Текст книги "Портрет кавалера в голубом камзоле"

Автор книги: Наталья Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 16

Поселок Летники. Наше время.

Банкир не оставлял надежды уговорить Зубова продать если не всю коллекцию, то хотя бы ее часть.

– Полотна у тебя, Валера, не ахти… Ни одной яркой звезды нет. Ни Боровиковского, ни Левицкого, ни Рокотова. Картины, прямо скажем, на любителя. Продавай, пока покупатель есть. А то получится, как с театром. Загорелся, остыл… рвение иссякло…

– Не надо меня учить, – огрызался тот.

– Слышал я, у тебя вторая актриса покончила с собой. Глядишь, так вся труппа перемрет…

– Хватит! – ударил кулаком по столу Зубов. – Раскаркался, ворон!

Рюмка с текилой подпрыгнула, жалобно звякнули ложки и вилки. Банкир брезгливо поморщился:

– Тише… посуду-то зачем бить…

Они сидели в неоконченном зимнем саду загородного дома Зубова, выпивали и закусывали. Федор Петрович приехал по делам, заодно решил снова прощупать почву. Не созрел ли партнер для выгодной сделки?

– Француз хорошую сумму дает. Готов хоть завтра перевести на счет.

– Плевать мне на твоего ф-француза…

– Грубый ты, Валера, невоспитанный. И пьешь много.

Смерть Полины Жемчужной в самом деле заставила Зубова изменить своему правилу не злоупотреблять спиртным.

– Чего ты пристал ко мне? Чего душу травишь? Без тебя тошно…

– В искусстве ты человек случайный, – вкрадчиво говорил банкир. – Это все импульсы. Вспыхнул, погас… опять вспыхнул. Ты ведь не истинный коллекционер. Любитель… аматер…

– Что ты понимаешь? Заладил, продай да продай…

Зубов проглотил текилу и раздраженно отодвинул рюмку. Та опрокинулась. Федор Петрович, не терпевший беспорядка, поставил ее и вытер салфеткой капли.

– Тебе-то самому приглянулось что-нибудь? – хмуро полюбопытствовал хозяин.

– Ничего.

– Я так и подумал…

Банкиру вспомнилось странное и волнующее ощущение, которое он испытал в галерее, куда Зубов после настойчивых просьб соизволил-таки привести его: внутренняя щекотка,одолевавшая его всякий раз перед рискованным предприятием. Федор Петрович не любил авантюры, но если выгода обещала с лихвой покрыть издержки, в том числе и моральные, иногда пускался во все тяжкие. Похожий зудохватил его перед изображениями давно канувших в лету помещиков, их жен и дочерей в атласных лифах и с розами в напудренных волосах, знатных вельмож, крестьянок с ямочками на румяных щеках. Одна из картин была скрыта за резными деревянными ставнями, словно окно.

«Что это? – удивился банкир. – Особая ценность? Будь любезен, открой…»

«Еще чего!»

Зубов с непонятной жадностью во взоре следил за реакцией гостя. Банкир привык контролировать эмоции и сохранял невозмутимость.

«Верно, какая-нибудь деревенская Джоконда? – с издевкой осведомился он. – Мона Лиза провинциального разлива?»

«Угадал», – напряженно ответил Зубов.

«Так покажи мне ее!»

«Экскурсия окончена, – отрезал хозяин. – Идем…»

«Постой, – опешил Федор Петрович. – Ты меня заинтриговал. Я хочу взглянуть на то, что ты прячешь от чужих глаз! Если там действительно шедевр… неужто тебе неохота похвастаться?»

Зубов не поддался на провокацию. Казалось, он сделал некий вывод… убедился в чем-то и теперь спешил увести назойливого посетителя из своей галереи.

«Нет уж! Извини, друг, но я непременно должен увидеть эту таинственную картину… – сопротивлялся гость. – Это даже невежливо с твоей стороны. Ты отказываешь мне в сущей безделице?»

«Вот именно, отказываю».

Банкир сдался и покорно пошел за Зубовым обратно в гостиную. Но беседа не клеилась, и он, разочарованный и огорченный, откланялся.

