Текст книги "Встать, суд идет! (сборник)"

Автор книги: Наталья Нестерова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Сыночек! Какие замечательные, искренние, открытые люди!

У папы все замечательные, вплоть до террористов, которыми движет великая, хоть и ошибочная идея. Мама говорила, что ей повезло выйти замуж за последнего романтика эпохи.

Первые месяцы семейной жизни были прекрасны. Появились новые запахи – волнующе-приятные, воздух обновился, да и общая атмосфера была радостно-веселой. Вечерами я рвался домой, мой папа поправился на несколько килограммов, и с его лица не сходила улыбка.

Каждое утро Вика спрашивала, что приготовить на обед (для папы) и на ужин (для всех). Нам с отцом был неважен рацион, но Вику расстраивало наше равнодушие. Папа хитро интересовался: «Ваши пожелания, Вика?» – и соглашался на любое меню. Я иногда хулиганил. Сказал, что хорошо бы чебуреков отведать. Не станет же Вика возиться с этим восточным блюдом? Пришел вечером домой, а на плите булькают в масле румяные чебуреки. Отлично пошли под холодное пиво, за которым я сбегал.

В другой раз спрашиваю Вику:

– А слабо тебе манты сделать?

Жена задумалась, нахмурилась, потом просветлела лицом:

– Мантоварка есть у двоюродной сестры, я съезжу к ней, попрошу.

– Вика, забудь! Я пошутил. Переться на другой конец города за какой-то манто… извиняюсь… варкой.

Но Вика все-таки поехала и манты приготовила – объедение. Папа был в восторге от ее щей-борщей, солянок и домашней лапши. Папа уговаривал Вику готовить супы на три дня, но Вика стояла твердо – только на два дня, ее мама говорила, что на третий день надо отдавать свиньям. Папа в шутку предлагал завести маленького поросенка – такая вкуснятина в канализацию отправляется. Постепенно мы с отцом привыкли к вкусной еде, оценили развлечения гурманов. И утреннее обсуждение меню уже не казалось мне обломовской утехой людей, смысл жизни которых заключается в переваривании пищи. Единственное, от чего я не отступился, так это от запрета на винегреты-салаты. Твердо заявил жене – никаких поструганных продуктов, заправленных майонезом, меня от их вида тошнит.

Моя жена обладала быстрым и пытливым умом, хорошей памятью, схватывала на лету достаточно мудреные вещи, связанные с экономикой. Но если образование понимать как сумму знаний: прочитанных книг, увиденных фильмов, размышлений над проблемами вечными и предвечными, обсуждений их с друзьями, – то надо признать, что образование Вики сильно хромало. В ее кругу обсуждали личную жизнь эстрадных див и прочих «звезд», телевизионные ток-шоу, напоминающие скандальные откровения базарных сплетниц. Разговоры на подобные темы, унижающие человеческое достоинство, я запретил решительно и безоговорочно. Имея скудный интеллектуальный багаж, Вика умела выглядеть подкованной девушкой. Она не следила за литературой, в отличие от меня, не очень любила читать, но модную новинку обязательно прочитывала и могла поддержать беседу, пустить пыль в глаза, представ дамой культурной во всех отношениях. Замаскированное невежество Вики – продукт воспитания в семье, где больше обращали внимание на то, чтобы внешне все было «по-людски», а развитие внутреннего мира никого не волновало. К счастью, несмотря на такое воспитание, у Вики сохранились уникальные природные качества. При том, что Вика совершенно не разбиралась в себе самой, во мне, во всех близких и родных, с кем чувствовала общую кровеносную систему, она потрясающе точно судила о посторонних людях. Если человек не входил в число любимых и избранных, Вика каким-то внутренним чутьем понимала и раскалывала его безошибочно. Интуиция у Вики на грани психологического феномена.

Как-то мы были в гостях у моего приятеля. Отлично провели вечер. Но по дороге домой Вика спросила о моем друге:

– Он собирается бросить семью?

– С чего ты взяла? – Я споткнулся от удивления.

– Просто показалось.

