Текст книги "Вельяминовы. За горизонт. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Нечего больше вспоминать о бельгийской армии. Меня ждет Иностранный Легион… – он хотел пока затаиться:

– Джо я написал, попросил за меня не волноваться… – он вспомнил колючий огонек в голубых глазах кузины:

– Когда я упомянул о Джо, она словно ощетинилась. Должно быть, у них что-то случилось, но это не мое дело… – в письмо кузену он вложил заявление об увольнении из De Beers:

– Пока не сообщай никому, что я покинул компанию, – объяснил Виллем, – я хочу заняться приватным бизнесом… – осмотревшись в Легионе, барон собирался найти десяток надежных ребят:

– Мы дезертируем, начнем собственную карьеру… – Виллему было противно думать о ЦРУ, французской или британской разведках:

– Тетя Марта или бабушка Анна не такие, как мерзавец Даллес, но ноги моей больше не будет в официальных учреждениях. Серая дорога тоже отлично оплачивается. Я офицер, у меня за плечами военная академия, в Легионе хорошо обучают рекрутов. Люди с опытом, такие, как я, с голода не умрут, а Даллес еще пожалеет, что на свет родился. Я хотя бы искуплю свою вину, то есть попытаюсь… – он вытер ладонью заросшие светлой щетиной щеки. Перед его носом оказалась пачка «Голуаз» и лист бумаги:

– Кури, – подмигнул ему сержант, – кури, пиши заявление о приеме. Ты писать-то умеешь… – на всякий случай поинтересовался француз:

– Умею, – буркнул парень, разминая сигарету, – в школе обучен… – по мнению сержанта, новый рекрут никакого отношения к русским не имел:

– Господь его знает, где он подхватил наколку, но он не из Советского Союза. Что делать парню из СССР в тропической Африке? Нет, он из местных европейцев, у него бельгийский акцент. Хотя сейчас все белые отсюда бегут, как наши французы из Алжира… – прочитав заявление парня, сержант укрепился во мнении, что перед ним уроженец глухой фермы:

– В здешней саванне обреталось много колонистов, как в Южной Африке или Намибии. Он утверждает, что учился в школе, но кажется, только в начальной… – писал новый рекрут словно курица лапой. В пяти строках заявления сержант насчитал столько же грубых ошибок:

– Ладно, его образование, вернее, его отсутствие, нас нисколько не интересует… – дойдя до подписи, сержант хмыкнул:

– Это имя у тебя такое… – парень тяжело взглянул на него:

– Имя. Имею право, я слышал, что… – сержант сложил заявление:

– Правильно слышал… – он окинул юношу долгим взглядом, – добро пожаловать в Иностранный Легион, Грешник.

Часть одиннадцатая

Великобритания, апрель 1961

На отполированном столике маркетри, в медной вазе поднимались вверх желтые соцветия нарциссов. Лепесток упал на самодельную открытку с мохнатым цыпленком из белой пряжи:

– Лауре ди Амальфи от Луизы Бромли. Милая Лаура, сердечно поздравляю тебя с Пасхой… – на недельной давности New York Times лежала международная телеграмма. Четкие буквы бежали по бумажной ленте:

– Гастроли прошли отлично, ждите нас в начале апреля. С нами прилетает Ева, тетя Дебора и дети шлют всем привет… – на газетном фото Адель, в щедро декольтированном платье, стояла с охапкой букетов на сцене:

– Триумф дивы в Метрополитен-опера… – сообщал заголовок, – билеты на концерты золотой пары распроданы на полгода вперед… – изящная рука с дымящейся папиросой аккуратно сложила телеграмму. Пальцы с маникюром цвета вишни стряхнули пепел в блюдце веджвудского фарфора:

– Прилетают и улетают в Израиль… – Клара поправила седоватую прядь на виске, – Генрик хочет провести лето в покое, он готовит новую концертную программу. Адели тоже надо отдохнуть… – под телеграммой лежала вторая, тоже международная:

– Дорогие мамочка и дядя Джованни, Инге получил под свое начало исследовательскую лабораторию в институте Вейцмана. По дороге в Израиль мы заглянем в Лондон… – Клара покрутила жемчужное ожерелье на стройной шее:

– Они поселятся на вилле Генрика и Адели в Герцлии. Может быть, сейчас хорошее время, чтобы поговорить с девочками… – Клара вздохнула:

– Инге согласится, сомнений нет. Но Генрику всего двадцать три. Или подождать, пока у него и Адели родится собственный ребенок… – Клара боялась, что первого внука или внучки ждать придется долго:

– Марта считает, что надо дать им время… – женщина прислонилась к зеркалу, – но Адели двадцать семь лет. Хотя для певицы это расцвет карьеры… – дочь называли лучшим сопрано молодого поколения:

– Все приезжают после Пасхи… – Пасху отмечали в ближайшее воскресенье, – даже Маргарита появляется, а она в Европе редкий гость… – на прошлой неделе в Лондон пришла телеграмма из Лувена:

– Диссертация одобрена, защиту назначили на осень. Я заберу Еву в Лондоне и мы отправимся в Африку… – будущая доктор Горовиц проводила летние каникулы на практике в эпидемиологическом отделении госпиталя в Леопольдвиле:

– Густи тоже приезжает на Пасху… – Клара потушила сигарету, – юный Ворон решил не отправляться в Плимут, а подождать ее в Лондоне… – Марта с Волком и младшими детьми проводила пасхальные каникулы на море. Особняк в Мейденхеде готовили к летнему сезону:

– Всем заправляет миссис Мак-Дугал… – бывшая экономка покойного герцога Экзетера давно переехала в усадьбу Кроу, – но надо съездить туда с Паулем, посмотреть на мебель, ковры и гардины. Марта хочет освежить обстановку…

Клара взглянула на большие часы прошлого века:

– Послезавтра все соберутся на большой пасхальный обед, а пока надо готовить чай… – Джованни скоро возвращался из Британского музея. В кладовой особняка в Хэмпстеде, рядом со свиной ногой, доставленной из Испании, стояли аккуратные коробки мацы. Песах в этом году совпадал с Пасхой:

– Очень удобно, – улыбнулась Клара, – русская Пасха в следующие выходные после католической и англиканской… – младшая дочь и Максим еще постились:

– Пауль испек для них ржаную коврижку на меду. Лаура очень набожна. Даже Джованни не соблюдает пост, а она отказывается от театров и кино, каждый день после школы бегает к мессе… – следующей осенью Лаура шла в последний класс Квинс-Колледжа:

– Она не говорит, куда хочет поступать, – подумала Клара, – но, наверное, в Кембридж. Она может выбрать дипломатию, как старшая Лаура, у нее большие способности к языкам… – из Парижа пришло сухое поздравление с праздником, адресованное только Джованни. Клара давно прекратила попытки увидеться со старшей дочерью мужа:

– После гибели Мишеля и отъезда Джо, она стала совсем отшельницей. Бедный Пьер, – хмыкнула Клара, – он подросток, а у него на руках женщина с расстройством рассудка. Хотя Лаура мать, мальчик ее любит… – Джованни обрывал разговоры, которые начинала Клара:

– Врачи сказали, что она в порядке, – замечал муж, – так оно и есть. Она работает, ведет дом, а что она не хочет видеть тебя или младшую Лауру… – он разводил руками, – надо ее понять. Она многое перенесла, ей тяжело одной… – Клара дернула уголком рта:

– Марта перенесла еще больше, но не ожесточилась. Словно ей легко, с Теодором-Генрихом в Восточной Германии… – о таком в семье не разговаривали:

– Старшие дети знают, где он, а остальное не для чужих ушей… – Клара прислушалась. Сверху доносились мягкие переборы струн:

– Пост постом, а на гитаре Максим играет. Маленький Джон принес семейный инструмент… – со второго этажа потянуло табаком:

– Открыли окно и курят, – усмехнулась Клара, – они взрослые парни, одному пятнадцать, другому шестнадцать. Правда, с ними юный Ворон… – Томас, выглянув из кухни, недовольно мяукнул:

– У тебя миска пустая, – спохватилась Клара, – сейчас получишь галеты…

Выглянув на террасу, она крикнула в сторону садовой мастерской, увитой ранними цветами: «Пауль, пора готовить чай!».