Узнав из новостей об очередной смерти актрисы зубовского театра, он счел себя обязанным посетить партнера, заодно и совместить соболезнования, обсуждение дел и новую попытку склонить хозяина коллекции к продаже картин. Возможно, Зубов уже не станет упорствовать.

– Как идет следствие? – спросил он, нарушая затянувшееся молчание.

– По поводу смерти Лихвицкой? Да никак… Я встречался с двумя оперативниками, они полны пессимизма. Настаивают на том, что Лихвицкая стала жертвой несчастного случая. В комнате – только ее отпечатки. Накануне она много выпила, – на столе в кухне стояла наполовину опустошенная бутылка водки. А потом полезла в ванную и… Намекали на гнетущую атмосферу в труппе после самоубийства Полины. Дескать, наблюдается явление массового психоза… когда смерть одной женщины влечет за собой депрессию ее подруг. Особенно тех, кто был к ней сильно привязан. Бред, Федя! Эти люди просто не хотят утруждать себя поисками убийцы.

– Ты подозреваешь, что имело место убийство?

– Не знаю… Я уже сам себе кажусь безумным фантазером.

– В самоубийство Полины ты тоже не веришь?

Зубов отрицательно покачал головой:

– Не такой она была человек, чтобы убить себя. Она нервничала, чего-то боялась… Незадолго до… той репетиции… Полина попросила у меня крупную сумму денег. Якобы на лечение матери. Я не поверил, но дал. Теперь уж все равно…

Он махнул рукой и потянулся за бутылкой текилы.

– Валера, я прошу тебя, – мягко произнес Федор Петрович. – Хватит пить. Этим ты горю не поможешь.

– А чем? Чем я себе помогу?

– Ну… заплати сыщикам, в конце концов, пусть они почувствуют заинтересованность. Пусть ищут!

– Дело скоро закроют… Кого искать? Где? В моем театре? Чтобы еще кто-нибудь, не дай бог, повесился или застрелился? Уволь, Федя.

– Почему обязательно в театре? У этой… э-э…

– Лихвицкой…

– Да! – энергично кивнул Федор Петрович. – У нее могли быть знакомые в Москве. Любовник… сожитель. Мало ли, какие у нее «хвосты» там, откуда она прикатила в столицу? Может, бывший хахаль приехал и расправился с ней. Кстати, она ничего не употребляла?

– Наркотики? Нет… только снотворное. Криминалисты нашли в ее тумбочке упаковку снотворных таблеток. Там не хватало нескольких штук.

– Значит, она почувствовала себя невыносимо одинокой после смерти подруги. И решила свести счеты с жизнью. А ты казнишь себя, будто во всем виноват.

– Она ездила с нами в Ярославль на похороны. Как она рыдала, Федя…

– Вот видишь! Мегаполисы по-разному действуют на психику людей, особенно на женщин. Оторванные от родного дома, от близких, одни рвутся вперед, закусив удила, и покоряют вершины, а другие… изнашиваются и угасают. Скольких Москва пережевала и выплюнула? Не сосчитать.

– Наверное, ты прав…

Банкир задумчиво постукивал пальцами по столешнице.

– Слушай, я только сейчас сообразил. Полина-то родом из Ярославля?

– Угу… – Зубов внезапно оживился и просветлел лицом. – Знаменитая Прасковья Жемчугова тоже родилась в Ярославской губернии, в семье кузнеца: горбатого пьяницы, зато мастера на все руки. В семь лет ее взяли в барский дом на воспитание и обучение. Там-то и увидел ее вернувшийся из заграничного вояжа молодой Шереметев. Я когда все сопоставил…

– Валера, Валера… опомнись…

Ему не удалось прервать увлеченный монолог Зубова.

– Предки Полины могли быть из шереметевских крепостных, – продолжал тот. – Представляешь? Они могли выходить на сцену вместе с Парашей! Они…

– В Ярославской губернии проживала тьма народу. Но даже если и так, если твоя Полина имела корни из крепостных крестьян? Что с того? Таких много…

– Ты не понимаешь, – остывая, выдохнул хозяин. – Прасковья Жемчугова так и не сыграла Клеопатру! И Полина не сыграла…

– Роковое совпадение, не больше.