Приятель и его жена были веселы, их дети забавны. Ничто: ни взгляд, ни слово, ни жест, ни выражения лиц – не могли навести на абсурдную мысль, которая пришла Вике в голову. Я допытывался, откуда у жены столь дикие предположения. Она не могла объяснить, только твердила: «Мне показалось».

Через неделю приятель позвонил, сказал, что ушел из дома, что у него другая женщина.

Своего начальника Эдуарда или Эдуардовича – не помню, как его звали, Вика охарактеризовала убийственно:

– Он благостный, гладкий, расслабленный, всех зовет «голубчик». Мне кажется, он стащит пятаки с глаз покойника и не перекрестится.

Вика, конечно, прочитала нашумевшую книгу Санаева «Похороните меня за плинтусом». А потом мы посмотрели фильм по этой книге. Я ожидал, что Вика снова заговорит о том, что это-де все отвратительные утехи героев-извращенцев. Но Вика вышла из кинотеатра странно притихшая.

– Как тебе кино? – спросил я.

– Потрясающе.

– Потрясающе гадкие герои в нежизненных обстоятельствах, придуманных больным воображением? – подсказал я Вике ее предыдущие отзывы о книге.

– Что? Да, то есть нет, – Вика словно не могла очнуться от морока. – Как она играла! Боже! Как она играла! Это Шекспир. Нет, Шекспир отдыхает.

Оказывается, Вику потрясла игра Светланы Крючковой. И сам я, по трезвому размышлению, отбросив рассуждения о сюжете, конфликте, художественных достоинствах картины, полностью согласился: игра Светланы Крючковой в фильме «Похороните меня за плинтусом» гениальна. Мы давно не видели ничего подобного, если вообще когда-нибудь видели.

Не стану описывать нашу интимную жизнь, потому что она касается только нас двоих. Любые размусоливания на эту тему мне кажутся вульгарными. У человека в личном пространстве должны быть области, в которые заказан вход чужим. Меня всегда коробило, когда приятели цинично говорили о женщинах как о самках, с которыми провели случку. Хотя вслух я своего отношения не высказывал, не принято в мужских компаниях выставлять себя наивным гимназистом.

Я могу только сказать, что очень любил Вику. Любил на нее смотреть – прямо в глаза и тайком, украдкой, когда она не замечает, что я подсматриваю. И я очень любил ее любить. Точка.

* * *

Наша семейная лодка разбилась даже не классически – о быт. Она разбилась о гипотетический быт, о котором мечтала Вика и который мне претил. Большой загородный дом, с бассейном, кучей спален, каминами-гардинами, лужайками-розариями, самое главное – с танцзалом. Ну не бред ли? Когда Вика ночью, после прекрасных актов любви, шептала мне на ухо про дом своей мечты, я отшучивался: «Еще про конюшню, псарню и пруд с карасями забыла». Но потом Вика стала при свете дня с упорной настойчивостью внушать мне, как мы должны жить. Как ей хочется жить.

По ее разумению, мы должны вкалывать, вкалывать и вкалывать, чтобы выстроить замок в ближнем пригороде на зависть друзьям и родне. Вика обожала телепередачи про ремонт квартир и обустройство дач, скупала гламурные журналы с фото вилл и коттеджей. Меня от этого воротило. Мне плевать на нуворишские хоромы. Я не могу, не хочу и не буду вкалывать ради новой машины, ради дома с танцзалом и конюшней. Для меня сознание материального плена – оскорбительно. Мечта не должна выражаться цифрой со многими нулями. Или это не настоящая мечта.

Камнем преткновения стала моя работа. Рассказывать о заводе, о наших проблемах? Это будет совсем другая книга. Возможно, более интересная, но очень длинная.

Коротко. Предприятие дышит на ладан. Когда-то завод процветал. Папа здесь работал главным конструктором, и нынешний директор Владимир Петрович Федин – ближайший папин друг. Их дружеские связи не имеют никакого значения. Я зеленым студентом пришел на завод и врос в него, как врастают в семью с ее успехами и неудачами. Наш коллектив – семья без преувеличения. Не каждому повезло работать в подобном окружении. Можно зарабатывать больше, гораздо больше, но десять часов в день, пятьдесят часов в неделю находиться в змеином гнезде. Я змеиному гнезду предпочитаю дружную семью, пусть и бедную.

