде Байгли или даже Дигвила.

Всё быстрее и быстрее становится поток серых туч, они несутся, словно в ужасе, и на краткий миг доньяте кажется, что там, над ними, и в самом деле парит нечто, смутно похожее на исполинский глаз – просто глаз безо всякого тела.

Её скрутило судорогой – в лоб словно впилась ледяная игла. Облака уже сошлись, чудовищный зрак скрылся, и вернулось всё – боль, ужас, унижение…

– Капля Его крови должна видеть. Глазам её предстоит раскрыться, – над измученной Алиедорой склонялось покрытое татуировками лицо. Вожак варваров смотрел пристально, взыскующе, и, кроме этого, в его взгляде не было ничего.

…Потом её отпустили. Не грубо, но совершенно равнодушно стащили с колоды, толкнули, Алиедора растянулась на жёстком утоптанном снегу. Холод всё увереннее пробивался сквозь слой зачарованной мази, зубы доньяты стучали.

– Д-дайте… что-нибудь… – просипела она, ни к кому в отдельности не обращаясь.

Ей швырнули комок какого-то тряпья – грязного и вдобавок окровавленного. Пальцы Алиедоры тряслись, пока она кое-как натягивала на себя всё это, и чужие обноски показались в тот миг королевской меховой мантией.

– Будешь смотреть за ней, – услыхала она надменный приказ кора Дарбе и затем – униженное блекотание ещё совсем недавно такого гордого и неприступного Метхли. Что-то вроде «да, да, конечно, мой господин…».

Почему Метхли остался? Что ему тут надо? Отчего он унижается и кланяется, хотя вожак северян отпустил его на все четыре стороны?

Был уже вечер. Северяне так и не сдвинулись с места сражения. Деревня догорела, однако варвары не поленились натащить целую груду брёвен, которых хватило бы, наверное, на добрую крепость. Появились пленные – их, похоже, куда-то отгоняли. Выглядели доарнцы неважно – лица многих украшали кровоподтёки, вся мало-мальски добротная одежда исчезла, люди ёжились от холода.

– Вам недолго страдать, – услыхала Алиедора.

Её толкнули к ним, и она ощутила даже нечто вроде радости; наёмники старательно отворачивались, избегая глядеть на жуткие кровоточащие узоры, покрывшие предплечья, виски и щиколотки.

– Кто хочет жить? – негромко, почти буднично осведомился кор Дарбе. – Кто не дерзнёт предстать перед Драконом истинным, всевидящим? Пусть таковые выйдут ко мне.

По плотно сбившемуся клубку пленных прошло короткое движение. Несколько человек осторожно просунулись вперёд. Остальные, похоже, решили, что это какая-то западня.

– Что, больше никто? – Презрение в голосе варвара резало, словно нож. – Признавшиеся в своей ничтожности могут быть отпущены. Чувствующий собственную низость ещё может подняться. Остальные – да отправятся к Дракону внемлющему, справедливо судящему. Так говорю я, Дарбе, кор моего народа!

Пленные взвыли, словно запертые в горящем доме псы. Кто-то упал на колени, заголосил, пополз к наставившим короткие копья северянам – те пинками отбрасывали умоляющих. Никто из доарнцев так и не рискнул броситься на врага – хотя руки ни у кого связаны не были.

– Идите, – бросил Дарбе кучке дрожащих наёмников, тех, что «сочли себя недостойными». – Идите и расскажите, что приходит Дракон великий, величайший, а впереди мы, его дети. Пусть все готовятся. Пусть берут в руки оружие, ибо Дракон побеждающий, торжествующий любит храбрость. А следом придём мы. Вы видели сегодня, что сила на нашей стороне. Сколько было вас и сколько нас? А кто победил? Кто силён, тот и прав, иного Дракон справедливый, неподкупный не допускает. Идите. Если на то будет воля Дракона сокрушающего, испепеляющего – доберётесь до пока что живых.

Отпущенные доарнцы робко побрели прочь – поминутно оглядываясь, словно не веря собственному счастью. Им вслед летели проклятия и брань оставшихся.

– Может, кто-то хочет вернуться? И разделить с братьями их судьбу? – издевательски крикнул Дарбе.