– Я похоронил ее в сценическом костюме. Чего мне стоило уговорить родственников! Пришлось дать денег. Много денег.

– Они, вероятно, приняли тебя за умалишенного. Покойница в облачении египетской царицы! – закатил глаза банкир. – Представляю, какое это было вопиющее зрелище для православного люда. Тебя не предали анафеме?

– Не знаю, мне было не до этого. Ладно, давай выпьем…

– Спасибо, не буду.

– Черт с тобой! – с этими словами Зубов налил себе рюмку текилы и с отвращением проглотил. – Фу, гадкое пойло! А граф Шереметев, между прочим, женился на своей крепостной… дал ей вольную и повел к венцу. Они в Москве венчались, в церкви Симеона Столпника на Поварской. Я бы тоже мог… Я собирался жениться на Полине. Венчаться в той же церкви…

– Куда тебя несет, Валера? Ты просто сходишь с ума.

– Уже сошел! Какой с меня спрос? А?

– Ты – другой человек, не граф. И Полина, – царствие ей небесное, – другая женщина. И Москва сейчас другая. И век не тот! Что с тобой, Зубов?

– Дурак ты, Федя…

– Не отрицаю, – примирительно сказал банкир. – Мы оба дураки. Раз сидим здесь и пьем, когда можно вызвать эксперта и обсудить стоимость картин.

– Опять ты за свое? Экий ты завзятый, ей-богу!

– Покупатель ждет. Он не будет торчать тут вечность. Найдет коллекционера посговорчивее, и плакали наши денежки.

– Фу-ты, ну-ты! Как твой француз вывезет полотна? – попытался вразумить его Зубов. – Как переправит через таможню?

– Это уже не наша забота… Думаю, больших проблем не возникнет. Будь у тебя Левицкий или Рокотов, тогда да…

* * *

Черный Лог.

Нынешней ночью Глория опять видела свой повторяющийся сон. Наборный паркет, сияние люстр, бесконечная анфилада комнат с колоннами, зеркалами и высокими полукруглыми окнами в сад… блестящие и нелепые пары, чинно танцующие полонез, – рыцарь с белым плюмажем на шлеме и девушка с кувшином, голый амур с игрушечным луком и нищий в рубище, надменная императрица и кривляка-шут…

Глория переходила из комнаты в комнату, и всюду зеркала многократно отражали ее мысли. В глубине коридоров, выстланных серебристой амальгамой, мелькали придворные и сенные девки, императоры и танцовщицы… Крепостной художник стоял у мольберта… над болотистой пустошью висел молодой месяц… черные всадники на черных конях скакали по перелеску…

«Дикая охота!» – прошептала Глория и… проснулась.

На тумбочке у кровати лежала раскрытая книга из библиотеки, доставшейся ей вместе с домом. Картинка на развороте как раз отражала последний образ из сновидения: группу несущихся призрачных всадников, сопровождаемых сворой собак. Эта черная свита скандинавского бога Одина предвещала несчастье…

Глория догадывалась какое.

Через полчаса Санта принес ей завтрак в столовую.

– Агафон никогда не ел на кухне, – отмел он ее возражения.

– Не будем нарушать традиций, – смирилась она.

Прогулявшись в заснеженном саду, Глория покормила синичек и вернулась в дом, неся за собою холод и запах дыма. В деревне вовсю топили печи. Ночью столбик термометра опустился до минус двадцати. Дыхание замерзало на лету.

– Я пойду вниз, – сказала Глория.

Санта знал, что это означает. Хозяйка закроется в мастерской и пробудет там одна до самого обеда. Ее нельзя тревожить по пустякам и отвлекать от размышлений.

– Хорошо, – кивнул он.

Бывает ли, что прошлое воплощается в настоящем в уродливой, извращенной форме? Или сам человек ныряет в бездну и тащит за собой других? Каким образом смерть завлекает пытливые души в глубины ада?

