Текст книги "Город на Стиксе"

Автор книги: Наталья Земскова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– А как ее узнать-то, родственную душу?

– Не знаю. Говорят, почувствуешь.

***

Придавленные Иркиной историей, мы вышли из дворца и действительно побрели к Медному всаднику – смотреть, как конь перебирает в воздухе передними копытами, если памятник быстро-быстро обходить по часовой стрелке. Первой эту особенность творения Фальконе заметила художница-пушкинистка, гениальный подросток Надя Рушева. Когда эта новость со значительным опозданием дошла до нас, первокурсниц, то мы, ни минуты не думая, побежали проверять – в феврале, на ночь глядя. Да, если бегать, то перебирает. Вот мы и бегали, потому что закрыли метро, а потом добирались до студенческого городка на «Парке Победы» пешком, пронизанные блоковской метелью. Отчего-то метель в Ленинграде – всегда блоковская, всегда петроградская, совсем не похожая ни на московскую, ни на какие другие.

Рассуждая об этом, мы дошли до Петра, сделали наш ритуал кругового обхода, но летом впечатление совсем другое, не такое волшебное, что ли.

– Твоя очередь открывать тайны, – взяла меня под руку Верховская и повела к Исаакиевскому собору.

– Ты будешь смеяться, но открывать нечего, – сказала я правду, и от этого не было грустно.

– Ну, тогда я спрошу по-другому: что тебя держит там, в этой дыре?

– Там не дыра, там миллионный город.

– Ой, началось! Скажи еще, балет, в котором переночевал наш Мариинский.

– Он там не ночевал, а спасался в войну! И школу оставил хореографическую, которых три на всю страну. Нет школы – нет и танца.

– Ну, хватит. Все, пустила корни.

– Ир, если честно, я не знаю что. Возможно, то, что во мне живет странная уверенность, будто я могу вернуться сюда в любой момент. Хоть завтра, хоть сейчас. Это как ленинградцы, которые десятилетиями не бывают в Эрмитаже, и ничего – живут. Ну, понимаешь, им достаточно возможности!

– Ну, так возьми и вернись. Знаешь, мы обсуждали с Володькой. Дом большой, приезжай и живи. И газет здесь тьма-тьмущая. Лизка, как же мне тяжело тут одной, ты бы знала! Ни поплакаться, ни поделиться. Как что – беги к психологу. Дожили! Как за границей.

– Подожди, почему ты одна? А Степанова? Ленка Истомина?

Верховская надолго замолчала.

– Когда мы переехали в коттедж, моя свекровь вздохнула и сказала: с этим домом вы потеряете всех друзей, потому что самая трудная вещь на свете – умение пережить чужой успех. Вот так-то, дорогая.

– Постой, но я-то здесь, на месте.

– Ты – да. Во-первых, это ты. А во-вторых, критерии успеха у тебя другие.

– Какие же, вот интересно?

– Ну, сохранить себя, наверно. А я не сохранила, я разрушена, неудачница в браке.

– Кто неудачник, кто удачник – неизвестно. «Когда закрывается одна дверь, то непременно открывается другая» – повторяй почаще.

– Ага, как говорит моя психологиня, движение вперед обычно является следствием пинка в зад. Вот я и двигаюсь.

И опять мы в молчании брели остроконечными линиями, держась направления Летнего сада, я по старой привычке ловила взглядом шпиль Адмиралтейства, и от этого мое сердце сжималось, а чувства опять можно было выразить в двух словах: неизбывность, печаль. Я вглядывалась в каждый угол, в каждый дом, и меня больно ранила двойственность ощущения: Ленинград, без мысли о котором я не жила в Городе ни одного дня, казался точно таким же, как в пору нашей первой встречи, и, в то же время, от него уже мало что оставалось. Как будто все было на месте: каналы, всадники, опознавательные знаки, мосты, толпы туристов. Не все ленинградские пирожковые еще превращены в бутики, и живы неподвластные новому буржуазному стилю оазисы доступного сервиса вроде гостиницы «от управления культуры» по Некрасова, 12. Но бездарный, растущий, как на дрожжах, новодел, заполонивший весь исторический центр, уже даже не прячется, не мимикрирует, а выступает в роли полноправного хозяина… Еще чуть-чуть – и он сожрет истинный Санкт-Петербург.