Разумеется, ни один из уходивших доарнцев не остановился.

Кор громко рассмеялся. И что-то скомандовал на непонятном Алиедоре языке северян.

Из брёвен в считаные мгновения, как показалось доньяте, составлено было что-то вроде арены; из толпы пленных выхватили первого попавшегося, сунули в руки короткую дубинку.

– Капля крови Дракона вечного, бдящего, иди туда. – Алиедору рывком поставили на ноги. Пальцы ощутили гладкое дерево – такая же точно дубинка, как и у оказавшегося на «арене» человека.

– Иди! – Её сильно толкнули в спину. – Иди и покажи, что такое кровь Дракона великого, величайшего!

«Я не хочу», – тупо подумала Алиедора, едва переставляя ноги. Она не ела самое меньшее целый день и ничего не пила.

«Я не хочу. Что… они со мной сделали? Доньяты Алиедоры Венти больше нет. Никто не возьмёт замуж такую, как она, изрезанную, обезображенную чужими рунами…»

«Ты ещё можешь думать о замужестве? – усмехнулся кто-то в глубине её существа. – Значит, ты жива. А кто жив, тот будет жить».

Наперекор всему.

Алиедора не помнила, как оказалась в пределах ограждённого бревенчатыми завалами бойцового кольца. Доарнец напротив неё охнул, глаза его невольно скользнули вниз – к её, знала доньята, испачканным засохшей кровью босым ногам.

Что с ней сделают эти варвары дальше?

Шатаясь, Алиедора остановилась.

Это меньшее зло – просто и тихо умереть сейчас. Если задуматься, так ведь и совсем не страшно – её душа тихо воспарит к серым облакам, понесётся из края и в край Райлега, от пределов Некрополиса до неведомых северных равнин берега, откуда, как говорят, приплывают варвары…

Нет, она не умрёт. Она не для того ползла, выживала и убивала. Девушка-маркитантка, бородатый наёмник, мальчишка-раб… Она – капля крови Дракона, как говорят варвары.

Она сделает то, что должна.

А должна она жить.

– Убей её! – хлестнул резкий выкрик Дарбе. – Убей её, и ты – свободен! Ты видел – мы отпустили тех, кто хотел жить. У тебя тоже есть шанс. Убей её, она всего лишь женщина, она голодна и слаба!

Доарнец побледнел, хотя, казалось, дальше ему бледнеть было просто некуда. Он шагнул навстречу Алиедоре, запинаясь, неуверенно, уронив руку с дубинкой.

– Убей её! – вновь крикнул предводитель варваров.

Остальные северяне в прежнем бесстрастном, почти нечеловеческом молчании наблюдали за происходящим.

«А может, не стоит длить муки, Алиедора? После такого ты точно не сможешь вернуться домой. Опозоренной одна дорога – в монастырь. К вечному, пожизненному заточению, мало чем отличающемуся от тюремного.

Этот человек, что перед тобой, – он просто хочет жить. Он имеет право жить. Он всего лишь попал в плен. Ему не повезло – такое случается. Он может подняться. Ты – нет».

Выхода нет.

Алиедора запрокинула голову, взглянула в небо.

«Может, вам придётся принять меня, серые тучи. Коли так, то я буду хорошим облаком, обещаю».

– Убей её! – взвыл Дарбе, и доарнский наёмник наконец решился.

Лицо его дрогнуло, зубы оскалились, глаза сощурились – он распалял себя, старательно давил остатки жалости и человечности. Алиедора словно видела его сейчас насквозь – обычный воин, которому случалось и грабить и насиловать в походах, но кто не убивал детей, не вспарывал животы беременным и даже тем, кого силой принуждал к соитию, случалось, кидал на измятый подол полновесную золотую монету.

Обычный человек. Такой же, как громадное большинство в это время.

«Но почему он должен жить, а я, доньята Алиедора, – должна умереть или же заживо похоронить себя в монастырских стенах, всю жизнь вымаливая прощение Ома Прокреатора? Я, особенная, отмеченная иною силой?!

Почему он, а не я? Чем я хуже? Ничем, ничем, и вообще – ведь я же лучше!»

Ледяной ветер примчался с недальнего моря, обжёг Алиедору, пробившись сквозь тряпки и слой покрывавшего кожу жира.