Как только Вика не пыталась выдернуть меня с завода! Каких только песен не пела! От панегириков моей управленческой гениальности до поношения моих сослуживцев. Моя способность отшучиваться быстро истощилась. Вика не понимает шуток, когда речь идет о вещах для нее значимых. Я сравнивал Вику с фонтаном? Сравнивал, правильно. Но Вика еще и паровоз, локомотив: проложила рельсы в придуманное будущее и мчится по ним – не затормозить.

Наверное, даже определенно, я был недостаточно убедителен, не сумел растолковать жене свои принципы. Попробуйте остановить локомотив, который прет на предельной скорости! Я говорил не те слова, но мне отчаянно хотелось, чтобы Вика сама догадалась о моих истинных мотивах. Потому что правильные слова были недопустимо пафосными, я не мог их сказать вслух, да и глупо было бы.

Вы сейчас поймете, что я имею в виду. На примерах, которые пришли мне на ум, когда Вика уже ушла. Примеры, возможно, с перехлестом, но других я не нашел.

Представьте: Великая Отечественная война, партизанский отряд отступает, уходит в леса. Следом идут каратели. Во время войны не страшились регулярных войск немцев: солдаты любой армии – только солдаты. Другое дело – каратели с огнеметами. Они, бездушные сволочи, выжигали все: дома, посевы, людей, скот. После карателей оставалось только пепелище с обугленными скелетами печей. Партизанский командир принимает решение забрать с собой жителей деревни. На кой ляд ему этот обоз? Старики, дети, женщины с младенцами, еще и коров норовят за собой тянуть. Обуза, головная боль, прощайте скорость и маневренность. Но если бы он деревенских оставил, их всех бы убили, сожгли. Вот и тащат партизаны неведомо куда деревенских со смутной надеждой раскидать их по другим селам или в густом бору лагерь разбить.

Пример номер два. Фильм «Белое солнце пустыни». Кто-нибудь задумывался, почему красноармеец Сухов не бросил чужой гарем – закутанных в паранджу жен басмача, которыми и воспользоваться-то не планировал? Сухов свое честно отслужил, ехал к ненаглядной Катерине Матвеевне, письма ей мысленно писал. Но «свободных женщин Востока» не кинул умирать. Почему?

На это «почему?» дайте себе ответ. И поймете, что слова, которые просятся на язык, – громкие, высокопарные. Мог я их жене произнести? Да и не задумывался я о своих мотивах! Я жил, работал, как считал нужным жить и работать. Еще не хватало, чтобы я себя героем считал! Из меня герой как из валенка киянка. Но чтобы жена видела во мне героя-подвижника – хотелось, ой как хотелось. Вика же стала считать меня ленивым недотепой, тормознутым неудачником. От этого я бесился, и наш конфликт с женой активно подпитывался моим внутренним конфликтом. А какому мужику не хочется, чтобы жена смотрела на него как на бога, царя и воинского начальника? Когда жена в грош не ставит мужа, не уважает – это не семья, а пародия на семью.

Я давил, как мог, внутреннее раздражение, но трудно задавить то, что постоянно растет. Вика видела, как я злюсь, однако не догадывалась, что моя злость подчас доходила до ненависти.

Вика выросла в семье, где заправляли женщины. Они руководили бытом, отдавали распоряжения мужчинам, и те брали под козырек. Моя жена не могла представить, что существуют мужчины другого типа: чем больше на них давишь, тем тверже их протест. Вика упорно и настойчиво давила на меня – из лучших побуждений, конечно. И добивалась обратного – только крепче становилось мое убеждение жить по своим принципам, а не по прихотям жены.