Нарочно петляя, мы вышли на Невский, и я была готова заплакать оттого, что там нет уже ни «Лягушатника», ни галантерейного магазина под народным названием «Три ступеньки», ни социальной, как бы сказали сегодня, пельменной на выходе из метро «Невский проспект».

– Ты ностальгируешь по юности, а не по той пельменной, – смеялась Ирка, стремящаяся поскорее проскочить культурную часть программы и перейти к развлекательной.

– Ир, этого безобразия нет ни в одном символическом городе мира: ни в Риме, ни в Вене, ни, тем более, в Праге.

– Ты была в Риме?

– Два раза.

– Что, правда? И как?

– Ну, первый раз он пришелся под занавес поездки, и я уже с трудом воспринимала. Гипервпечатления. Представь, стояла на римских форумах и рыдала, что не могу его переварить. Все причитала: хочу в Рим, хочу в Рим, хочу в Рим. Ты не поверишь – через год опять поехала, по случайной, горящей путевке.

– То есть желания, высказанные в экстазе, в аффекте, сбываются?

– Да, да, да. Но, видимо, не везде. Мне тогда еще подумалось: дело в «матрице города». Рим исполнил мою эмоциональную просьбу.

– Что такое матрица города? – помолчав, спросила Ирка.

– Некая сила данного места. Не знаю, как точно сказать. У городов-символов вроде Рима, Парижа она очень сильная. Но у других тоже есть, если только.

Смутная мысль, как-то связанная с загадкой «Белых рыцарей», – а в том, что здесь кроется загадка, я уже не сомневалась, – вдруг кольнула меня посреди моих же слов, оставив смутное предчувствие, что отгадка совсем рядом…

***

Гастроли «Другого театра» проходили в «Театре на Литейном», и в первый же вечер я с изумлением обнаружила полный зал, намеревающийся смотреть «продолжение» чеховской «Чайки» в интерпретации Бориса Акунина, который «дописал» пятый акт в виде пародии на детективный жанр. Сюжет этой нью-«Чайки» состоит в том, что доктор Дорн (привет Фандорину) вдруг начинает расследовать смерть застрелившегося в финале Константина Гавриловича, и получается, что все без исключения персонажи имели и мотив, и возможность его убить.

Примерно то же самое мне говорил и Геннадий Матвеев, играющий Тригорина в этой пьесе-шутке, о смерти Водонеева:

– Все, начиная с черных риэлторов, которые занимались продажей квартиры, продолжая теми людьми, кому Шура был должен, и заканчивая родственниками Ирины Диннер, за которой он взялся ухаживать в обмен на завещание жилья, имели мотив.

Я смотрела этот, в общем, талантливый шапировский фарс, а мысли мои были о другом: чем дальше, тем явственнее меня беспокоило ни на чем не основанное ощущение того, что риэлторы риэлторами, квартиры квартирами, а эти две смерти, Крутилова и Водонеева, как-то связаны между собой, и жизнь эту связь нам предъявит.

После спектакля получила эсэмэску от Бернаро: «Возвращайтесь, вы обещали».

Подумала и написала: «Хорошо». Потом пожалела, что написала. Я никогда не умела дружить с мужчинами, а для романа с артистической богемой я малоподходящий экземпляр. Но дело даже не в этом. Ирка права, сто тысяч раз права, когда говорит о родственной душе и прочих вариантах. В сказках, чтобы отыскать эту самую родственную душу, Иванушки-дурачки и Иваны-царевичи слезали с печи, посылали в белый свет свои каленые стрелы, отправлялись неведомо куда на всяких там серых волках и коньках-горбунках. Сегодня никто никуда отправляться не собирается, даже самолетом – для этого есть сайты в Интернете. Но ни Ирка, ни, тем более, я не дошли еще до той степени безнадежности, чтобы броситься в их многообещающие сети. Вообще с Интернетом мы опоздали: в самом деле, когда выход в сеть могли себе позволить лишь образованные состоявшиеся люди, среди них, может, и водились искомые принцы. Но, сейчас, когда каждая продавщица заводит в Интернете свой блог, где и высказывается по всяким мелким поводам, обращаться туда в поисках судьбы было бы странным занятием.

А идея с путешествием неизвестно куда – бросить все и уехать! – и в самом деле стоящая вещь. Для нее, правда, тоже необходима определенная степень отчаяния.

***

Четыре ленинградских дня были пущены на ветер, а я так и не позвонила Мишке Савельеву, которому звонила всегда, когда наведывалась в Питер. Савельев был моим самым верным поклонником, преданным другом и женихом с большой буквы, которого я упустила. Мы познакомились в парке нашего городка лет двадцать назад, и Мишка стал моим бессменным воздыхателем. Как водится, влюблялась я в других, но он всегда маячил рядом, соглашаясь на роль доверенного лица и удобной подружки. Внешне Савельев удовлетворял всем моим требованиям: рост, длина ног, чувство юмора… Он даже учился без троек. Но влюбиться в него я решительно не могла, хотя весь мой здравый смысл взывал именно к этому.

Савельев уехал вслед за мной поступать в Ленинград: я – в университет, он – в политех. И в Ленинграде у нас случился короткий бесславный роман, за который мне до сих пор стыдно. Корни романа гнездились в предшествующей ему моей несчастной любви к однокурснику Жене Нечаеву, которую я надеялась вытравить с помощью Мишки. Идея потерпела крах, полгода мы не общались, но потом Мишка пришел и сказал, что дает мне пять лет на раздумье. Если через пять лет (по его мнению, достаточный срок, чтобы просто объесться свободой) я не соизволю выйти за него замуж, то он женится – один раз и на всю жизнь. И он действительно женился, на ленинградке, но наши отношения остались прежними.

После недолгих раздумий я все-таки набрала Мишку, получила выволочку за то, что не предупредила о приезде, и теперь он в Финляндии, а за выволочкой – обещание вернуться завтра и где-нибудь поужинать со мной.

Мы встретились возле Мраморного дворца, и по тому, как Савельев без конца поправлял то волосы, то воротничок, то галстук, я поняла: волнуется. Махнула ему рукой, приказав оставаться на месте, не спеша перешла дорогу и оказалась прямо в его объятиях.

– Лизавета! Два года! Не верю! – закричал Савельев на все Марсово поле, подхватил меня на руки и резко закружил, высоко приподняв над асфальтом.

Разница в росте у нас сантиметров тридцать, и мне всегда было отрадно ощущать себя беззащитной и маленькой в его могучих руках.

– Разве два? Полтора или меньше…

Я и сама вдруг ужасно разволновалась и, пытаясь заземлиться, начала проявлять заинтересованность и задавать вопросы про работу. Мишка работал на Кировском и быстро двигался по служебной лестнице, о чем я знала из его редких телефонных звонков, а переписка у нас не сложилась.

– Два месяца как начальник участка, – смутившись, похвастался он. – В подчинении сто человек.

– Ну, ты даешь! Молодец! А в Финляндии – тоже работа?

– Ну, конечно, прозрачная Лиза. Квартиру взял по ипотеке, нужно шевелиться… Да ладно, ерунда. Ну, ты-то как?

Не отвечая на вопрос, я взяла его за руку и потянула в сторону моста Лейтенанта Шмидта, до которого мы с Иркой в прошлый раз так и не добрались. Молча мы дошли до моста, перебрались на Васильевский и без всякой цели побрели в сторону Стрелки, откуда набережная смотрится лучше всего, и особенно Зимний. Мишка обладал удивительным свойством, которым могут похвастаться единицы: с ним было комфортно молчать, как если бы я молчала одна, сама с собой. С ним и новостями обмениваться было вовсе необязательно: так, поделились аурой (потерлись коконами, как он выражался) – и все. Но сегодня я всей кожей ощущала его плохо скрываемое намерение проникнуть в мою внутреннюю жизнь.

– Отчего ты сказал: я – прозрачная?

– Похудела, как будто бы вытянулась.

– А я думала, видишь насквозь.

– Да, тебя разглядишь, как же, как же. Зайдем? – кивнул Мишка в сторону голубой вывески с надписью «Барракуда» и, получив мое радостное согласие, повел меня внутрь.

– Барракуда – разновидность морской щуки, – объяснял мне Савельев, пока мы шли замысловатыми коридорами в виде причудливо декорированных аквариумов. – Предпочитает нападать, как ты, и все ее боятся.

– Вот интересно: на кого это я нападаю?

– Ну, на тех, кто сильнее тебя.

– Никогда не ходила так много, – с наслаждением откинулась я на фантастически удобный диван, пытаясь вынырнуть из внимательного Мишкиного взгляда, которым он меня сканировал и даже не старался это скрыть.

– Ты знаешь, я тут созвонился кое с кем, – начал он, когда официант принял заказ, – только очень прошу, отнесись к моим словам серьезно. – Савельев чуть поерзал, поиграл салфеткой. – В пресс-службу губернатора нужен человек, но решать надо быстро. Ты умная, ответственная, хваткая. Лиз, это шанс, реальный шанс вернуться в Питер. Сколько нужно времени обдумать?

– Нисколько, Миш. Я не могу. Не обижайся.

Он так и подскочил на стуле:

– Объясни! Почему?!

– По всему, по всему, по всему. В пресс-службе же работают чиновники, отнюдь не журналисты, понимаешь? Рутина, секретарская работа. Я с ума сойду от скуки все эти глупости писать и переписывать – это, во-первых. А во-вторых, в ближайшие три месяца я буду занята.

– Своей газетой?

– Нет, одним проектом.

– Каким проектом? Ну каким проектом, Лиза? Опять на площадь, камни собирать?

– Ты информирован. Читаешь в Интернете?

– Читаю. Будто бы с тобою говорю. А ты все больше с миражами. Провинциальные спектакли, сумасшедшие поэты, памятники-чучела… Кто-нибудь про это хоть читает?

– Вот ты читаешь – разве мало?

– Прости, – спохватился Савельев. – Когда ты уехала в Город, я думал, что это назло.

– Назло?! Да кому и зачем?

– Нет-нет, не назло, а напротив. Все хотят в заграницы, в столицы. Все, но только не ты. Я понимаю: отрицание стереотипа, нигилизм, Базаров. Но о жизни своей ты подумала?

– Ну, скажи еще «Бедная Лиза».

– Ты не бедная Лиза. Ты – вредная. Все бросить к черту, уехать. А потом – выживать. Хорошо, не в прессслужбу. В газету. Санкт-Петербург – по-прежнему столи-ца графоманов, и место для твоих статей найдется, будь спокойна.

Я молча покачала головой.

– Ну конечно, для тебя это слишком простой путь, скажем так: недостаточно сложный. И, стало быть, неинтересный. Как ты любила цитировать? «Система устает и изнашивается гораздо сильнее при простых, банальных операциях и почти не страдает при сложных». Да, в этом вся причина, какой же я дурак!

Мишка досадливо отвернулся и угрюмо молчал, не желая возвращаться в светское русло разговора, и я тронула его за руку:

– Нет, не так, хотя в чем-то ты прав. Про систему ты прав абсолютно. И вообще: легкий путь открывается лишь тому, кто прошел тяжелый – ты в курсе? Но не будем об этом. У меня осталось два дня. Не хочу их потратить на споры. Давай рассказывай, каково тебе-то тут, в Петербурге?

Обиженный на меня, Савельев молчал, и мне пришлось его растормошить вопросами. Наконец, он сказал:

– «Петербург» режет слух почему-то. Не привыкну, наверно, никогда. Ну, а наш Ленинград исчезает. Потихоньку, по дому, по улочке. Я недавно заметил, представь… Как-то шел возле Парка Победы – и ничего там не узнал. Кузнецовская улица, помнишь? Магазинчики, дальше пустырь – очень странное. странное место, ты там любила гулять. Был буквально на днях – тихий ужас: пустыря – ни метра, все застроено мега-домами, сплошь какие-то бутики. Никуда не хожу, ни за чем не слежу. У меня, Лиз, сплошная рутина. И если выражаться твоей лексикой, то нашим Ленинградом я не пользуюсь. Какие выставки, какие театры, какие Эрмитажи? Зашел на пару сайтов, почитал – и все. Но представь, весной уехал в Петрозаводск на полтора месяца, и к концу третьей недели стало мне в этом Петрозаводске так муторно, так скверно – просто жуть. Вот хожу – все меня раздражает, и чем дальше, тем хуже и хуже. Люди, улицы, говор – все-все… Еле-еле дождался конца, прыгнул в поезд, а утром увидел Ладожский вокзал и ожил.

– Все верно: ценность объекта, и субъекта тоже, определяется не по наличию, а по отсутствию, ты что, не знал?