«Это неправильно.

Меньшее зло – когда я живу, а тот, кто посягнул на мою жизнь, – расстаётся с нею.

Так будет справедливо».

Доньяты Алиедоры больше нет. Считай, её затоптали копытами на поле боя. Или убил безумный трёхглазый маг. Нету и просто безымянной девчонки, полуголой и дрожащей, которой очень, очень страшно и больно, – её нету тоже. Есть иная, пока не отыскавшая себе истинного имени, в чьих жилах течёт не обычная человеческая кровь.

Доарнец, похоже, решил закончить дело одним ударом. Он прыгнул, размахиваясь; Алиедора с трудом уклонилась, едва удержавшись на ногах.

«Помогите мне, неведомые силы, кто спас меня от Байгли и Дигвила там, на старом капище… где-то в иной жизни, под иным небом. Помоги мне, Дракон великий, величайший, если ты и впрямь есть. Дайте мне силу – сейчас, даром, столько, чтобы победить!»

Увернувшись, Алиедора попыталась достать противника дубинкой по затылку, но удар вышел таким, какой и должен был выйти у голодной девчонки, никогда всерьёз не учившейся искусству боя, – то есть никакой.

Наёмник повернулся, зарычал, яря себя; он размахнулся широко, вкладывая в удар всю силу опытного воина.

Доньята кое-как успела подставить собственную дубинку. В руке вспыхнула острая боль, Алиедору отбросило, она едва устояла.

Второй удар она уже отбить не сумела – доарнец ткнул её торцом дубинки в живот, и доньята согнулась, враз задохнувшись.

– Кто хочет защитить её? – глумливо бросил Дарбе. – Спасший девчонку получит от меня жизнь!

Как ни странно, сразу трое доарнцев решительно шагнули вперёд. Несколько мгновений спустя они уже лезли через ограждавшие арену бревенчатые завалы.

Наёмник затравленно огляделся. Справиться с тремя он явно не надеялся.

– Да я тебя враз!.. – выдохнул он, обрушивая дубинку на затылок Алиедоре.

Доньята инстинктивно дёрнулась, удар пропал даром. Разъярённый наёмник пнул её в рёбра, вновь занося своё оружие.

Но трое спасителей Алиедоры уже были рядом, кто-то из них отбросил нападавшего, от души приложив того дубинкой по спине.

– Защитники побеждают! – громыхнул Дарбе. – Что ж, все остальные предстанут перед Драконом пожирающим, вечноалчущим – кроме тех, кто попытается всё-таки убить эту женщину!

Ещё пятеро доарнцев полезло на арену. Бешено колотящееся сердце Алиедоры не успело отсчитать и десяти ударов, а вокруг уже кипел настоящий бой. Её защитники подались назад, теснимые получившими двукратный перевес нападавшими.

А вожак варваров вновь выкликал тех, кто всё-таки хочет спасти обречённую доньяту, – и вновь обещал жизнь победителям.

И, разумеется, смерть проигравшим.

Схватившись за рассечённую голову, охнул и осел в кольце первый из доарнцев. Его тотчас же подхватили за ноги двое северян и поволокли прочь.

Схватка остановилась.

Со сноровкой, говорившей об огромном опыте, варвары захлестнули петлю вокруг щиколоток несчастного, перевернули вниз головой, быстро вздёрнув на поставленном стоймя сучковатом бревне.

Дарбе подошёл, обнажив клинок. Размахнулся – и отсечённая рука упала на истоптанный снег. По белому плеснуло красным, крик оборвался.

Алиедора на четвереньках поползла прочь, пытаясь выбраться из мешанины тел. Кто-то из доарнцев крикнул – мол, что вы делаете, братья, давайте все разом… – но в спину храбрецу тотчас вошло брошенное умелой рукою копьё.

– Плохо! – резанул голос Дарбе. – Плохо бьётесь, без сердца, без огня! И готовы перебить своих, чтобы только выжить! Падаль вы и падалью станете!

Это послужило сигналом. Один за другим северяне перебирались через бревенчатую баррикаду и вступали в схватку. Бездоспешные, почти все они сражались не мечами или топорами, а тяжёлыми палицами, сбивавшими людей с ног.