О ребенке я заговорил не потому, что обожаю детей. Своих еще не было, а чужими не восхищаюсь, скорее я к ним равнодушен. Но ребенок – цементирующая составляющая семьи, другой этап отношений мужчины и женщины, естественное и нормальное движение вперед, развитие. Кроме того, я надеялся, что с появлением малыша у Вики пригаснут честолюбивые фантазии и поумерится карьерная прыть. Если кто-то и создан для материнства, то это моя жена. Когда Вика играет с племянниками или держит на руках младенцев наших приятелей, у нее меняется лицо, голос, интонации. Она становится чертовски красивой, как будто даже блаженно-хмельной и одновременно игриво-счастливой. Однажды я сделал фото: Вика и полугодовалый голенький малыш. Он лежал на диване, Вика стояла на коленях и губами щекотала ему животик. Я заснял тот момент, когда Вика подняла голову. На снимке хохочущий младенец и крупным планом счастливое лицо Вики. Хоть посылай на фотоконкурс с подписью «Радость материнства».

Испытать радость материнства Вика не спешила. Она была заражена вирусом честолюбия, как и многие современные молодые женщины. Сначала карьера, потом дети. Утром деньги, вечером стулья.

Однажды папа мягко заметил:

– Как мне хотелось бы дожить и увидеть внука.

– Мне тоже, – сказал я совсем не мягко, – хотелось бы стать отцом до пенсии.

Вика вспыхнула и, не глядя на меня, заверила папу:

– Обязательно доживете! У нас будет не один ребенок, а трое или четверо. Еще нанянчитесь.

Когда вечером мы легли спать, я в очередной раз предложил Вике не откладывать дела в долгий ящик и сотворить мальчика, или девочку, или двоих сразу. Вика обиделась и расплакалась. Мол, я выставляю ее чадоненавистницей, а она очень любит детей и хочет, просто для них пока не время. Я бездушно терзаю ее, не ценю, не понимаю, не уважаю. Затевать спор не хотелось, да и переубедить Вику не получилось бы. Что ж, без детей, так без детей, сам процесс-то все равно приятный.

О том, что Вика забеременела, я знал. Случайно увидел тест на беременность. Думал, какие-то папины таблетки Вика забыла вытащить из сумочки, которая открытая лежала на столике в прихожей. Но это оказалось не папино лекарство. Впрочем, и без тестов все было ясно. Вику мутило по утрам, она не могла проглотить ни кусочка. Да и на лице у нее поселилось выражение затаенного испуга и тревоги. Я все ждал, когда жена объявит нам о радостном событии. Не дождался. Сам спросил, когда Вика выползла из ванной, где ее шумно выворачивало наизнанку.

– Малыш, ты забеременела?

– Нет, что ты! Просто отравилась вчера, несвежий винегрет в столовой поела, – на чистом глазу соврала жена.

– Винегрет, – только и смог я повторить эхом.

Она каждый день травится в столовке, чтобы наутро блевать над раковиной!

А потом она сделала аборт. Я сразу понял, как только пришел домой. Лежит на диване, свернувшись клубочком под пледом. Тревоги и след простыл, теперь у нее на лице выражение плаксивого страдания. Пожалейте бедную девочку, приголубьте несчастную. Мне не пожалеть ее хотелось, а убить. Крикнул папе, что на заводе ночная смена, развернулся и ушел. В магазине купил две бутылки водки и поехал к Ольге.

С порога заявил:

– Я пришел к тебе напиться.

Очевидно, выглядел я не лучшим образом, потому что Ольга без слов впустила меня, накрыла на стол. И только когда я расправился с первой бутылкой, спросила:

– Что она сделала?

– Она убила нашего ребенка.

– Аборт? – уточнила Ольга.

– Убийство! Подлое и тайное убийство. Сука!

– Язык-то не распускай. Ведь любишь ее.

– Я ее ненавижу!

– Любишь, – повторила Оля, – сильно любишь.

Тут меня прорвало, с пьяной агрессивностью я поливал жену грязью. Говорил, что она специально скрывала беременность, словно подзаборная шлюха, залетевшая неизвестно от кого. А она жена! И я просил ребенка, уговаривал, а она взяла и убила моего сына, папиного внука. Причем втихую, тайно. Да она хуже последней шлюхи… Нет, она и есть шлюха, для которой беременность – досадная помеха бизнесу. Этот ее долбаный бизнес! Куда она все прет и прет, по головам, через детоубийство?