Глория кругами ходила по мастерской, задумчивая, озабоченная. Кувшины с «джиннами» будоражили ее воображение, лишали покоя. Печати с непонятными иероглифами на залитых сургучом горлышках отпугивали ее. Казалось святотатством взломать такую печать.

Неожиданный стук в дверь помешал ей сосредоточиться. Она рассердилась.

– Это я, – донесся до нее голос слуги. – К вам гость.

«Опять? – мысленно запротестовала Глория. – Я еще не разобралась со смертью Клеопатры и ее служанки. Я просто не осилю такую нагрузку!»

И тут же на смену возмущению пришло облегчение. Гость не является клиентом. Он приехал сюда из Москвы по личным мотивам.

– Неужели Колбин? – пробормотала она, поднимаясь по ступенькам.

Лавров запаздывал с отчетом, но у Глории почти не было сомнений в том, что по крайней мере одна из «служанок» отправилась вслед за «госпожой». Хармиана или Ирада? Пожалуй, Ирада…

– Жаль, у нас мобильная связь не берет, – оправдывался Санта. – Едут без звонка! Мы вынуждены принимать каждого, кому заблагорассудится заглянуть к нам на огонек. Он ждет в каминном зале…

– Кто?

– Господин Колбин.

Санте не нравился глава компании «Зебрович и партнеры». Но кого интересует его мнение?

– Чем он тебе не угодил? – засмеялась Глория. – Таких людей надо беречь. Кто бы занимался бизнесом, если не Петр Ильич?

И, не дожидаясь ответа, спросила:

– Что у нас с обедом?

– Поспевает…

– Накрой на двоих, пожалуйста.

Санта исчез, растворился в полумраке коридора, как он один умел это делать.

Глория приостановилась на пороге гостиной, где расположился гость, и обратила на него вопроси – тельный взор. Колбин был одет с иголочки, в своих излюбленных кофейных тонах. Светло-коричневый джемпер, полосатый шарф и брюки цвета черного шоколада. Волосы на его яйцеобразной голове, жесткие от геля для укладки, плотно облепили череп. В облике гостя проглядывал «молодежный стиль». Уже то, что он отказался от привычного костюма и галстука, говорило о революционных тенденциях в его вкусе.

– Чем обязана вашему визиту? – со скрытой улыбкой спросила хозяйка после обмена приветствиями.

– Я, собственно… решился навестить вас без делового повода. Это мой долг: опекать вдову покойного компаньона.

На бледных щеках Колбина играл румянец, над верхней губой выступили бисеринки пота. Глава компании достал носовой платок и вытер взмокшие ладони. Когда Петр Ильич волновался, он потел, – об этом знали все, кто часто с ним общался.

– Не стоило ехать в такую даль…

– Почему же? – округлил глаза гость. – Я счел необходимым нанести визит. Связь-то практически отсутствует. Я распорядился приобрести для вас спутниковый телефон. За счет компании.

– Это лишнее.

– Но… вы тут совершенно оторваны от… цивилизации. Так не годится.

– Я не хочу никаких телефонов, – отказалась Глория. – Наши предки обходились без них, и я обойдусь.

– Это создает… неудобства!

– Только не для меня.

Она села в кресло на гнутых ножках и развлекалась, наблюдая за смущением Колбина. В роли ухажера он был неловок и забавен. Неужели правда вознамерился жениться? Ей невольно пришла в голову мысль о его гомосексуальных наклонностях. Сплетни о нетрадиционной ориентации Колбина не находили подтверждения, хотя упорно муссировались сотрудниками компании. Петр Ильич в упор не замечал женщин, в том смысле, чтобы реагировать на их красоту и сексапильность. И вдруг – взялся оказывать знаки внимания вдове Зебровича!..

Законы гостеприимства заставляли Глорию воздерживаться от смеха, который рвался наружу.

– Прекрасно выглядите… – выдавил Колбин, глядя куда-то в сторону. – Вам очень идет это платье. Гм… хм-гм…

Прочистив горло, он сделал еще ряд тривиальных комплиментов. Глория вежливо кивнула в знак благодарности. Сцена напоминала встречу чопорных англичан Викторианской эпохи.