Воя от ужаса, доарнские пленники заметались по загону. Никто и не помышлял о сопротивлении – иные падали на колени, иные просто утыкались лицом в снег, закрывая голову руками. Варвары деловито волокли сбитых с ног, выстраивали оставшихся стоять в цепочку; вновь появилась та самая колода, на которой истязали саму Алиедору.

На доньяту никто не обращал внимания, и она сжалась, обхватив скользкие от жира колени, не в силах моргнуть, – и смотрела, как первого из пленных растянули на колоде, умелыми и быстрыми взмахами широкого, изукрашенного рунами ножа рассекли кожу на груди, после чего над орущим, обливающимся кровью человеком склонился уже сам кор; резко запахло Гнилью, раздался жуткий хруст – несчастному живьём ломали ребра, – и вожак варваров резко выпрямился, сжимая в окровавленной руке трепещущее сердце.

Алиедору согнуло пополам и начало рвать.

Кусок кровоточащего мяса в пальцах северянина тем не менее продолжал дёргаться, а человек на колоде – так же вопил, словно какое-то чародейство, несмотря на страшные раны, удерживало его в живых.

Остальные пленники падали наземь, запоздало умоляли, выли, вопили и визжали, словно напуганные дети.

Доарнец с вырванным сердцем, пошатываясь, поднялся с колоды. Он уже не кричал, из развороченной груди не текла кровь. Там, как увидела обмирающая от ужаса Алиедора, сгущалась чернота, непроницаемая, словно вар; вот мрак полился вниз, заструился по груди, тёмными змеями обвивая ноги.

– Дракон алчущий, ненасытный принимает нашу жертву! – загремел Дарбе, и варвары тотчас подхватили – долгим, жутким «У-у-у!!!», обратившимся во всеобщий клич.

Тьма уже струилась и из глаз живого мертвеца, «змеи» добрались до снега и тут действительно обернулись самыми настоящими змеями – подняли головы, раскрыли пасти и зашипели на вопящих доарнцев. А миг спустя как по команде бросились на пленников.

Алиедора зажмурилась. Почему, ну почему же те, кто спас её на старом капище, не защищают теперь?!

Выли и варвары, и доарнцы. На плечо дрожащей Алиедоры мягко шлёпнулось что-то горячее, мокрое, обильно истекающее жидкостью; доньята рухнула навзничь, забившись, наконец, в рыданиях.

…А потом ей в лицо словно дохнуло разом из сотни глоток – дохнуло всё той же Гнилью, кою не спутаешь ни с чем.

Даже сквозь плотно зажмуренные веки Алиедора видела – чёрные твари окружили её и застыли, пристально рассматривая.

Всё вокруг было усеяно растерзанными, обезображенными телами пленников. Не уцелел никто.

«Вы, силы земные и небесные, вы отреклись от меня и от тех, кто меня защищал. Вы отдали меня этим тварям. Ну, и я тоже отрекаюсь от вас! Вы просто трусы и негодяи, если попускаете такое, и я…»

Шипение придвинулось. Смрадное дыхание чудовищ обволакивало Алиедору, что-то склизкое касалось локтей, голеней, запястий, щиколоток; однако обессиливающий ужас куда-то уходил, взамен поднималась ярость, столь же чёрная, как и застывшие перед доньятой твари.

Змеи подобрались ещё ближе – словно стая псов, с интересом обнюхивающая не то жертву, не то уже просто добычу.

«А я-то, глупая, думала, что вот сейчас, стоит мне оказаться в гуще схватки, невесть откуда снизойдёт ко мне великая сила…» – подумала Алиедора.

Нет никакой достающейся даром силы. Тогда, видать, ты получила аванс, доньята. Сражайся сама. Зубами, ногтями, чем хочешь.

Страх уполз куда-то в самые пятки; доньята зашарила вокруг себя руками, выпрямляясь. Сейчас, сейчас, кинуться на этих тварей, наматывая их на руку, как, бывало, делали дерущиеся дворовые девки в родительском замке, вцепляясь друг другу в волосы.