– В общем, я никуда не уеду, потому что могу только здесь.

И опять мы куда-то брели вдоль Невы, прикованные ее дивными, глубокими панорамами, которые время от времени озарялись вспышками ставших будничными салютов. И мне казалось, я никуда никогда не уезжала, а Город представлялся полузабытым сном с бессвязным и зыбким сюжетом, истаявшим давным-давно.

Прощаясь, я порывисто обняла Мишку, который один во всем мире видел и понимал меня так, как никто, но, получается, мне это не было нужно.

Глава пятая. Мистеры Иксы

1

В калейдоскопе последних событий я совершенно позабыла о юбилее собственной газеты, который начальники решили вдруг отметить с помпой в драмтеатре. Мало того, кроме торжественной части, они еще и бал-маскарад какой-то набредили. Маскарад! В начале сентября! Режиссер нашего юбилея оказался изобретателен. Ну что ж, если для Жанки роль королевы хоть какого бала, с масками или без них, – дело привычное, то нам с Томиной маски будут куда как впору. Галка даже обрадовалась возможности спрятать свои не просыхающие по Аркадию глаза.

Маски будут, их обещали выдавать при входе, но платье! Если бы не Жанка, я бы точно осталась без платья. Конечно, это веская причина саботировать мероприятие, но редактору пришла в голову еще одна дикая мысль: пишущие обладательницы приличных форм, то есть Галка, Жанна и я, должны встречать гостей в фойе, тем самым создавая а т м о с ф э р у. Едва я успела вернуться из Питера, мы с Жанеттой заметались по магазинам, но сколько не перебирали этих платьев, сшитых как будто в одном ателье, ничего подходящего выудить не удавалось. И когда мы в полном отчаянии восседали на ступеньках очередного торгового центра, Жанна вдруг очнулась:

– Надо ехать в Театр моды.

Хозяйка этого Театра моды, как сказали бы в старину, дама полусвета, пару раз приглашала меня для репортажей, и, как бы ни была занята, я всегда отзывалась. Но самым интересным экземпляром в этом театре была она, Ангелина Шпаковская. Внучка больше века назад сосланных в Город поляков, Лина с рождения грезила о своей

Польше, но перебираться туда не спешила. Раз шесть была замужем (третий и четвертый мужья состояли в близком родстве), имела предложение руки, сердца (и, как она добавляла, всех прочих органов) от очень известного писателя, которым (предложением) не воспользовалась, двоих детей от разных мужей и популярную швейную мастерскую. Где-то к определенным годам утратив все женские поползновения и вытекающие из них беспрестанные поиски личного счастья, она вышла на столбовую дорогу простой человеческой жизни, превратила мастерскую в Театр моды и неожиданно процвела. Это событие застало ее врасплох, на какое-то время сделав героиней всех женских журналов, где она изъяснялась только на одну тему: как перестать зависеть от влюбленностей и начать жить. Это, правда, не помешало ей выйти замуж в седьмой раз, но брак был заключен, скорее, по причинам безопасности: чтобы рядом не болтался кто попало.

Вечнозеленая Лина, увидев нас, возникших на пороге без звонка, сперва удивленно подняла точеные бровки, но потом открыла свои несметные кладовые. Когда выбора нет, это плохо. Но когда выбор чрезмерен, это еще хуже. Рискуя в нем увязнуть, мы бросились примерять все подряд и, в конце концов, вынырнули из этого изобилия с красным платьем на кринолине, самом что ни на есть бальным. К нему полагалась и шляпка с перчатками, любезная Лина все это дала напрокат, так что мне оставалась сущая мелочь – подыскать туфли.

– Ну, вот, – надула губки Жанка, – одна в золоте, другая в пурпуре, я в своем черном платьице среди вас буду как Золушка.

И вот теперь мы стояли у входа в своих бальных туалетах – этакое гламурное лицо ежедневной трудяги-газеты. Гости при виде нашей троицы делали выразительную стойку. Правда, одна из граций была безутешна и на этом празднике жизни.

– Не надо было писать никаких писем, – бросала она в воздух отчаянные фразы, и было ясно, что упрек обращен к нам с Жанной.

– Конечно, не надо, – улыбаясь и делая знак рукой входящему директору завода силикатных панелей, щебетала Жанетта. – Ты бы еще ждала лет пять-семь. Нет, ясность – наша лучшая подруга. Сергей Сергеич, проходите, проходите… Да, я к вам непременно подойду попозже.

– Зачем тебе этот колобок? – воззрились мы на Жанну. Галка даже стенать перестала.

– Как это зачем? На всякий случай. Они же чего-то там строят, а нам нужны квартиры. И, между прочим, у него два зама, оба холостые. Ты точно знаешь, что он прочитал это письмо?

– Кто?

– Кто-кто, твой Аркадий!

– Сама вручила лично в руки – десять дней назад.

– Всего-то десять? – влезла я. – Галь, это мало. Плакать рано.

– А сколько ждать?

– Ну, месяц или больше.

– Какой там месяц? – возмутилась Жанка. – Две недели – край. Если надо решать, то не надо решать. Все, забыли!

– Тебе-то, конечно, не надо, – ощетинилась Галка, – у тебя что ни новый сезон, то заря новой жизни! Ты их хоть как-то различаешь, эти зори?

– Должна тебя расстроить – различаю. И, между прочим, не трясу, как грушу: не нравится – ступай вон, найдем другого.

– Да видела я твоего другого – он, я надеюсь, совершеннолетний?

– Прекратите, на нас же все смотрят! Не хватало еще тут поссориться. Пока я ездила, у Жанны кто-то появился?

– Вот именно, – вздохнула Жанка, – кто-то. Срипти-зер в ночном клубе, кошмар…

– Вы что, ходили в клуб?

– Какие клубы? Подцепила в стоматполиклинике. Вернее, он меня своей барсеткой зацепил – колготки и порвал.

– И что?

– Ну, извинялся полчаса, потом повел в кафе, все время суетился, щебетал чего-то.

– Так, молодец. А ты?

– Ну, у него же не написано на лбу, что стриптизер! А так учился в политехе – менеджер туризма.

– Н-да, этих менеджеров – как собак сегодня.

– Вот именно, и он пошел в стриптиз. Я б с голоду подохла – не пошла.

– И что потом?

– Звонит мне каждый час и блеет.

– А ты?

– Что я? У меня есть выбор? Живу без секса. раз, два. третий месяц. Проходной вариант, но зато никаких обязательств.

В это время мимо нас прошел Анзор Геворкян с крупной блондинкой, чем-то напоминающей нашу Жанетту, и мы, как дрессированные пони, синхронно проводили их глазами.

– Вот, – фыркнула она, – точно такой же проходной вариант, но только за деньги. А ведь предлагали!

– Не сравнивай. На рынке любовных услуг в цене только одно – молодость, так что один-ноль в пользу нашего стриптизера.

– Кстати, о кавалерах творческих профессий: что там наш фокусник?

– Он не фокусник, он иллюзионист.

– Вот, началось, защищает. И что наш иллюзионист?

– Представьте, жив. Даже встретил меня на вокзале.

– С цветами?

– Ага… Но букет был оставлен в машине, чтобы не на глазах у изумленной публики вручать.

– Неважно: помнил, выбирал. Смотри, не влипни, дорогая.

– Ну, доля риска есть, конечно, в нашей-то пустыне.

– Значит, нужен еще вариант, чтобы ты не зациклилась. Смотри-ка, холостой Борисов, и без дамы!

– А кто это? – очнулась Галка.

– Не знаю точно, чем он занимается, какой-то средний бизнес.

– Галя, не надо смотреть: у него голова – уже шеи.

– Ну, занимался человек борьбой, на шее – мышцы. Зато есть деньги, и есть время, и он готов все это тратить.

– Да откуда ты знаешь, что есть?

– Чувствую, девочки, чувствую. Так. Бойко нам не нужен, хотя и директор кондитерской фабрики.

– Ну вот, как интересный, так не нужен. А внешность – Бельведерский Аполлон.

– Это не Аполлон, а переходящее красное знамя. Только официальных здесь четыре брака, последние два года ходит холостой.

– И никто не берет?

– Вот представьте, никто. А еще здесь Кравцов, новый директор бассейна. Вы только поглядите, в смокинге!

– Где, где?

– Вон, напротив, стоит с нашим шефом. И голова нормальная, и шея. Вы подумайте, даже не лысый!