Смутно помню, что я нес до середины второй бутылки водки. Я обзывал жену последними словами, я припомнил ей маму, родственничков, свою работу и еще кучу грехов. Как допил водку, как тащила меня Оля на кровать, раздевала, в памяти не отложилось.

Пробуждение было кошмарным. Вначале я не понял, где нахожусь, потом мысленно восстановил события. Голова раскалывалась. Но если говорить о терзаниях души, то жаловаться на головную боль нелепо. Напился и ругал жену как последняя скотина. Но и любимая супруга хороша. Тот еще ангел во плоти. Бедная Оля! Вечно на нее обрушиваюсь со своими проблемами.

Я долго стоял под душем. Сначала под ледяным, потом, когда заклацал зубами, пустил горячую воду, терпел ожог сколько мог, снова пустил холодную воду. Вспомнил, что Ольга установила счетчики на воду и постоянно ссорилась с ЖЭКом, который приписывал ей лишние кубометры. Теперь ей насчитают как за мытье роты солдат. Я в очередной раз обозвал себя скотиной. Это было утро самобичевания. Где тут у вас хлыст? Дайте Вите, он себя постегает.

На обеденном столе в кухне лежала записка, придавленная стаканом воды и блистером с таблетками: «Поешь куриной лапши, выпей две таблетки аспирина. Ключи оставь у соседки». Я так и поступил, отметив про себя, что теперь Ольга уж не опасается соседских пересудов.

Настроение и самочувствие у меня были ниже нуля, при этом я рычал на подчиненных, посылал их далеко и нецензурно, когда лезли с мелкими проблемами. Поскольку я редко позволяю себе распускать язык и поддаваться негативным эмоциям, то народ забеспокоился. Начцеха Сашка Кондратьев прошмыгнул ко мне в кабинет, распахнул куртку и вытащил из внутренних карманов две бутылки пива, поставил на стол.

– Максимыч, опохмелись!

С точки зрения Сашки, так колдобить мужика, как меня, может только с похмелья. Это было справедливо, но лишь отчасти.

– Пошел ты к черту со своим пивом!

– У Кать Ванны сегодня день рождения, отмечаем, – напомнил Сашка.

Я чуть не застонал. На спиртное смотреть не могу, да и гулянка мне сейчас как нож в печенку. Но Екатерину Ивановну, главного бухгалтера, обидеть никак нельзя. Она женщина замечательная во всех отношениях. Теплая, ласковая, домашняя, хозяйственная, с уникальной памятью – помнит, как зовут у всех заводчан родителей, детей, внуков с их старческими и младенческими болезнями, жилищными проблемами и проваленными экзаменами в институт. При этом в голове у Екатерины Ивановны… не скажу компьютер, но калькулятор – точно. Устный счет феноменальный. И еще наш главбух хитрованка каких поискать. Но вся ее финансовая хитрость никогда не направлялась на то, чтобы набить собственный карман или карман директора завода. Без Екатерины Ивановны мы гикнулись бы давно и безоговорочно. Я дважды ее сегодня видел: утром столкнулись в коридоре, потом она ко мне заходила. Припоминаю – нарядная, в блузке с оборками. Я еще мизантропически ухмыльнулся мысленно – такому выдающемуся бюсту только оборок не хватало. И не подумал поздравить. Забыл, осел! Если Екатерина Ивановна и обиделась, то никогда не покажет и зла не затаит. Но я-то буду помнить. Она мне на день рождения то носки шерстяные собственной вязки подарит, то выпиленного внуком «лакея» – устройство для быстрого снимания ботинок. Мелочи, но приятные, домашние.

– Сашок, у тебя пластилина нет?

– Чего?

– Ладно, иди! Пиво унеси от греха.