– Милая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою… – длинные пальцы пробежались по струнам, затих высокий баритон. Максим откинул со лба белокурые волосы:

– Песня старая. Папа сказал, что она цыганская… – бесцеремонная рука протянулась к инструменту красного дерева:

– Развел сопли, – весело сказал герцог Экзетер, – то ли дело это… – загремел рок. Лаура, сидящая с ногами на обитом потертым бархатом диване, выразительно закатила глаза. Девочка зажала руками уши. Юный Ворон, устроившийся на подоконнике с окурком, заорал:

– Все равно они не танцуют, Джон, не в коня корм… – последние слова мальчик сказал по-русски. Сделав несколько затяжек, он вкрутил остатки сигареты в янтарную пепельницу. Стивен перегнулся вниз:

– Пауль, – поинтересовался мальчик, – ты что застыл, как соляной столб? Тетя Клара звала тебя делать чай…

Пауль, в рабочем фартуке, пристально рассматривал пустынное небо. Над кухонным огородом Клары, над куртинами роз и японским прудом ошалело носились стрижи. На позеленевшей черепичной крыше особняка щебетали воробьи. Пауль не отводил глаз от полускрытого рваными облаками солнечного диска:

– Кого ты увидел, – смешливо спросил Ворон, – что, русские отправили ракету на Луну… – Пауль покачал немного лысеющей головой:

– Пока нет. На Луну первыми полетят американцы, а русские… – не дослушав, мальчик соскочил с подоконника:

– Поняли? Никаких русских, первыми в космосе будет НАСА… – Лаура фыркнула:

– Нашел пророка. Пауль сказал, что я выйду замуж, у меня будет много детей… – Максим нарочито небрежно поинтересовался:

– Ты не собираешься замуж? Тиква и Аарон следующей осенью устраивают свадьбу, а она всего на год старше тебя…

Аарон пока работал в бременском театре, ассистентом режиссера, но после женитьбы хотел остаться в Лондоне. Лаура вспомнила последнее письмо брата:

– Тиква переведется в Королевскую Академию Драматического Искусства, мне предлагают пост режиссера в Old Vic, то есть третьего режиссера. Мы побудем немного под твоим крылом, мамочка… – она заметила матери:

– Может быть, ты дождешься моего будущего племянника или племянницы… – Клара убрала конверт в резной ящик индийского комода:

– Как у тети Марты, – подумала девочка, – мама тоже хранит все письма семьи… – Клара отозвалась:

– Вряд ли, милая. У них карьера, жизнь у режиссеров и актеров кочевая… – она пощекотала дочь:

– Скорее ты выйдешь замуж на университетской скамье, как Сабина с Инге… – накрутив на палец темный локон, дрогнув длинными ресницами, Лаура исподтишка взглянула на Максима:

– Все девчонки в школе считают, что он в меня влюблен. Он краснеет, когда со мной разговаривает. Но он меня на год младше… – Лаура не интересовалась чувствами Максима Волкова:

– Я никогда не выйду замуж, меня ждет другая стезя… – родители не трогали ее вещи. В комоде девочки, среди нейлоновых чулок и белья, хранилась тщательно спрятанная переписка с матерью-настоятельницей обители бенедиктинок в Честере. Лаура познакомилась с главой монастыря на Рождество, на торжественной мессе в Бромптонской оратории:

– Я могу принять покрывало послушницы весной… – подумала Лаура, – не дожидаясь, пока мне исполнится шестнадцать. Сестры управляют закрытой женской школой, я получу аттестат, произнесу монашеские обеты и уеду в Рим… – в Риме жил отец Симон Кардозо. Лаура справилась с лихорадочным стуком сердца:

– У священников всегда есть экономки. Я его родственница, монахиня. Никто не удивится, если мы поселимся вместе. Потом… – она опустила голову, скрывая пылающие щеки, – потом что случится, то и случится. Иисус и Мадонна меня простят, я люблю только Шмуэля… – помахав рукой перед носом, разогнав табачный дым, Ворон щелкнул пальцами. Лаура встрепенулась: «Что?»

– Конь в пальто, – смешливо сказал баронет по-русски, – парни уминают сэндвичи и ржаную коврижку. Пошли, иначе герцог и будущий королевский адвокат ничего нам не оставят… – сбегая по скрипучей лестнице, Лаура быстро перекрестилась:

– Напишу святой матери, что я готова стать послушницей. Потом… – девочка остановилась на ступеньке, – потом Иисус укажет, что мне делать… – заставив себя улыбнуться, она пошла в столовую.