Разум отдал приказ; мышцы пришли в движение; но прыжок Алиедоры пропал даром. Она пролетела насквозь через строй чёрных чудищ, чуть не задохнувшись от одуряющего запаха Гнили, и вновь оказалась на истоптанном и залитом кровью снегу; а у неё за спиной медленно таяло, растворяясь в морозном воздухе, грязно-серое облако.

Ошеломлённая, с бешено бьющимся сердцем, она приподнялась – Гниль заполняла воздух, Алиедора дышала ею, но дурнота быстро отступала. Всё-таки Метхли учил её не зря.

Варвары что-то дико вопили, размахивая оружием. Кор Дарбе оказался рядом, больно схватил доньяту за руку, проревел что-то, обращаясь к своим, на непонятном Алиедоре наречии. Слово куклу, вздёрнул в воздух, затряс так, что зуб на зуб не попадал.

– Хаш агара!

– Агара хаш, хаш, хаш! – яростным рёвом вторили ему северяне.

Только сейчас Алиедора поняла, что её окружает не только истоптанный или окровавленный снег. Вокруг раскинулись следы настоящей бойни, куски плоти, выпущенные кишки, расколотые черепа с расплескавшимися, словно вода, мозгами. Доньяту вновь замутило, взгляд её не мог оторваться от глядевшего, казалось, прямо на неё голубого глаза, совершенно целого, окружённого кровавыми лохмотьями плоти.

Ноги подгибались, она едва стояла. В ноздрях, во рту, на губах – повсюду ощущался запах и привкус Гнили. Но уже не такой мерзкий, не тошнотворный, как раньше.

…Потом варвары ещё долго пели странные, дикие песни, плавно раскачиваясь в лад; Алиедора сидела, обхватив колени руками, тупо уставясь прямо перед собой.

Что с ней? Кто она теперь? Почему ей не помогли? Она ведь надеялась… глупо, конечно, но всё равно – что, окажись она на арене, те силы, что спасли её на старом капище, вновь покажут себя, даровав ей непобедимость и неуязвимость. Чтобы один взмах – и все бы падали. Как в сказке… Она осталась жива – но потому, что её не смогли убить, или оттого, что не захотели?

Наконец песнопения кончились.

Кор Дарбе подошёл к доньяте, резко вскинул сжатый кулак; тотчас наступила мёртвая тишина.

– Капля крови Дракона великого, величайшего, – варвар, похоже, специально говорил на понятном доньяте языке, – истинна и отмечена Его благословением. Она останется с нами.

«Они признали меня, – пробилось сквозь ужас. Торжество тёплой волной прокатилось от шеи и плеч вниз. – Теперь они должны мне поклоняться…»

– Но старое ещё очень, очень сильно в тебе. – Кор Дарбе нависал над Алиедорой. – Оно смотрит, оно видит, оно чувствует. Оно думает. Ты перешагнула через кровь, теперь осталось перешагнуть через тьму.

«Через тьму? – растерялась доньята. – Что он имеет в виду?»

– Вместилище, – бросил варвар. – Капля Его крови всё увидит сама.

…Откуда появился этот воз, запряжённый четвёркой меланхоличных тягунов? Почему Алиедора не видела его раньше? И что это за чёрное сооружение, водружённое на нём?

Заскрипели несмазанные петли, сколоченная из грубых сучковатых досок дверца отворилась. Алиедора нагнулась, боязливо заглядывая в тёмное нутро, – ничего особенного, простой ящик, с какими заезжали, бывало, в замок Венти бродячие музыканты. Только у них такие штуки были весело раскрашены во все цвета радуги, а так – никакой разницы.

Можно сесть. Можно даже вытянуть ноги. Ничего страшного, ничего страшного, ничего страшного… вот заскрипели петли, вот повернулась крышка… в щели пробивается свет, ничего, ничего, ничего…

Она и охнуть не успела, как на куб сверху что-то набросили, судя по запаху – скверно выделанную звериную шкуру. Стало темно.

Снаружи доносилось приглушённое пение, грубые голоса тянули всё одно и то же «а-а-а-а», то чуть выше, то ниже и так, что у Алиедоры начинало гудеть в ушах.

Если человека посадить в ящик, он, как известно, задохнётся. Но пока что доньята дышала совершенно свободно, правда, всё больше ртом, потому что вонь от шкур шла изрядная.