Раньше Петр Ильич активно не одобрял манеру Глории одеваться и те вещи, которые она выбирала. Вряд ли ему на самом деле нравилось ее пестрое красно-желтое платье до пят, сшитое балахоном.

Из столовой послышался звон посуды.

– Не желаете ли отобедать со мной? – предложила она, внутренне давясь от хохота.

– С удовольствием…

Преувеличенно-восторженная интонация в его голосе и соответствующее выражение лица были настолько комичны, что Глорию прорвало. Она не вытерпела и засмеялась, – до слез, не в силах остановиться.

– Ха-ха-ха! И-извините, Петр Ильич… Ах-ха-ха-ха! Простите… Ха-ха-ха!

На самой высокой ноте в гостиную бесшумно скользнул Санта, застыл на пороге, выпятив грудь, и громогласно доложил:

– К вам еще гость пожаловал!

Колбин побагровел. Не хватало, чтобы его визит стал достоянием общественности. Явиться сюда мог разве только вездесущий и наглый начальник охраны, то бишь господин Лавров. Черти его принесли…

Глава 17

Останкино, вотчина князей Черкасских. XVII век.

Двое баб в старых сермягах [20]20
  Сермяга – здесь верхнее платье из грубого некрашеного сукна.


[Закрыть] и лаптях, подоткнув подолы, собирали клюкву. Молодуха [21]21
  Молодуха – молодая замужняя крестьянская женщина.


[Закрыть] и баба постарше, раздобревшая, но все еще подвижная и бойкая, все дальше и дальше забирались в сырой от торфяной влаги лес, перелазили через поваленные замшелые стволы в поисках наливных ягод.

– Тань, а Тань, – окликнула молодуха свою спутницу. – Кажись, заблудили мы с тобой.

Та не отвечала, ползая по мягкому зеленому мху, бросая в корзину пригоршни крупной спелой клюквы.

– Тань, а Тань! Боязно мне чой-то…

Огромные грибы с детскую головку остро неприятно пахли. Брать их было нельзя, – поганые. В маленьких озерцах поблескивала черная жижа. К ним не подойдешь, – зеленая зыбь колышется под ногами, вздыхает и охает.

– Говорят, посреди болота живут русалки и водяные, кормятся тиной и заманивают в топь таких, как мы, – дрожащим голосом пробормотала молодуха. – Им радость, а нам – погибель. Знаешь, сколь там мертвяков? Тьма!..

– Не ной ты, Нюрка, гляди, какая ягода. Словно кровь!

Татьяна махнула рукой в сторону склона, густо поросшего клюквой.

– Че там? – вытянула шею испуганная Нюрка. – Ни в жисть я так далеко не заходила…

Склон полого спускался к оврагу, на дне которого журчал ручей и торчали перегнившие ветки. От оврага несло падалью.

– Фу-ууу… смердит…

– Небось зверь какой утоп…

– Бежим отсюда, – ойкнула молодуха, хватая корзину с клюквой. – Бежим!

– Куда-а? Дурья башка! Без меня не выберешься…

Старшая осторожно, пробуя ногами почву, – не соскользнуть бы, – стала спускаться по склону к красной россыпи ягод. Все же оступилась и поехала вниз, взвизгивая от ужаса. Внизу ее поджидал зловещий оскал черепа и скелет в истлевшей одежде. То, что бабы приняли за ветки, оказалось костлявыми руками со скрюченными пальцами.

– А-а-ааааа! – завопила доселе храбрившаяся Танька. – А-а-ааа!..

Молодуха, решив, что та тонет, выломала ветку подлиннее и потолще, торопливо перекрестилась и бочком, бочком принялась спускаться.

– А-а-ааа!

Татьяна схватилась за палку с такой силой, что едва не свалила с ног свою спасительницу. Выбравшись из оврага, она опрометью кинулась куда глаза глядят. Только лапти замелькали.

– Тань, а корзина-то? – крикнула ей вдогонку молодуха.

Но баба, не оборачиваясь, неслась вперед. Под ногами хрустел валежник, брызгала из-под лаптей студеная жижа.