На крыше Королевского Терминала Лондонского аэропорта разбили сад с летним кафе и террасой. Зеваки приезжали сюда следить за взлетающими самолетами. Пока трансатлантические рейсы приходили в терминал Европа, но у границы территории аэропорта поднимались вверх стены будущего Терминала Океания. Звенела касса, теплый ветер шелестел афишами:

– Пушки острова Наварон. Захватывающая военная драма, смотрите в апреле во всех кинотеатрах страны… – твердое лицо Грегори Пека, стоящего у руля десантного катера, напомнило Киму Филби о Фельдшере, как звали в папках на Набережной капитана израильской разведки, Иосифа Кардозо. Филби видел фото парня:

– Его и близнеца, подавшегося в прелаты. Он сейчас сидит в Риме… – в газете, закрывающей Филби, сообщалось о скором начале судебного процесса над палачом еврейского народа Адольфом Эйхманом. Филби не сомневался, что Фельдшер участвовал в поимке нациста:

– Израильтяне молодцы, – одобрительно подумал он, – разыграли операцию как по нотам… – операция, предстоящая Филби, тоже требовала ювелирной точности. Газета, в общем, ему и не требовалась:

– Викинг меня никогда в жизни не видел, но осторожность не помешает… – напомнил себе Филби. За два столика от него устроилась красивая, молодая пара. Рыжеволосый парень в белой рубашке пренебрег галстуком. Он носил профессорский, как о такой одежде думал Филби, твидовый пиджак с заплатами на локтях. Мужчина курил не сигареты, а старую трубку, украшенную тусклым янтарем. Бережно усадив спутницу в кресло, он принес девушке кофейник и тарелку с кексом:

– Баттенберг, – услышав голос девушки, Филби зашуршал газетой, – Джо любит такую выпечку. Как ты думаешь, у них с Маргаритой все окончательно расстроилось… – Инге Эйриксен, дважды доктор, физики и математики, автор сотни научных статей и глава лаборатории в институте Бора, потер гладко выбритый подбородок:

– Судя по тому, что она здесь… – парень кивнул на взлетное поле, – а Джо сидит в Катанге, видимо, да. Хотя она не самолетом прилетит, у нее паром… – Филби предполагал, что будущая доктор Кардозо достаточно натряслась в самолетах:

– Из Африки даже сейчас путь неблизкий… – он искоса взглянул на часы, – не говоря об Америке… – прослушку в особняк в Хэмпстеде было никак не поставить, однако из московской шифровки Филби знал о приезде мистера Эйриксена и своего подопечного, мистера Авербаха. Он не собирался спрашивать, от кого русским попали эти сведения:

– Понятно, что я не один крот на Набережной… – Филби все чаще и чаще чувствовал себя не кротом, а крысой в мышеловке, – но мне надо уходить, пока меня не вывели на чистую воду… – несмотря на многочисленные проверки, Филби не доверял секретному этажу Набережной:

– Герцога Экзетера, наверняка, расстреляли, – подумал он, – но это ничего не меняет. Я уверен, что проклятый М, кем бы он ни был, не оставит меня в покое… – поторговавшись с Москвой, Филби выбил себе разрешение на прекращение работы. Он исподтишка рассматривал смелое платье спутницы доктора Эйриксена:

– Не я один, – понял Филби, – вся терраса ее разглядывает…

Пожилые дамы неподалеку неодобрительно зашептались. Девушка спокойно курила сигарету в серебряном мундштуке. Она коротко стригла кудрявые волосы цвета темного каштана. Даже в апреле стройные ноги без чулок блестели ровным загаром. Пурпурное платье облегало хрупкие плечи, вырез на спине обнажал острые лопатки. Сапоги она носила тоже пурпурные, выше колена:

– Платье вообще почти ничего не прикрывает, – хмыкнул Филби, – то есть внизу. Дам, кажется, сейчас хватит удар… – он приехал в Лондонский аэропорт, дождавшись звонка на его безопасную квартиру в Сохо:

– Викинг с женой решили встретить моего подопечного и миссис Адель, звезду оперной сцены… – проходя через терминал, Филби заметил слоняющихся без дела газетчиков, – они даже на лимузине сюда приехали… – Филби давно понял, что Авербах, подбиравший в детстве окурки и питавшийся объедками, не может устоять перед богатством:

– Советский Союз предложит ему такой гонорар за гастроли, что он пойдет в Москву пешком. Но Эйриксен другое дело… – о будущем приглашении доктора Маргариты Кардозо на научный симпозиум Филби не волновался:

– Она молодой ученый, она не откажется от такой перспективы… – в переговорах с Москвой он резонно заметил, что Викинг вряд ли клюнет на приманку:

– В конце концов, именно из-за русских его жена стала инвалидом и потеряла ребенка… – хотя миссис Эйриксен выглядела отлично и даже почти не хромала, Филби все равно скептически относился к плану операции:

– Но здесь нужна ювелирная точность, это правда. Надо дождаться моего подопечного, действовать я буду через него… – динамик захрипел:

– Уважаемые встречающие. Совершил посадку рейс авиакомпании British Airways из Нью-Йорка… – доктор Эйриксен подал руку жене:

– Сейчас увидим Еву, наконец-то не на фотографиях… – подождав, пока они скроются в лифте, Филби предпочел спуститься по лестнице.

Авербах припарковал двухместный Maserati 3500 GT, цвета голубиного крыла, с номерной табличкой: «MOZ ART» на стоянке у вокзала Марлебон. Он выкурил виргинскую сигарету, пуская дым в окно. Сиденья в Maserati обтянули кремовой замшей, в салоне пахло спокойствием и богатством. Генрик мог дойти сюда пешком, оставив машину в подземном гараже их дома в Найтсбридже:

– У Адели сегодня репетиция в Ковент-Гарден, – напомнил себе Тупица, – она может заглянуть на квартиру, спуститься в гараж. Ей покажется странным, что я отправился куда-то без машины… – уезжая утром из Хэмпстеда, Генрик отговорился банковскими делами:

– Хорошо, что я не стал врать о встрече с мистером Бромли, – криво улыбнулся он, – я вовремя вспомнил, что его контора закрыта на пасхальные каникулы… – банки еще работали, ничего подозрительного в отлучке Генрика не было. Он не хотел, чтобы кто-то узнал об истинной причине его визита в Марлебон. На улице, куда шел Генрик, помещался Квинс-Колледж, но по субботам школа не работала:

– Лаура дома, Полина в Плимуте… – он выбросил сигарету на асфальт – никто меня не увидит… – Адель наотрез отказалась селиться в их квартире:

– Мы в городе ненадолго, – пожала плечами жена, – я спою на трех представлениях, ты дашь концерты, запишешь программу на радио, и мы уедем в Израиль… – послезавтра из Западного Берлина в Лондон прилетала Густи. Генрик загнул немного подрагивающие пальцы:

– Максим, Маленький Джон и Ворон официально живут на Ганновер-сквер, но непохоже, чтобы они туда собирались. С Густи и Евой нас получится тринадцать человек. Пора оставлять военную манеру сидеть друг у друга на головах… – после Пасхи Густи увозила мальчиков в Плимут:

– Минус четверо, зато появится Маргарита с Аароном и Тиквой, – понял Генрик, – будет не дом, а общежитие…

Генрик давно заметил, что, переступая порог хэмпстедского особняка, жена сразу, как он это называл, распускается. К завтраку Адель вышла в еле сходящемся на груди халате, с пятнами от яйца и брызгами лака для ногтей. Дважды доктор наук Эйриксен сидел за столом в старой майке. Сабина, модельер, щеголяла в затасканной юбке, сшитой из купленных по дешевке обрезков ткани:

– Юбка красивая, то есть была красивой в сорок пятом году, – усмехнулся Генрик, – у Сабины и тогда был хороший глаз. Тетя Клара, кажется, ничего не выбрасывает… – Пауль появился на кухне в фланелевой рубашке с оранжевыми цыплятами. Ели они за столом, покрытым клеенкой. Парни тети Марты расправились с парой десятков тостов, банкой джема и двумя сковородами омлета:

– Они растут, милый мой, – подмигнул дядя Джованни Генрику, – обретаясь в кибуце, в их годах, ты тоже не жаловался на аппетит… – Генрик со значением посмотрел на измазанную джемом ложку в руке жены:

– Отличная малина в прошлом году выдалась… – Адель невозмутимо намазывала себе пятый тост, – вы ягоды покупали, мама… – Клара щедро сдобрила кашу сахаром и маслом:

– Джем от миссис Берри, – отозвалась теща, – ешьте, милые, овсянка полезна для здоровья. В Африке тебя так не накормят, Ева… – на вкус Генрика, Ева Горовиц была слишком высокой и нескладной:

– Она красива, – признал Тупица, – не зря ее снимали для Vogue, но у нее нога сорок первого размера, она больше похожа на каланчу… – Ева не вылезала из мужских джинсов, маек и пиджаков:

– Тетя Дебора спит и видит, как я пойду к хупе в белом платье, – ухмыльнулась девушка, – я ей не говорю, что на каникулах езжу в Гарлем играть в баскетбол…

Втайне от жены, Генрик тоже навестил Гарлем, узнав, что кузина Хана обосновалась именно там. Он плохо помнил многолюдную вечеринку в огромной комнате со стенами красного кирпича и кабинетным роялем на подиуме:

– Это вообще не квартира, – пьяно рассмеялась Дате, – это фабрика. Хозяин обанкротился, швеи больше не строчат дешевые платья для бруклинских домохозяек. По закону здесь жить нельзя, но я живу… – кроме рояля, гитар и сямисэна, в комнате больше ничего не было. Спала кузина на футоне, как она изящно называла матрац, мылась под краном в выложенном кафелем закутке. Попытавшись найти кухню, Генрик натолкнулся на электрический чайник и деревянный ящик с кофе и чашками:

– Электричество пока не отрубили… – пожала острыми плечами Дате, – но я не готовлю. Это Нью-Йорк, здесь никто готовит… – кузина жила на кофе и фруктах. Миновав стоянку, Генрик взял в дешевом кафе чашку скверного кофе

– Еще на водке и травке. Судя по всему, она не просыхает… – кузина пела в гарлемских клубах и играла в небольшом театре:

– Пока не на Бродвее… – он проглотил кофе залпом, – хотя, несмотря на ее любовь к спиртному, она доберется и до Бродвея и до премии Грэмми…

Утром после вечеринки Генрик проснулся на матраце в компании какой-то негритянки. Гремела ударная установка, звенела гитара, в швейном зале бывшей фабрики гулял холодный ветер. Негритянка, что-то пробормотав, глубже зарылась в одеяло:

– Гарлем Гарлемом, – подумал Авербах, – а одеяла у Дате итальянского кашемира. Ей скоро исполнится двадцать один год, она получит доступ к своему трастовому фонду. Дядя Мишель, наверняка, тоже ей что-то завещал… – сквозь грохот барабанов до него донесся голос кузины:

– Мы с ребятами встали в шесть утра для репетиции. Ты знаешь где найти кофе… – Генрик не понял, случилось что-то ночью, или нет:

– Выяснять я не стал… – он выкинул стаканчик, – и больше туда не возвращался. Все равно, нам с Аделью надо было улетать… – у него оставалось ровно десять минут. В субботу утром Марлебон пустовал, немногие прохожие прогуливали собак:

– Томас от Евы не отходит, – вспомнил Генрик, – лежит у нее на коленях, урчит. Странно, он ее в первый раз видит, а кошки очень независимы… – от Евы не отходил и Пауль:

– Влюбился он, что ли… – Генрик свернул на искомую улицу, – хотя Пауль такого не понимает… – придирчиво осмотрев себя в витрине, Авербах дернул медную ручку звонка под вывеской: «Мужское здоровье. Венерические болезни».