Я сам сходил в магазин за пластилином, купил четыре большие пачки – килограмма два. Прогулка на свежем воздухе пошла на пользу моей больной голове. Потом, закрывшись в кабинете, я мастерил подарок для Екатерины Ивановны. Мы когда-то с мамой увлекались такими поделками: на поверхности пустой стеклянной емкости, вроде банки или бутылки, с помощью пластилина создается композиция – подводный мир или дикий лес с экзотическими растениями. В итоге получаем вазу, или подсвечник, или пепельницу авторской работы. Я создал на основе трехлитровой банки, которую нашла для меня секретарша Настя, пластилина и разрезанной на портретики общей фотографии нашего коллектива здоровенный вазон в стиле «нарочно не придумаешь». Физиономии руководства завода, начальников цехов и подразделений были вписаны (вдавлены в мякоть пластилина) в кораблики, цветочки, машинки. По горлышку вазона шел затейливый растительный орнамент, по низу – оранжевые языки огня. При хорошем воображении пламя должно было подсказывать – горим, братцы, горим!

Подробно все это описываю с единственной целью – рассказать, как меня отпустило. К услугам психотерапевтов, как вы понимаете, не прибегал. Сначала напился вдрызг, испортил вечер и настроение женщине, которой прежде уже испортил жизнь, у нее же излил воды немерено, хотя знал, как она трепетно относится к каждому кубометру из-за сложного материального положения и акульих нравов коммунальных служб. Далее гавкал на работе на всякого встречного, догавкался до предложения опохмелиться. Испытал муки совести оттого, что не поздравил с рождением достойного человека. Прошелся по улице – это отмечаю особо. Было время на резкость навести, чему весьма способствует холодный осенний воздух. Потом полтора (или два?) часа, не отвечая на звонки и стук в дверь кабинета, мазал по банке пластилин, как беззубый первоклашка, готовящий сюрприз любимой бабушке. Бабушка у меня была короткий и смутный период, я почти не помню бабушку. А мама была долго и счастливо. И, обращаясь к ее памяти, сознаю, что мама была бы бессильна помочь мне. Как живой и здравствующий папа. Другое время, другие вирши. Иной возраст – иные гормоны.

Индивидуальный кружок «умелые руки», два часа мастер-класса с пластилином только отчасти способствовали тому, что меня отпустило. Дальнейшее закрепило процесс и привело к счастливому (для моей жены) исходу.

Екатерина Ивановна, которой я вручил вазон до начала застолья, была растрогана до слез, погнала свою заместительницу в цех за лаком – покрыть «такую красоту для вечности». От коллектива главбуху подарили какой-то цветок в горшке. Женщины нашего предприятия помешаны на комнатных растениях. В каждом кабинете, в коридорах, на лестничных площадках – оранжереи, которые отлично маскируют обшарпанные стены, давно требующие ремонта.

Корпоративы в ресторанах у нас не приняты. Календарные праздники, семейные события отмечаем по старинке. Женщины несут из дома снедь, мужчины покупают спиртное. Накрывается стол в бывшем «красном уголке», произносятся тосты, народ пьет, закусывает, под конец поет песни.

На водку и вино я смотреть не мог. Сказал, что у меня язва, не уточнял: язва не в желудке, а на сердце.

Екатерина Ивановна расстроилась:

– Как же так, Витенька? А я твоих любимых голубцов наготовила, ведь салатов не ешь.

– Голубцы мне не противопоказаны, – успокоил я и налег на вкусное блюдо.

Несмотря на душевные страдания, аппетит у меня был отменный.

Через некоторое время, после общих здравиц, народ разбился на группки. Сашка Кондратьев и другие курящие отошли к окну подымить. За столом пошла речь о том, что в нашем коллективе как-то странно однополые дети рождаются – либо мальчики, либо девочки, ни у кого нет королевской пары. И дети традицию продолжают. Дочь Владимира Петровича, директора, недавно второго сына родила. Сын Екатерины Ивановны двумя дочерьми обзавелся. Такая же картина у главного технолога, главного конструктора и далее по списку вплоть до кладовщицы Нюси. Феномен!

– Из-за этого феномена, – сказал Владимир Петрович, – моя Настя на мужа всех собак спустила. Мечтала о девочке, а тут второй парень.

– По девочкам у нас главный спец Кондратьев, – ответил снабженец Канарейкин. – У него от первого брака две девки и от второго две. Квартет! Сашка, – позвал он, – как надо девочек строгать?