Затекли спина и ноги, Алиедора кое-как меняла позу. Тьма стала совершенно непроглядной, она не видела собственных ладоней. Наверное, этого можно было бы испугаться – но снаружи доносился скрип полозьев, фырканье тягунов, порой – резкие выкрики погонщиков. Сквозь плотные шкуры пробивался свист ветра, резкие птичьи голоса – крылатые трупоеды следовали по пятам за северянами, получая обильную трапезу.

Алиедора ждала. Сколько её тут продержат? День, два, три? И вообще, когда будут кормить? Когда дадут справить нужду?

Однако ящик не открывали. Кулачки доньяты забарабанили в стенку – напрасно. Петли не скрипнули, крышка не откинулась.

Она закричала. И вновь – никакой реакции.

«Нет, нет, ничего страшного. Это просто испытание… ещё одно, быть может – одно из многих. Испытание. Повторяй это себе, повторяй как молитву, и оно сбудется. Всё обернётся именно тем, чем ты хочешь, – испытанием.

Терпи, терпи, терпи. Ты можешь победить только одним – терпением. Они должны увидеть, что тебя не запугать. Ни кровью, ни тьмой пополам с довольно-таки обычными неудобствами – не встать, не выпрямиться, не вытянуться. Ну, подумаешь, ничего не видно! Зато можно пощупать, ощутить – шершавость досок, неровности сучков, да ещё смотри, как бы заноз не насажать: как их потом вытягивать во мраке?»

Она пыталась храбриться. Старалась, чтобы тёмный ящик показался нелепой шуткой, вроде как у скверных рыночных комедиантов.

Однако что-то шло не так, совсем не так. Во-первых, воздух сделался неощутим. Во-вторых, тело Алиедоры словно лишилось разом всех естественных надобностей. Вот просто лишилось, и всё тут, понимай как хочешь. Только ныли затёкшие ноги, никак не пристроишься, не уляжешься, не свернёшься комочком.

А затем стали исчезать пробивавшиеся снаружи звуки. Сперва они звучали всё глуше и глуше, пока наконец не исчезли совсем. Нет, на узилище Алиедоры не набрасывали новых шкур – всё раньше доносившееся снаружи пусть и негромко, но постоянно теперь таяло и тонуло в навалившейся тишине. Вскоре «с воли» уже не пробивалось ничего. Алиедора могла слышать только себя – царапанье её ногтей по доскам, шорох одежды; доньята попыталась говорить с собой вслух и сама испугалась – голос звучал дико и сдавленно, словно чужой. Да и слова с губ срывались совсем-совсем чужие, она даже не могла разобрать, что же произносит её собственный рот.

Она испугалась. И замолчала. А темнота продолжала сгущаться – теперь в ней тонул даже кашель.

Оставались ощущения. Твёрдость грубо вытесанных досок сейчас начинала казаться благословением. Алиедора не видела, не слышала – только чувствовала. Во всяком случае, оставались верх и низ. Оставалась и боль в стес-нённых мышцах, однако и она начинала изменять доньяте, рассасываясь и ускользая, словно влага в щели её узилища.

«Стой, стой, – в отчаянии умоляла её Алиедора. Вернись. – Не уходи. Ну, пожалуйста – ведь когда что-то болит, ты знаешь: оно ещё есть».

Боль не послушалась. Убегала, а вместе с ней исчезало и собственное тело доньяты. Она знала, что у неё есть и руки, и ноги, но именно знала, а не чувствовала.

Потом стало ещё хуже. Раньше можно было вытянуть пальцы, коснуться стенок – но вот исчезло и это. Алиедора взвизгнула – вернее, ей показалось, что она взвизгнула, – и чуть ли не бросилась вперёд. «Пусть я разобью нос, но мир вокруг меня ещё будет настоящим. С настоящими стенами настоящего ящика, водружённого на настоящие сани, медленно ползущие по настоящему снегу…»

Нет. Даже в этой малости ей было отказано.

Судорожно вытянутые пальцы не встретили ничего, одну лишь пустоту. Не стало ни досок, ни стенок. Один мрак.

«Но ведь я ещё на чём-то стою, – суматошно думала Алиедора. – Есть верх и низ. И, если ящика теперь нет, я же могу выйти, верно?»

– Неверно, – холодно сказала тьма. – Ты бы смогла, да, но для этого ты слишком слаба. Ты не пройдёшь. Тебе остаётся только умереть. Ты не годишься.

«Я не боюсь, – трясясь, прошептала Алиедора, сама не зная, вслух или про себя. – Я тебя уже видела. И не испугалась – ни змей, ни крови, ничего. И ты ничего не смогла со мною сделать – там, на арене!»

– Неверно, – с прежней холодностью сказали ей. – Ты видела не меня. Низшие аспекты – им требуется, как говорите вы, люди, «внушать ужас».

«Кто ты?» – простонала Алиедора. Холод стремительно распространялся, протягивал ледяные руки, сочился между мельчайших частиц мрака, рассыпался незримой пылью, жадно вытягивая тепло и жизнь.

– Ты знаешь меня под множеством имён. Гниль одно из них.

И точно – к холоду добавилась знакомая металлическая кислость.

– Ты могла бы стать избранной. А теперь ты просто умрёшь и сама сделаешься гнилью.

Просто умрёшь и сама сделаешься…

Просто умрёшь.

Сама сделаешься.

Гнилью.

Слова не раскатились набатом по опустевшему сознанию, они вползали мокрыми и скользкими червяками.

– Ты не годишься. Время потеряно зря. Теперь ты ум– рёшь. Перестанешь быть.

«Мне так холодно, мама, мамочка!»

– И никто не приходит на помощь. Никто не протянет руки, не подставит плеча. Ты одна – отныне и навсегда, сколь бы кратким это «навсегда» ни оказалось.

«Я… нет! Я стою! Я не падаю! Я не упаду!..»

– Упадёшь, – сказали ей. – Ты уже заметила, что ящика нет, – на чём же ты тогда стоишь?

И Алиедора тотчас рухнула в бездну. Засвистел ветер, обжёг щеки. Зло рванул волосы.

– Я поиграю с тобой, мне давно не доставалось живых игрушек; а падать ты будешь долго, очень долго.

«Нет», – вдруг пришёл ответ. Её собственный ответ, родившийся в такой глубине, что не дотянутся никакие мысли и где спасует собственное сознание. Не слова и не звуки, не мысли и не чувства – что-то дремучее, древнее, только сейчас пробудившееся к жизни.

Уверенность? Убеждённость? Знание?

Нет, всё не то. Человеческие слова теряют смысл, когда мы тянемся к сердцевине собственного существа, когда ныряем в скрытые там глубины, сами не зная, кого или что мы там встретим.

Иногда оттуда в миг крайней нужды приходят те самые «последние силы»; иногда же – страшное, постыдное, когда забываешь о друзьях, бьющихся плечом к плечу с тобой, и «у пяток словно крылья вырастают».

И это ещё самое безобидное.

Бесконечно далеко и совсем-совсем рядом раздалось глухое рычание. Оно поднималось вверх, шло из бездны, расталкивая темноту и холод. Оно пахло Гнилью, пахло совершенно нестерпимо, но Алиедора была согласна. Доньята вбирала Гниль, пила её, дышала ею – когда надо драться, не приходится привередничать, выбирая оружие. Бьёшься тем, что попалось под руку.

«Я выживу, я выберусь! Даже отсюда».

Падение замедлилось. Ветер взвыл в бессильной злобе, закрутился вокруг доньяты, словно пытаясь вновь увлечь вниз.

«Нет, я не упаду», – прошептали губы. Прокушенные – и по подбородку стекает тёплая-тёплая кровь.

Тёплая кровь – словно огонь в этой ледяной бездне. Пусть тут черно, пусть дышать нечем, кроме Гнили, но кровь ещё горяча, и огонь, скрытый в ней, готов осветить путь.

«Я не упаду.

А столкнувшие меня – умрут. Все до единого, все, все, все и всё!»

Она разрывается от крика. И умирает.

…В себя она пришла от того, что её немилосердно хлестали по щекам. Во рту был привкус крови – кажется, ей уже разбили губы.

Жёсткий наст под боком, серое бессолнечное небо над головой – но и его закрывают нагнувшиеся над Алиедорой северяне. Они молчат, изукрашенные татуировками лица ничего не выражают. Словно навсинайские големы, они безмолвны и бесстрастны. Даже зло они творят не в кровавом угаре, а бесстрастно и методично, словно повинуясь некоему заранее продуманному плану.

Внутри клубком свившихся змей обосновалась боль.

Перед доньятой на снег упал ломоть хлеба. Она не шелохнулась.

Чёрный ящик исчез. Немилосердно болело всё, каждая жилочка, каждая связка.

Но над головой – небо и тучи. И холод зимы, но холод обычный, вполне такой себе человеческий. И живые люди, пусть даже и такие, как кор Дарбе со своими подданными.

А на санях – груда чёрных обломков: доски, искрошенные в щепу, обрывки шкур.

Её оставили в покое – лежать на снегу, глотать слёзы и смотреть в небо. Не чувствуя мороза, не чувствуя вообще почти ничего, доньята лежала – серые облака вплывали в широко раскрытые глаза, оставляя там влагу, и плыли себе дальше, унося в себе частицу её горя, но – равнодушные, равнодушные, равнодушные…

«Я прошла, – думала она. – Я прошла, я донырнула… до самого дна. Там, на дне, – настоящая я. Но… если увиденное – самая истинная я… как меня ещё носит земля?»

Что творилось вокруг – она не знала. До того мига, как её вздёрнули на ноги.

– Капля Его крови, никто не может спрашивать тебя, что ты увидела. – Северянин был непривычно серьёзен, взгляд тяжёл. – Старое отступает. Оно не сдастся, нам придётся его убить.

«Убить? – содрогнулась Алиедора. – Что он говорит?»

– Капля Его крови выживет, – торжественно провозгласил варвар. – Всё прочее – умрёт.

– Умрёт! – рявкнули стоявшие вокруг них воители.

– А… а я? – пролепетала доньята.

– Если старое в тебе окажется слишком могущественно – оно потянет тебя за собой. – Невозмутимость кора Дарбе ничто не могло пробить.

Потянет за собой?! Ну уж нет. Я уже падала, мне уже шипела в уши холодная тьма…

Алиедора сжалась. Но не как испуганный зверёк – нет, словно готовясь к броску. Кровь вновь весело бежала по жилам, пусть и смешанная с Гнилью.

Нет, это не так. Она умирать не собирается.

«У меня есть многое, – Алиедора прикусила губу, – о чём эти варвары даже и не подозревают. Они не знают, что я увидела там, в колодце… в бездне… неважно, как называть.

Я жива. Я могу сбежать. Я наверняка сбегу. Но уже не так, как из Деркоора. Я должна отомстить. И найти место, где можно обрести силу. Слабых убивают, нет, хуже, их топчут, заставляя наблюдать за триумфом победителей».

– Вставай, доньята.

Знакомый голос.

Алиедора медленно повернула голову, словно с усилием толкая в гору каменную глыбу. Взглянула – над ней, нервно облизывая губы и постоянно потирая руки, покачивался с носка на пятку и обратно не кто иной, как трёхглазый чародей Метхли. Страшный рот с острыми зубами исчез, Метхли вновь выглядел почти как человек.

– Ты здесь, – это был не вопрос, просто утверждение.

Сил удивляться не осталось.

– Здесь, здесь, доньята, – вновь облизнул губы чародей. – Великий кор Дарбе, да продлит Дракон триждывеличайший дни его, благоволил поручить мне заботу о тебе.

Алиедора не шелохнулась. Трёхглазая тварь, стоявшая перед ней, не была человеком. Так же, как и она сама, Алиедора. Правильно говорил вожак варваров…

– Забота заключается в том, чтобы как можно скорее открыть уста заключённого в тебе. После случившегося с тобой осталось лишь дать голос крови Дракона… э-э-э… великого, всемогущего. Как же надоело повторять это каждый раз! – шёпотом вдруг пожаловался маг. – Для этого тебя следует провести дальнейшим путём ужаса и боли. Дабы презренное естество… не смотри на меня так, это не я придумал! – вдруг взвизгнул он. – Дабы презренное естество уступило бы место истинной природе. Они страшно радуются, что нашли тебя, доньята. Кор Дарбе даже сохранил мне жизнь.