– Только ноги в три раза короче, чем брюки, – опять не вытерпела я.

– Да где ты видишь, что короче? Раздевала?

– Если брюки гармошкой лежат на полу, значит, их не на что надеть. Тут надо либо ноги удлинять высокими каблуками, либо уж укорачивать брюки.

– А по статистике коротконогие и кривоногие мужчины гораздо сексуальней длинноногих: кому бы, как тебе, не знать!

– Не имела возможности сравнивать.

– Лиза, у тебя запросы, как у двадцатилетней дочки олигарха. Коротконого не надо, с животом не надо, с широкой шеей – боже упаси… Кто остается-то, Хусейнов?

– Ты сама говорила: вселенная изобильна, и важно сделать правильно заказ. Вот я и делаю, публично.

– Да, кстати, про заказ. Вчера встречаю Лидку с семинара – летит в аэропорт, вся из себя эффектная, опаздывает. Ну, подвезла, пока стояли в пробке, она меня и просветила по поводу одной новейшей техники. Ходила на какой-то семинар: весь месяц занимались тем, что шили куклу. Мужского пола. Причем не просто так, а все серьезно: каркас, голова (в ней – мозги!), руки, ноги, костюм. Первичные половые признаки – тоже. Лидка – девка ответственная, сшила все в полный рост, водрузила на стол. Не прошло двух недель, как герой появился, в октябре уже свадьба.

«Замуж выйти – не напасть, как бы замужем не пропасть», – некстати вспомнила я излюбленную мудрость Шпаковской, проверенную ею эмпирическим путем.

***

После торжественной части, представлявшей собой нечто среднее между профсоюзным собранием и актерским капустником, который блеснул пародией на нашу Жанну, приступили к банкету. Редакционное и прочее начальство, возомнив себя VIP-персонами, уединилось в малом зале, благодаря чему толстых животов стало меньше, а просветов между ними – значительно больше.

Публика попроще и подемократичнее взвеселилась. Маски, которые она дружно и охотно напялила, придала ей некотороую игривость и развязность, не мешая поедать жульены и прочие изыски фуршетной гастрономии.

– И как им не прискучит из юбилея в юбилей смотреть друг на друга? – изумлялась Галина привычке избранных уединяться. – Хоть бы артисток позвали.

– Как не прискучит некоторым из юбилея в юбилей так пошло пародировать меня, прекрасную?! – возмущалась Жанетта. – Нет, кто это придумал – выставить меня буфетчицей в этом ужасном желтом парике? У меня что, волосы желтого цвета?

– Кто, кто? Режиссер, конечно: не зря он проторчал в редакции неделю.

– И больше не увидел никого?

– Ты ничего не понимаешь. Пародируют того, кто ярко выражен. А кто у нас в редакции бросается в глаза? Выходит, что не я и не Галина! И есть еще один момент: ты, Жан, оксюморон, ну, сочетание несочетаемого: блондинка с мозгами и взглядами.

– Блондинка, между прочим, платиновая, а не желтая, и что здесь необычного, не знаю… Почему я всех так раздражаю? – не унималась Жанетта. – Секретарш, режиссеров, вахтеров, собак?

– У тебя, Жанка, горе от красоты, – утешила ее Томина. – Это лучше, чем мой вариант: я имею в виду горе от глупости.

– А я по части горя от ума, – возник перед нами эффектный господин в закрытой черной маске и шаркнул ножкой, как в романах Гончарова: – Разрешите пригласить вас на танец. – И когда вмиг ставшая кроткой Жанетта собиралась было протянуть ему руку, он повернулся к безучастной Галине и выжидающе выпрямился: – Вы танцуете?

– А ты говоришь – ярко выраженная! – толкнула меня локтем Жанка, когда господин с Томиной отошли на приличное расстояние. – Вон этот даже не заметил.

– Жизнь шире наших о ней представлений, – пожала я декольтированными плечами, – к тому же у тебя есть стриптизер. А кстати, кто это с Галиной?

– Первый раз вижу.

Минуты через две упорхнула и Жанка – с шарикообразным владельцем силикатных панелей, покинувшим чертоги малого зала ради нашего опереточного веселья. Я уже было нацелилась на салат с осьминогами, как меня тоже пригласил какой-то мистер Икс в цилиндре и накидке, и мы медленно закружились среди «летучих мышей» всех мастей и оттенков:

– Вы любите маскарады? – зачем-то спросил мистер Икс.