Сашка повернулся к нам, вопроса не услышал, а продолжал отвечать, жестикулируя, своему собеседнику.

– Как войдешь, – рукой нарисовал угол Сашка, – сразу налево.

От взрыва хохота чуть не лопнули стекла в окнах. Курильщикам, не понявшим юмора, шутку повторили, и громыхнула вторая волна смеха.

Дольше всех и громче всех гоготал я. Народ уже затих, а я все не мог успокоиться. В голове родился идиотский стишок: «Я ходил направо, я ходил налево – не беременеет баба».

Усилием воли подавив нервный смех, я протянул рюмку – налейте водки.

– Витя! Язва желудка – это серьезно! – нахмурилась Екатерина Ивановна. – Но при такой работе ты ее даже поздно получил. Витя, не пей, прободение случится!

С полной рюмкой я отсалютовал добрейшей Екатерине Ивановне:

– Ваше здоровье и благополучие! – Опрокинул водку, крякнул, не закусив. – После таких голубцов язва моя сгинула. Екатерина Ивановна, вы не пропадете. Откроете на пенсии ресторан-голубцовую. О, идея! Еще никто не додумался голубцы сделать брендом. Возьмете меня на работу в качестве подсадной утки? Я вам обеспечу стойкий приток клиентов.

За первой рюмкой последовали другие, из хмурого бирюка в начале вечера я превратился в балагура, сыплющего остротами, к качеству которых подвыпившие гости не придирались.

Меня отпустило. Не на миг, не на время, а серьезно и окончательно. Я ехал домой в машине директора и чувствовал – отпустило. Меня высадили на перекрестке, оставалось триста метров до подъезда, я прислушивался к себе – отпустило, елки-моталки! Я простил Вику, не чувствовал больше испепеляющей обиды и ненависти. Мне было жалко Вику, жалко до щемящей чесотки в груди. Маленький глупый воробушек, который пытается взлететь высоко, который думает, что он уже большая птица. Воробушек сожжет перья на крыльях, рухнет в покинутое им гнездо. Я буду беречь наше гнездо и рано или поздно подхвачу своего зазнайку. Лучше бы рано.

Пьяный бред? Возможно. Но настроение мое было на грани эйфории. Будто я наделен правом отпускать грехи и, когда дарю прощение, сам испытываю блаженство. Я понимал, что если бы сутки назад не удрал из дома, то неизвестно как расправился бы с Викой, каких гадостей наговорил бы ей. А так! Получайте мужа расслабленного и доброго. Мужа отпустило.

– Ты надрался! – встретила меня жена на пороге.

– В стельку, – подтвердил я. – Сутки пью не просыхая.

– Этого еще не хватало! Мало того что работает в богадельне, копейки получает, так он еще за воротник закладывать начал!

«Быстро от аборта она отошла, – подумал я. – Как нынче все просто, как зуб вырвать. Прогресс медицины, ура!»

Вслух ничего не сказал, чудом удержался. Остановило, наверное, соображение: признайся я, что знаю, – на полночи будет истерик.

Я не был сильно пьян, держался на ногах и соображал нормально. Шел домой с цветами. Пусть эти цветы виртуальные – в душе. Этими-то виртуальностями меня и отхлестали по морде. Я зашел на кухню, выпил воды. Жена не закрывала рта. Говорила, как она жилы рвет, для нас старается, из кожи вон лезет, а я такой-сякой, разэтакий и вдобавок алкоголик. Я бы мог ответить по каждому пункту – про жилы, кожу и себя, алкоголика. Но мне было страшно жаль потерянного настроя душевного равновесия, благости и спокойствия, с которым шел домой, – он мгновенно растаял под обстрелом Викиных упреков.

Шагнул к ней, руки мои дернулись не то чтобы за глотку ее схватить, не то чтобы обнять крепко.

– Вика! Виктория! Над кем виктория? С кем ты сражаешься? Ты умопомрачительно прекрасная и обворожительная женщина. Лучше тебя нет никого. Но ты дура!

Тут бы Вике проявить хоть каплю сообразительности, хоть крупицу женской нежности. Переспросить: «Дурочка? А почему?»