Нюрка поспешала следом. Запыхавшись, простонала:

– Постой… погоди… мочи нет…

Татьяна бежала, пока не споткнулась о трухлявое бревно и не рухнула плашмя на ярко-зеленую лужайку, которая прогнулась под ней, ухнула, чмокнула и заходила ходуном. Баба замерла, боясь пошевелиться. Не дай бог, не выдержит верхний слой почвы и она увязнет в трясине… тогда конец. Медленно, затаив дыхание, баба ползком двинулась назад, к земной тверди.

Тут подоспела молодуха, сдавленно вскрикнула, схватила ее за ногу, подтаскивая к себе.

– Держись… осторожней, не то вместе утопнем…

Выбравшись из опасной «лужайки», Татьяна перевела дух и огляделась. Куда их занесло? Вокруг простиралась угрюмая болотистая пустошь, кое-где вздымались островки, заросшие травой и папоротником. Небо заволокли тучи. Пахло погаными грибами, мокрой корой… и падалью.

– Смрадно опять… – пробормотала Нюрка.

– Пропали мы с тобой! Мертвецы нас отсюда не выпустят…

– Какие м-мертвецы?

– Неужто не видела? Там, в овраге?

– Господи Иисусе…

Они закричали, призывая на помощь то ли таких же собирательниц ягод, то ли всемогущего Бога, который вызволил бы их из этих бескрайних топей. В ответ на их крики не раздалось ни человеческого голоса, ни собачьего лая. На болота опускалась мгла. В темной дали, там, где пустошь смыкалась с низким серым небом, протяжно и жутко завыл неведомый зверь.

– Помирать неохота, – заплакала молодуха, размазывая слезы по грязному лицу.

– Чу…идет кто-то…

Рядом тоскливо вздыхала топь и булькали пузырьки болотного газа. Эти звуки бабы приняли за шаги, но скоро поняли свою ошибку. Татьяна пригорюнилась.

– Пойду корзины поищу… Где мы их бросили?

Она встала и, опасливо щупая ногой почву, отправилась искать корзины с клюквой. Тропы здесь не было. Сюда, вероятно, даже дикие звери не забредали.

Татьяна пристально вглядывалась в траву… и вдруг заголосила. Уже не так истошно и отчаянно, как в первый раз. В траве белела человеческая кость…

– Ой! Мамочка!..

– Че там? – похолодела Нюрка.

– Мертвяки! Они всюду…

Молодуха испуганно и жалобно заскулила, боясь оглянуться. Из черных прогалин в столетнем мху тянулись вверх костлявые руки утопленников. Во всяком случае, ни о чем другом Нюрка не думала. Из-под каждого куста багульника смотрел на нее пустыми глазницами череп. За гнилыми корягами скрывались скелеты, обтянутые синей кожей…

Она закрылась от них рукавами и судорожно всхлипывала, трясясь от страха. Зря она пошла по ягоды с Танькой. Предупреждала же ее свекровь: «Не водись с вековухой. Ей пора покойников мыть, а она все гуляет! Раз никто замуж не взял, значит, порченая она или с дурным глазом…»

В деревне вековух недолюбливали, а Татьяну побаивались. Ходили слухи, что от злости на судьбу она в полнолуние распускала волосы, раздевалась, голая выходила в поле и делала заломы: надламывала пучок спелых колосьев и скручивала в жгут. Поэтому у нее закрома после жатвы были полны зерна, а жница, срезавшая серпом залом, погибала.

Нюрка в эти наговоры не верила, но прошлым летом у них в деревенском пруду утопилась девушка на выданье, и почти каждую осень кто-нибудь пропадал на болотах. Теперь, видать, ее очередь пришла.

Между тем Татьяна заметила в кустах что-то блестящее и присела на корточки.

– Я светляка нашла…

Молодуха в ужасе зажала уши. Лучше ей ничего не слышать и не видеть. Ежели начнет «старая девка» колдовать, мертвецов из болота вызывать… тут ей, Нюрке, конец. К Татьяне вместо законного мужа по ночам бес является, – прилетает огненным змеем, да через печную трубу – нырк в дом. Грянется об пол, встанет молодым красавцем – и прыг к вековухе в постель. До утра они целуются-милуются, а с рассветом черт в трубу же и вылетает…

«Светляк», которого обнаружила Татьяна, оказался вовсе не жуком с перламутровыми крылышками, а дивной красоты перстнем: сам в руку лег, на палец просится, – только велик больно. Свалится с пальца – и поминай, как звали.

«Это Дух Болотный со мной обручился! – обмерла бедная баба. – Или жених загробный!»

Смертельный холод сковал ее члены, волосы под платком зашевелились. Хотела она перстень бросить туда, где взяла. Не вышло! Словно прирос он к руке, огнем жжет ладонь, сил нет терпеть. Сжала кулачок, – сразу полегчало. Не желает болотный жених перстень назад брать…

– Ой-ей-ей! Беда! Молись, Нюрка…

– Че случилось-то? – дрожащим голоском отозвалась молодуха.

Вспомнила свекровкино наставление, что ведьму ни в коем разе злить нельзя, а делать вид, что во всем ей покоряешься. Самой же мысленно творить молитву. Но слова молитвы, как на грех, вылетели у Нюрки из непутевой головушки.

– Меня светляк укусил… – сообщила «старая дева».

А что еще она могла сказать? Другие слова в горле застряли.

– Светляки не кусаются…

– Это болотный. Кусучий, страсть!

Держа перстень в кулаке, Татьяна подошла к молодухе и села рядом, размышляя, как выбираться из топи. Они заблудились. Дороги не знают, а солнце уже садится. Корзины с клюквой не найти…

Перстень в руке придал ей храбрости и уверенности, что они благополучно вернутся домой. Каким путем, неведомо, – но вернутся.

– Вставай, Нюрка, – повернулась «старая дева» к молодой. – Идти надо. Ничего мы туточки не высидим.

Та молча повиновалась. Ведьме перечить – только себе хуже сделаешь. И то правда: вековуха ее сюда завела, она же и выведет. Кроме нее, никому такое не под силу…

Налетел ветер, едва не сорвал с баб платки. Из-за туч выглянула зловещая красная луна. Татьяна, ведомая самим Духом Болот, бесстрашно шагала впереди, Нюрка – за ней. Под ноги не глядела, боялась потерять во мгле залитую луной спину вековухи…

«Ужо как выберемся, по ягоды с Танькой больше ни-ни! – клялась и божилась она. – Ни по грибы, ни по орехи! Избу окурю пасхальной свечой… пол посыплю маком, в дверные наличники чертополоха натыкаю… Помоги, Боже!..»

Каким-то чудом они вышли из топкого места еще до ночи. В редком желтом осиннике стали попадаться ели, и вскоре баб обступил густой лес. Здесь они почувствовали, что беда миновала. Луна светила ярко, и Татьяна быстро нашла дорогу к деревенской околице.

– Слышь… ты не говори, что мы на болотах блудили, – попросила она молодуху. – Засмеют, задразнят!

Нюрка опустила голову, теребя концы платка.

– Мужик спросит, где клюква?

– Ну, как знаешь…

Татьяна поправила платок, вильнула крутыми бедрами и отправилась восвояси. Раньше она жила с больной матерью, а потом, когда та померла, осталась одна в покосившейся избенке на отшибе. Не перед кем ей ответ держать, оттого-то и не робеет.

Молодуха понуро побрела домой. Полы сермяги в грязи, лапти порваны, корзина загублена. Явившись в избу в неопрятном виде и без ягод, она боялась попасть на язык суровой свекрови. Та сперва сама отчитает, потом мужу пожалуется. Поди, оправ – дайся…

«А мой Филатушка на расправу ох, и скорый! – сокрушалась она. – Возьмет ременную плетку да проучит, чтобы мне впредь неповадно было…»

Прошел день, потом другой, третий. Нюрка с другой невесткой мыли и трепали лен во дворе. За работой она нет-нет да и возвращалась мыслями к вековухе. С тех пор как они пришли с болота, Татьяны никто из деревенских не видел. Однако поздно вечером, когда хозяйки топили печи и собирали на стол, из трубы на крыше ее избушки валил дым.

– Наша ведьма-то хлеб печет, дворовушку [22]22
  Дворовушко – дворовой, домовой, по старинным крестьянским поверьям зачастую становился возлюбленным «старой девы».


[Закрыть]в гости ждет, – ворчала свекровь. – Я давеча иду мимо, а из ее трубы – пых! пых! – огненный змей вылетел…

– Может, просто сноп искр вырвался? – робко возразила невестка.

– Цыц, Дуняша! Молода еще слово молвить! Твое дело – веретено крутить, кудель прясть…

– Так лен еще не высох…

– Цыц, говорю! – рассвирепела свекровь. – Мало тебя мужик уму-разуму учит! Больно остра на язык…

Дуняша смолчала и наклонила голову ниже. Испуганная Нюрка тоже притихла, боясь поднять глаза на грозную бабу. Ее плечи и спина хорошо запомнили мужнино ученье. За то, что цельный день по кустам шастала, ягод не набрала, а корзину потеряла, Филат ее побил, – правда, не сильно… так, для порядку.

– Я думала, как мать-то помрет, Танька побирушкой станет, – не унималась свекровь. – А она, гляди-ко… принарядится да глазами-то по сторонам зыркает, будто красна девица!

Дуняша крепилась, крепилась и фыркнула смехом. Закрыла рот рукавом, раскраснелась.

Во двор вышел свекор, пнул ногой косматого пса, прикрикнул на кур. В куче навоза копошились вороны. Он запустил в них поленом и, почесываясь, отправился к амбару.

– К вековухе надысь гость заходил, – шепотом сообщила Нюрке невестка. – Барского роду, по всему видать. У него лошадь охромела… он и завернул в деревню. Ее избенка-то крайняя, под лесом. Гость кузнеца спрашивал. Танька рада стараться, впустила его… Он вошел, не побоялся. И пропал…

– Как пропал?

– Видно, долго про кузнеца со «старой девкой» разговаривал… сама знаешь, об чем…

Нюрка захихикала.

– И че гость, так и не вышел?

– Вышел, вестимо… будто ошалелый. Про кузнеца забыл…вскочил на лошадь и поскакал прочь…

– Его дворовушко напугал. Приревновал Таньку к заезжему молодцу да лихоманку-то на него и напустил…

Теперь уже обе невестки хихикали в рукава, опустив головы.

– Теперя Таньке не жить, – шептала, задыхаясь от хохота, Дуняша. – Ежели она с бесом спуталась, то он ее приревнует и задавит. И гостю тому не поздоровится! Догонит его черт в лесу, намотает на девичью косу…

Смех смехом, а мысли о Татьяне не давали Нюрке покоя. Неужто гость на вековуху соблазнился? Или ведьма его приворожила? Заманила в избу, а там…

От сраму Нюрка покраснела до слез, и разобрало ее неуемное любопытство.

Едва дождалась утра, улучила момент, выскользнула со двора и бегом на край деревни. Прибежала, – в избе вековухи тихо, словно там не живет никто. Из трубы дыму не видать. Не топит Танька, что ли? Не стряпает?

Оглянувшись по сторонам, Нюрка шмыгнула в избу, через сени протопала в горницу и обомлела: на полу лежит хозяйка в простой рубахе, коса растрепана… лицо темное, шея в черных пятнах…

– Задави-и-и-ил! – заголосила она, выскочила и побежала по улице с криками. – Задави-и-ил, бес!.. Задави-и-и-л…

Сбежались мужики и бабы, ужаснулись, посудачили, поохали и пришли к выводу, что не простил дворовушко своей полюбовнице измены, не стерпел, придушил.

– Ей бы грехи замаливать, а она распутничала, – ворчали бабы.

О перстне, который вековуха нашла на болоте и коим нечистый Дух с нею обручился, никто не знал. Ничего ценного, кроме сундука с нетронутым «приданым невесты», в покосившейся избушке не нашли…