– Те, в которых ослепленные ревностью мужья не подносят своим хорошеньким женам яду, – конечно. Ведь что такое маскарад? Интрига, нарушение правил: здесь можно славно порезвиться.

И в самом деле, когда я и развлекалась-то? Презентации с фуршетами и премьеры, бывало, шли косяком, но там везде приходилось работать, а «смешивать два эти ремесла» – работу и развлечения – у меня никогда не получалось.

– Маска, берегитесь, я вас знаю, – сказал мой кавалер.

– Вот как? И что вы знаете?

– Вы Лиза, вы работаете журналистом, вас мучает какая-то загадка.

– Вам показалось.

– Нет, не показалось. Еще вы уезжали… Далеко, в Европу – вернулись недавно, вчера.

– Кто вам рассказал?

– Никто. Я потомственный ясновидец.

– И что вы видите? – развеселилась я.

– Ой, вижу дальнюю дорогу. С королем.

– Бубновым?

– Нет, крестовым. Но вы ему не верьте, королю-то.

– Отчего не верить?

– А оттого, что эти короли всегда обманщики, тем более, крестовые.

– А что значит крестовый?

– В чинах или военный. Известный человек.

Я уже было открыла рот, чтобы задать вопрос по существу, но тут танец закончился, и вернувшаяся Жанка панибратски хлопнула моего мистера Икса по могучей спине:

– Сань, привет! – И, поняв мое изумление, пояснила: – Вообще-то это наш сотрудник, один из веб-дизайнеров, работает этажом ниже. Вот так: не куришь – никого не знаешь. А все мужчины где? Правильно, в курилке.

– Вы меня напугали, шутник, своими королями и дорогами. Зачем вы все придумали?

– Не то чтобы придумал, а сказал, что первое пришло в голову. Представьте, нередко сбывается.

– Это точно, – кивнула Жанетта. – К нему все машбюро приходит на сеансы.

– Вот как? И что же?

– Лариске Соколовой предсказал ребенка, а Марии Петровне – развод. Укрепление доллара – тоже.

– А подручные средства, ну, карты там, кофе?

– У меня этим бабушка занималась, так она ничего не использовала: раз поглядит на человека – и готово. К ней все село ходило – сбывалось в девяноста случаях из ста.

– А вы что, у нее научились?

– Нет, она не учила, говорила – нельзя. А сестра, та пыталась – не вышло. Но мы оба сидели, смотрели, иногда у меня получалось.

– Кажется, я понимаю, о чем вы. Ахматова писала: будущее отбрасывает свои длинные тени задолго перед тем, как войти. Эти тени вы и пытаетесь уловить.

– Говори про мои тени, – хлопнула Жанка одной ладонью по столу, другой ловя подпрыгнувший бокал.

– Как на западном фронте, – без перемен, – чокнулся с ней прорицатель.

– Что, совсем без теней? Быть не может! А взлеты, тектонические сдвиги?

– Ты к ним пока не готова.

– Нет, Лиз, ты глянь, не готова! – поперхнулась шампанским Жанетта. – И как надолго этот мораторий?

– Как минимум полгода-год.

– А до этого что?

– А до этого жить. По возможности бодро и счастливо.

***

Веб-дизайнер Саша Сафонов оказался забавным, и мы еще два танца проболтали. Затем он ушел покурить, а я, потеряв в маскараде Жанетту и Галку, с облегчением принялась созерцать. Я чертовски уютно чувствовала себя в своем красном платье, которое сидело безупречно, хотя всякий нормальный человек, конечно, не может себя чувствовать жизнеспособным в таких странных вещах, как корсет, кринолин и туфли на шпильках. И это – не считая затянутых в прическу волос, которые завтра придется безжалостно раздирать, неся серьезные потери в их числе. Нет, все-таки я никогда бы не могла вести полноценную светскую жизнь, то есть проживать ее с аппетитом, хотя сегодня, сейчас мне здесь нравилось все – и блистающий люстрами банкетный зал, и живая музыка оркестра, и скрытые под масками неизвестные, которые увлеклись настолько, что и впрямь возомнили себя героями маскарада. Не хватало лишь искристого снега за окнами – ведь балы устраиваются зимой.