Вместо этого Вика процедила презрительно сквозь сжатые губы:

– А ты умный?

– Очень умный. И поэтому иду спать.

Эта перепалка почти не повлияла на мое решение: жить как живется, не требовать от супруги того, что ей противно. Ждать и верить. Верить и ждать. Многие поколения россиян так и существовали. Но одно дело принять решение, и другое – претворить его в жизнь. Мне были неинтересны рассказы Вики про ее начальника, заместительницу, их грязные отношения. В равной степени Вика была равнодушна к проблемам моих сослуживцев.

Жить как живется не получалось. Потому что, если хочешь подлинной близости, надо врастать в интересы любимого. А мы врастать не хотели. Что остается? Быт. Он скукожился до торопливых завтраков, ужинов под просмотр телевизора, папиных рецептов и лекарств, воскресных набегов Викиной родни, которые ни мне, ни ей не доставляли удовольствия. Хотя в отношении Вики я, возможно, ошибаюсь.

Грянула эпидемия гриппа, подкосившая папу и меня. На помощь, как всегда, пришла Ольга. Удивительная женщина! Заботу о моем отце или обо мне еще можно объяснить. Но как она, Ольга, ухаживала за Викой! Зная об аборте, моей изрыгнутой ненависти, Ольга кормила Вику с ложечки, обтирала разведенным спиртом, когда температура зашкаливала, под ручки водила в туалет.

Мы пошли на поправку, сидели на кухне с Олей. Едва встав на ноги, Вика помчалась на работу. Папа спал, мы с Олей пили чай.

Я в неоплаченном долгу перед Олей, я всегда испытывал и буду испытывать до конца дней огромную благодарность к ней. Наверное, это читалось в моих глазах.

– Перестань смотреть на меня как пригретый щенок, – сказала Оля. – Главное, – она перекрестилась и постучала по столу, – что у Максим Максимыча нет осложнений. Пневмонии точно нет, кардиограмма без изменений. Пронесло. А вы-то с Викой – молодые лоси, как с гусей вода.

– Оля! Оля…

Я не мог найти слов. Да они и не требовались. В отличие от Вики, моя первая любовь все понимала без слов. И еще обладала чувством юмора, которое всегда меня ставило в тупик: то ли в шутку, то ли всерьез – я понять не мог.

– Что у нас со счетами на воду? – спросил я.

– Совсем охренели. Нарисовали мне девять кубов горячей.

– Оля, это мои кубы. После той ночи я больше часа стоял под душем.

– Это понятно. Хотя я тебе русским языком написала: поесть лапши, аспирин выпить, а не мыться. Нашелся чистоплотный!

Я расхохотался, так и не сообразив, шутит Оля или говорит серьезно. И предложил протекцию в лице Екатерины Ивановны, которая давно держит коммунальщиков на коротком поводке. Соседи и приятели Екатерины Ивановны платят за коммунальные услуги много меньше тех, кто не имеет чести быть в доверенных лицах нашего главбуха.

Когда Оля уходила, мы обнялись. Мне показалось, что она прильнула ко мне с нежностью. Я растерялся, но через секунду Ольга отстранилась и напомнила:

– Не забывай про витамины для Максима Максимовича.

Вечером пришла Вика и допытывалась, сколько я заплатил Ольге.

Шли дни, похожие друг на друга, как дождевые капли, и такие же пресные и безвкусные, как эти капли. Мы сосуществовали: я в глухой обороне, отгородившись от атак жены стеной молчания или едких комментариев, Вика не оставляла попыток вывести меня на путь истинный. Она не замечала, что, по сути, выдвигает мне претензии: ты не то, ты не се, ты не так, ты не этак.

Как-то я не выдержал, издевательски предложил:

– Давай куплю тебе электропилу?

– Зачем? – удивилась Вика.

– Облегчить, автоматизировать твой труд по пилению меня. Ты ведь знаешь, как говорят: «пилит жена» и «пилит мужа». Это про тебя. И еще. Один из рассказов Чехова начинается со строк, что человек умер от двух распространенных на Руси причин: сварливой жены и водки. Это не про меня ли?