Адель подула на свежий лак цвета спелых ягод:

– Спасибо, милая. Очень тяжело найти хорошего мастера. Даже в Нью-Йорке все неаккуратны, а у тебя золотые руки… – в маленькой комнатке на чердачном этаже особняка пахло духами. На спинке старинной кровати, занимающей почти всю спальню, развесили шелковые концертные платья, короткие юбки мягкой замши, трикотажные свитера. На манекене красовался тренч белого хлопка, украшенный яркими разводами:

– Синий, желтый и красный, – одобрительно сказала Адель, – в музее Гуггенхайма есть картины Малевича… – Сабина вытащила альбом для набросков:

– Идеи для новой линии. Я встречалась с Мэри Квант и Кики Бёрн, они делают прилавки для моих аксессуаров. Тренч… – она махнула в сторону манекена, – приватный заказ, от… – приблизив губы к уху сестры, Сабина зашептала:

– Ого, – по-девичьи присвистнула Адель, – ее, наверняка, сфотографируют в твоей одежде, с твоими сумками… – Сабина кивнула:

– После «Римских каникул» ей репортеры прохода не дают. У нее выходит новая лента, «Завтрак у Тиффани»… – Сабина порылась в альбоме:

– Делать костюмы для ее фильма меня пока не позвали, но пригласили сюда… – Адель пробежала глазами отпечатанное на машинке письмо:

– Будешь одевать девушку Бонда, то есть раздевать ее… – Сабина хихикнула:

– Инге шутит, что от меня потребуется сделать белье и купальники, больше Бонду ничего не нужно… – порывшись в ворохе чулок, трусов и лифчиков на кровати, она встряхнула черный корсет, отделанный пурпурным кружевом:

– Пояс и трусики прилагаются… – смуглая щека прижалась к белой щеке Адели, – наши предки вряд ли в таком выходили из Египта, но это твой пасхальный подарок… – Адель поболтала в воздухе ногами:

– Генрику понравится, он любит красивое белье… – Сабина весело отозвалась:

– Инге тоже, однако он всегда интересуется инженерными сторонами конструкции. Но и о цели он не забывает. Думаю, что в Израиле у вас все получится… – Адель взглянула в большие глаза сестры:

– Она ничего не говорит, но ей нельзя вынашивать ребенка. Плод, развиваясь, может навсегда оставить ее в инвалидной коляске… – рядом с манекеном стояла антикварная трость с ручкой слоновой кости. Сабина, как заметила Адель, редко ей пользовалась:

– В Лондоне мне лучше, – призналась сестра, – а с вашим приездом я даже не прихрамываю…

На подносе красного дерева поблескивал кофейник, на тарелке валялись крошки от багета, шкурки мандаринов, по блюдцу размазали малиновый джем. Адель отпила кофе:

– С моим весом в магазинах мисс Квант и мисс Бёрн и чулок не купить, – вздохнула она, – твои приятельницы шьют на худышек вроде Евы или Ханы… – Сабина разложила на коленях заготовку сумки:

– Это для Евы… – она зажала в зубах иглу, – докторский саквояж на современный манер, а для Ханы я делаю сумку под пластинки. Ты права насчет Малевича. Вся серия будет в стиле русского авангарда… – она погладила сестру по мягкой руке:

– Не так много ты весишь. В твоей профессии нельзя быть тощей, ты не балерина… – Адель подергала прядь каштановых волос:

– Это верно. Тем более, все доктора утверждают, что для беременности лучше нагулять жирок… – она ущипнула себя за прикрытый фланелевым халатом бок, – но я вешу больше Генрика…

В доме царила тишина. Инге утром уехал в Кембридж:

– У него семинар с аспирантами и три лекции… – вспомнила Сабина, – а Ева увела детей в парк на пикник. Сегодня шабат, так хорошо, так спокойно. Дядя Джованни еще спит… – отчим шутил, что пока не отоспался за войну, – а мама с Паулем работают в мастерской… – отложив куски замши, она обняла сестру:

– Ерунда, в Израиле ты сбросишь вес. В стране много овощей и фруктов, у вас есть бассейн, рядом море. Будем с тобой купаться, врачи мне рекомендуют именно плавание… – Адель вспомнила кабинет гинеколога в больнице Маунт-Синай:

– Не всегда в бесплодии виновата женщина, миссис Майер-Авербах, – задумчиво сказал доктор Маргулис, – во времена моей молодости, в двадцатые годы, врачи не принимали во внимание сторону, если можно так выразиться, мужа. Условия, в которых мужчина жил в детстве, могут повлиять на его здоровье. Я бы советовал вашему супругу сдать анализы, потому что у вас все в полном порядке. Несмотря на нерегулярный цикл, вы можете служить примером для учебника… – Адель не решалась поговорить с Генриком:

– Он заявит, что ему всего двадцать три и не согласится ни на какие анализы… – словно услышав ее, Сабина шепнула:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Но Генрик… – Адель вздохнула: «А Инге?». Сабина помолчала:

– Инге иногда упоминает, что мы можем взять сироту, как сделала мама. Но я вижу по его глазам, что он хочет нашего ребенка… – Адель присела:

– Генрик тоже. То есть он будет не против… – замявшись, она покраснела, – но сначала он хочет нашего сына или дочку… – дверь скрипнула. Томас черным комком вскочил на кровать. Клара улыбнулась:

– Я вам свежий кофейник принесла и сэндвичи…

В родном доме Адель забывала об одиноких ночах в роскошном гостиничном номере, или в огромной квартире в Найтсбридже:

– Когда у Генрика сольный концерт, а у меня нет выступлений, я объедаюсь, а потом бегу в туалет. Из-за рвоты у меня проблемы с эмалью зубов, но здесь я никогда так не делаю… – Адель откусила от горбушки, щедро намазанной домашним чатни. Остро запахло старым чеддером, она облизнулась:

– Очень вкусно, мамочка. Такси я заказала, через час поеду в Ковент-Гарден… – Клара подсунула дочери чистую тарелку:

– Я тебе ванну налью. Отец к ланчу проснется, поедим на кухне, там уютнее… – Сабина взглянула на седые пряди в локонах матери:

– Она не хочет красить волосы, хотя я ей предлагала… – Клара подперла ладонью гладкую, почти без морщин щеку:

– Вы этого не помните, – тихо сказала женщина, – вы тогда были малышками. В тридцать восьмом году я тебя привезла из еврейской школы домой на Винограды, – она привлекла к себе Сабину, – с одной корзинкой, с платьицем, чулочками и куклой. Ночью я услышала, что ты плачешь, зовешь маму. Я пошла в детскую, но ты успокоилась. Вы с Аделью спали в обнимку в одной кроватке… – Сабина кивнула:

– Этого не помню, но помню, как покойный дядя Питер приехал с Паулем и нашим Томасом… – кот ласково боднул головой ее пальцы. С порога раздался медленный голос:

– Томас сидел в корзинке, а я в багажнике… – Пауль устроился рядом с Кларой, – Сабина, дай альбом. Я порисую, я тогда тоже рисовал… – за двадцать лет Пауль не стал рисовать лучше:

– Это я… – рука водила карандашом, – это Адель, Сабина, Инге, Генрик… – на листе появлялись детские фигуры, – мы живем вместе… – рука вывела кривую крышу, – а это малыши, мальчик и девочка… – в углу листа Пауль нарисовал еще одну фигурку, совсем маленькую:

– Тоже девочка, – раскосые, голубые глаза взглянули на Адель, – она далеко, но скоро она прилетит на самолете… – забыв об альбоме, Пауль сложил пальцы в кольца, прижав их к глазам:

– Все выше и выше и выше… – он замахал руками, – стремим мы полет наших птиц… – загудев, Пауль забегал по комнате, натыкаясь на разбросанную обувь:

– Ворон его научил, – усмехнулась Клара, – не поленился перевести русскую песню на английский… – поднявшись, она поймала Пауля:

– Пойдем, у нас диван не доделан. Пусть девочки отдохнут… – незаметно подтянув к себе лист, смяв бумагу, Адель сунула комок в карман халата.

Рыжий мяч стучал по утоптанной земле. Весенний ветер трепал оборванные веревки покосившегося кольца. Баскетбольную площадку в Хэмпстеде устроили американские солдаты, лечившиеся во время войны в Королевском Бесплатном Госпитале. Площадка стояла заброшенной, место разведали Инге Эйриксен и Аарон Майер:

– Разведали и показали нам, – Максим стер пот со лба, – Ева здорово играет, ей надо профессионально заниматься спортом… – сидя над плетеной корзинкой с припасами, старшая кузина отмахнулась:

– Девушки играют в нетбол… – она скорчила гримасу, – баскетбол считается неженственным, грубым… – Ева повернулась к Лауре:

– Вы во что играете в школе… – младшая девушка аккуратно расправила скромную юбку темной шерсти: