Текст книги "Наталья Гончарова. Жизнь с Пушкиным и без"

Автор книги: Наталья Павлищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Но Наталье Николаевне пришло время рожать, стало не до сестриных амуров. Младшая дочь Наталья Александровна Пушкина родилась 23 мая 1836 года, роды снова были очень тяжелыми, и после Наталья Николаевна не вставала с постели целый месяц. Разговор с теткой на время забылся.

Наталья Николаевна с трудом выбрала часок, когда ни мужа, ни сестер не было на даче. Пушкин уехал в Петербург по издательским делам, а Кока с Азей катались верхом, чего Таше делать пока нельзя. Убедившись, что никто не сможет застать ее за одним весьма неприятным делом, она вздохнула и присела перед столом.

Дело было и впрямь пренеприятное…

На лист бумаги с водяными знаками Гончаровых, которую так любил Пушкин, легли ровные строчки бисерного почерка его супруги:

«…дорогой Дмитрий… ты знаешь, пока я могла обойтись без помощи из дома, я это делала, но сейчас мое положение таково, что я считаю даже своим долгом помочь своему мужу в том затруднительном положении, в котором он находится; несправедливо, чтобы вся тяжесть содержания моей большой семьи падала на него одного, вот почему я вынуждена, дорогой брат, прибегнуть к твоей доброте и великодушному сердцу, чтобы умолять тебя назначить мне с помощью матери содержание, равное тому, какое получают сестры, и, если это возможно, чтобы я начала получать его до января, то есть со следующего месяца.

Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что я не знаю, как вести дом, голова у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми мелкими хозяйственными хлопотами…

Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорыстия, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постараюсь облегчить его положение…

Я прошу у тебя одолжения без ведома моего мужа, потому что если бы он знал об этом, то, несмотря на стесненные обстоятельства, в которых он находится, помешал бы мне сделать это… будь уверен, что только крайняя необходимость придает мне смелость докучать тебе…»

Наталья Николаевна действительно писала тайно от Пушкина, хотя имела право и писать не тайно, и не просить, а требовать. Ей так и не выплатили приданое, она имела права требовать свою часть дохода от имений, а получала даже куда меньше всех остальных. Сестрам Дмитрий Николаевич выплачивал по 4500 рублей, брату Ивану Николаевичу, служившему в императорской гвардии, и вовсе по 10 000 в год, а ей всего 1500 рублей. А ведь остальные даже не женаты и не замужем, а у нее дети!

Перечитав написанное и несколько раз вздохнув, Наталья Николаевна запечатала письмо и позвала горничную:

– Пусть зайдет Никита.

Никита Козлов – старый дядька Пушкина – был в курсе ее тайны, а потому пришел сразу.

– Никита, отправь, пожалуйста. Я хочу, чтобы письмо было непременно отправлено, только Александр Сергеевич ничего о нем не узнал. В нем ничего дурного, просто я прошу у брата денег, а Александр Сергеевич, если узнает, станет сердиться. Отправишь?

Старый слуга кивнул:

– Сделаю, барыня.

Эх, жаль Пушкиных… А Наталью Николаевну жалко особо, молодая, красивая, ей бы только и порхать, а у нее и деток вон сколько, и забот, и родственников тоже… Денег просит у братца… Да ведь кто же просто так денег даст, небось и у брата не лишние. Сам он готов душу отдать за своих хозяев, ежели бы это помогло Александру Сергеевичу из долгов выпутаться, но остальные-то слуги, особо те, кто по найму, платы требуют. Да ладно бы слуги, и жилье снимать надо, и выезд держать, и есть-пить тоже на что-то надо… А у Александра Сергеевича вокруг одни долги.

– Куда это Никита отправился?

Наталья Николаевна чуть поморщилась с досадой: надо же, не Пушкину или сестрам, так тетеньке навстречу попался. Вот так всегда – солжешь, непременно попадешься!

– Я на прежней квартире, кажется, брошь забыла. Отправила, чтобы посмотрели.

– Ты, мать моя, врать никогда не умела и не учись. И брошей у тебя не столько, чтобы через полгода про них вспоминать. Куда Никиту отправила, к ростовщику?

– Нет, – вздохнула Наталья Николаевна. – Брату письмо повез на почту.

– А чего ж тайно? Денег просишь и чтобы муж не узнал?

– Попросила у брата увеличить мне содержание, чтоб не меньше сестер присылал.

– Правильно, и от матери тоже помощи требовать надо. Только требовать, Наташа, а не просить. Они ведь тебе должны не меньше, чем братцу Ивану, чего ж просишь?

– Но у Дмитрия тоже деньги не лишние…

– Э-эх! – с досадой крякнула тетка. – Никогда тебе, Наташа, богатства не видать!

А та вдруг расплакалась:

– Какое тут богатство, концы с концами свести бы.

– Что, не пошел журнал, что ли?

– Не пошел… И первый еще не распродали, а уж второй напечатан. Подписчиков едва 700 человек набралось, а отпечатано 2500 экземпляров. Хотя бы типографские расходы покрыть, а долгов сколько. Сезон начинается, сестер вывозить надо, ни на что денег нет. И квартиру пора снимать…

Екатерина Ивановна очень любила Наташу, хорошо относилась и к Пушкину, она, сколько могла, помогала, шила платья, давала свои украшения, делала подарки детям. Но теперь сестер стало трое, и вместо одного наряда для Наташи требовались целых три, а значит, либо расходы втрое увеличивать, либо подарки делать реже. Что и происходило. Тетка старалась, но и содержать племянниц полностью ей не по силам.

Пушкин вернулся из Петербурга, блестя глазами, чем-то очень довольный.

– Что, Саша, журнал забрали?

Улыбка мгновенно сползла с лица. Наташа поняла, что все плохо, но ведь что-то же обрадовало мужа, она принялась теребить его:

– Скажи, что хорошего в Петербурге?

– Я квартиру нашел. Завтра хотел тебя свезти, показать.

– А что же ты хмуришься?

– Журнал не берут.

– Это пока, лето, все на дачах, вот вернутся и сразу раскупят!

– Ты полагаешь?

– Конечно. Не всем же по подписке брать? Кто-то не успел подписаться, кто-то забыл с дачными хлопотами…

Как бы Пушкину хотелось верить жене!

– Таша, расскажи про дом, где он, что он? – Сестры засыпали Наталью Николаевну вопросами, словно не они, а она старшая. Временами Наталья Николаевна так и чувствовала себя – старшей, едва ли не теткой своих сестер. Они жили у нее в доме. Под ее опекой, ее заботой, ее ответственностью.

– Это дом Софьи Григорьевны Волконской на Мойке с видом на особняки Первой Адмиралтейской. И Дворцовая площадь тоже отчасти видна.

– Ах, прекрасно, мы почти у Зимнего! А что сама квартира?

– Она куда меньше нашей прежней, всего одиннадцать комнат, зато весь нижний этаж и службы хорошие. Однако надеюсь, всем места хватит, и нам, и слугам, и лошадей поставить найдется, шесть стойл наши, и много что…

Александра Николаевна осторожно поинтересовалась:

– Таша, а что стоит?

– 4300 рублей в год с уплатой за три месяца вперед.

– Это много…

– Много, да только Пушкину к архиву и его Коллегии близко. И нам хорошо, Нева рядом, станем на набережную не только ездить, но и ходить гулять!

Наташа не смогла за показной веселостью скрыть от сестер озабоченность. Конечно, место отменное, но и денег требовало таких, которых у Пушкиных не было.

Снова деньги… При одной мысли о них настроение портилось. Им нельзя было жить так широко, но и не жить тоже нельзя. Пушкины переехали в квартиру на Мойке, которая была им не по карману, потому что те, кто ежедневно вращается при дворе и ездит на балы в Зимний, Аничков, на Дворцовую или Английскую набережную – в избранные особняки, – не могут ходить пешком и жить в Коломне. К парадному подъезду императорского Аничкова дворца за первой красавицей Петербурга не может подъехать простая колымага. И одеваться у портнихи с окраины она тоже не может, положение обязывает делать это в модной лавке. И туфельки у нее тоже должны быть не откуда попало.

У Пушкина так же: нельзя носить жилет из простой лавки, его должен сшить отменный портной, который шьет графу Строганову, и цилиндр должен быть свежий и лучший, и перчатки тоже… и так все остальное. А это деньги, деньги, деньги!.. Они могут экономить на повседневной еде или каких-то мелочах, которых никто не видит, но носить подолгу одну шляпку нельзя. Как нельзя снимать дачу попроще, нельзя не иметь выезда с хорошими лошадьми, приличную педикюршу или модистку…

Они невольники этой красивой жизни, все невольники: Пушкин, она, сестры, даже скоро будут дети, потому что няни могут быть дешевыми, а вот гувернеры будут дорогими. И если сама жизнь ей, конечно, нравилась, кому же не понравится блистать, то вот эта неволя уже страшно тяготила. Пушкина тоже, Наталья Николаевна это хорошо видела, но разорвать этот порочный круг он не мог.

Пушкины переехали в дом на Мойке, в последнюю квартиру поэта в Петербурге…

В окна их квартиры виден Александрийский столп. Хорошо это или плохо? Хорошо, потому что центр, плохо, потому что дорого. Но еще и потому, что возникает ощущение, что ангел со столба видит все, что творится вокруг. Об этом сказала горничная Лиза старому Никите – слуге Пушкина. Тот усмехнулся:

– А ты не гляди на него, и он на тебя не будет…

 
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа…
 
 
Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит…
 

Пушкин читал, а у нее холодела душа. Словно прощается, словно предчувствует что-то.

– К чему такие стихи?

Снова взвился, фыркнул:

– А какие я писать должен? Сказки, которые тебе так нравятся? Или стишки в альбомы?

За столько лет она уже научилась не обижаться. Спокойно возразила:

– Я не о стишках говорю, а о мрачности стиха. Ты словно какой-то итог подводишь. Почему?

Он опомнился, вздохнул:

– Не идут стихи, совсем не идут. Может, правы завистники – исписался?

– Ты вот сейчас сам хорошо себе ответил: завистники. Ты же со стихов на прозу перешел, вот и пиши.

– Пиши… а проза вон она, на чердаке стопками валяется, никому не нужная!

– Пока еще не привыкли. Пушкина как поэта знали, прочитают и это оценят. А статьи критические – они не всегда справедливы, часто пишутся именно завистниками и теми, кому нужно, чтобы тебя не читали…

– Какая ты у меня, женка, разумная стала!

– Я и была, только ты не замечал.

Пушкин прикусил язык, и правда, его Мадонна повзрослела, а он и не заметил. Наивная, почти глупенькая девочка давно превратилась в мудрую, спокойную женщину, а он все к ней относился, как к Наташе Гончаровой с Никитской улицы… Вспомнил свои письма, стало даже стыдно, писал как подростку, а ведь она немало помогала ему в редакторской деятельности.

Когда же стала такой, как он не заметил? Потому что всегда чувствовал себя выше, значительнее, умнее… Как же… он первый поэт России, а она хотя и первая красавица, да глупышка молоденькая. Наташа повзрослела и поумнела, а он? Остался ли он первым?

От этого вопроса стало страшно. «Памятник» родился не зря, а как ответ на бесконечные критические статьи. Отчасти Наташа права, статьи заказные того же Булгарина, но ведь и сами произведения не берут. «История Пугачевского бунта», на которую царь сначала денег дал, а потом и вовсе за счет казны велел выпустить, так и пылится на чердаке, не берут.

Почему не берут?

Сомнения тяжелые… В салонах уже перестали ждать от него изящных стихов в альбомы, считают, что не позволяет писать жена. И в том, что исписался, тоже ее винят, мол, мешает, заработков требует, а как гению писать ради заработка? Вот и погас Пушкин.

Может, так и есть? Пока семьи не имел, писалось легко и просто, как дышалось, хотя иногда и дышалось труднее. В Болдино перед женитьбой уехал и вон сколько написал, а сейчас? И в Михайловском ни строчки, все вымучено, все на продажу…

Раньше писал и относил Смирдину – пусть сам с книготорговцами договаривается. А теперь? Погряз в издательских делах, общался больше с книготорговцами, чем с поэтами. Когда работать, если он то на балу, то на приеме, то в архивах, то с торговцами ругается? Раньше строчки сами собой ложились, а теперь вымучиваются. И дело не в том, что проза труднее поэзии, именно для него труднее, что для «Пугачева», материалы в архивах искать надо, а в том, что читатель у него теперь другой и что нужно этому другому читателю, Пушкин просто не мог понять.

Рано начал издавать свой «Современник»? Возможно, но думал, на имя пойдут, а там привыкнут к совсем новой литературе. На имя пошли, а вот не оценили…

И оказался он меж двух берегов, вроде близко, а не пристанешь. От поэзии ушел, к прозе пока окончательно не прибился. Может, жена и права, придет время, оценят. Но когда оно придет и чем до того времени жить? Долги отдачи требуют, а где денег взять?

Снова деньги, снова мысли о деньгах… Они забивают всякое творчество. Неужели удел поэтов быть нищими? Но тогда им и жениться нельзя, потому что нищие не могут иметь семей. Но представить себя без своей Мадонны и Машки, Сашки, Гришки, Наташки он не мог. И дело не в красоте лица жены, к нему он привык, дело в том, что это дом, очаг, куда хочется возвращаться из поездок, куда хочется прийти вечером…

Он с удовольствием снял квартиру на Мойке, не думая о том, чем будет платить за нее через три месяца. Но если бы только за квартиру…

Видя, что муж вдруг глубоко задумался, Наталья Николаевна тихонько выскользнула из кабинета, Пушкину нельзя мешать… Может, в его гениальной голове рождается очередной шедевр? С мелкими заботами она справится сама, чтобы Пушкин мог писать, его нужно от мелких хлопот освободить. Она и старалась это делать. Может, потому муж считает, что при внешности Мадонны жена у него совсем приземленная? Пусть считает, не всем же быть Пушкиными…

От этой мысли стало смешно – а она кто? Нет, она тоже Пушкина, только мелким-мелким шрифтом рядом с ним – Гением. Еще Наташа Гончарова понимала, что ее муж Гений, а прожив с ним рядом шесть лет, теперь знает это наверняка, даже если бы он не был столь известен.

Ему нравилось вывозить жену в свет, нравились ее успехи. Сначала Наташа смущалась, потом привыкла, успехи стали нравиться и самой. Блеск бальной залы, веселая музыка, движение, улыбающиеся лица, восторг из-за ее красоты… Но раньше Пушкин просто стоял и с удовольствием наблюдал, а сейчас грызет ногти в стороне с мрачным видом.

Она понимала почему, его заботят не стихотворные рифмы, даже не ее успехи в свете, Пушкина заботят деньги, которых вечно не хватает. А жить хочется на широкую ногу, как всем. Но ведь «как всем» не получается, и отказаться от этого невозможно. Выезжая в свет в Петербурге, невозможно жить иначе, чем они живут, это не Полотняный Завод, здесь нужен блеск и ежедневные большие расходы, здесь экономией не спасешься.

Наталья Николаевна еще долго размышляла над тем, как жить и как выпутаться из того замкнутого круга, в который они попали. Чтобы хорошо писалось, Пушкину нужно спокойствие, а значит, деньги. Но чтобы были деньги, приходится беспокоиться, суетиться, заниматься издательскими делами. Она, чем может, помогает, но это такая малая помощь…

Она не подозревала, что давным-давно стала объектом совсем других хлопот и совсем скоро ее жизнь повернет так, что размышления о нерукотворном памятнике станут как нельзя более реальными…

ИДАЛИЯ ПОЛЕТИКА

Пушкин женился и привез в Петербург свою Мадонну. Это не то чтоб удивило, но позабавило петербургскую красавицу Идалию Полетику.

Нет, Идалия не завидовала своей троюродной сестре Наташе, чему завидовать, ее Пушкина могли ценить только те, кто ценил поэзию или обожал несколько нагловатые ухаживания рифмоплета. Ах, Пушкин! – это не для Идалии, Полетика способности сочинять стишки в альбомы предпочитала мужскую красоту и умение ухаживать элегантно, романтически. А женившись, Пушкин и вовсе стал несносен – правилен до скучности, озабочен только семьей и домом. И его Наташа тоже.

Полетика даже сокрушенно вздыхала, глядя, как блестит влюбленными глазами на свою Мадонну первый поэт, а та в ответ смущенно опускает свои косые глазки. Красива? Да, конечно, черты лица на удивление правильны, сложена отменно, рост хорош, не про Пушкина, тот ниже собственной супруги. Много есть за что похвалить, с первого взгляда видно, что неизбалованная, хорошая девочка. Но таким ли блистать в свете? Провинциальной девочке, да еще и скромнице в петербургском свете не место.

Иметь фигуру и лицо мало, чтобы быть петербургской красавицей, родит одного… второго… фигура расползется, куда и вся красота денется? Нет, настоящая красота – она не такая, недаром наряду с женщинами, обладающими поистине великолепной внешностью, красавицами считаются и те, кого природа томными глазками и очаровательным овалом лица обделила, потому что, помимо правильных черт лица, есть еще обаяние, блестящий ум, умение поддержать разговор, кокетничать, в конце концов.

У самой Полетики этого было предостаточно, несколько тяжеловатые черты лица легко уравновешивались прической, а остальное делали грация, умение вести беседу, легкий, изящный ум… Не обременена познаниями? К чему они красавице? Душа? А это еще что такое?

И судьба у Идалии удивительна. Она незаконнорожденная дочь графа Григория Александровича Строганова и француженки графини Жюли Д’Эга. Страстно влюбившись, дипломат Строганов не стал долго размышлять и увез Жюли из Франции в Россию, словно забыв, что у него есть жена, а у нее муж. Жена камергера королевы Марии I тоже задумывалась мало, родила дочь и была счастлива.

Положение Жюли пусть и сомнительно, но прочно, она жила с графом невенчанной до самой смерти его законной супруги, семейство Строгановых любовницу терпело, но развода не допустило бы никогда. А вот положение ее дочери Идалии Обертей оказалось двусмысленным, она жила в доме собственных родителей… на положении воспитанницы! Иначе нельзя.

Идалия получила в наследство от родителей своеобразную смесь и во внешности, и в характере. Большие голубые глаза, чистый широкий лоб, красивой формы губы, нежный овал лица… Позже, к старости это лицо станет тяжеловатым, а тогда его массивность удавалось скрывать прической, всегда великолепно уложенной – волосок к волоску, словно и не спала красавица никогда, и детей не рожала, и не бывала по утрам растрепой. Есть женщины, которые умеют выглядеть прекрасно в любом возрасте и любом состоянии. Идалия Полетика из таких.

А еще она была умна, умна тем самым светским умом, что позволяет блистать без особых знаний и умственного труда, тем умом, что более других нужен на балах и раутах, нужен в свете. И осторожна. Красавица прекрасно понимала, что сам граф Строганов не простит дочери то, на что совратил ее мать, один скандал, один проступок – и она может лишиться всякой поддержки знаменитого семейства. Жестоко? Но это свет, он жил по своим правилам, и Идалия старалась их не нарушать, напротив, успешно подстраивалась.

Поддержка семейства означала возможность ездить в Аничков дворец на придворные балы, бывать приглашенной в Белую гостиную императрицы в ее узкий круг – всего-то в сотню лиц. Ее болью и бедой было то, что в списке приглашенных внебрачная дочь всесильного Строганова оказывалась ближе к сотому номеру, но лишиться даже этого было бы катастрофой.

Горячая кровь бабки-португалки маркизы Д’Альмейда, конечно, сказалась, Идалия умела любить, но и скрывать свою любовь тоже умела.

Она вышла замуж за кавалергарда Александра Михайловича Полетику и ко времени приезда троюродной сестры в Петербург в качестве супруги поэта уже имела дочь Юлию. Та самая холера, что держала Пушкина в Болдине, разорила имение Полетики совершенно, семья не нищенствовала, но жила весьма скромно, что не мешало прекрасной Идалии блистать в свете. Как она умудрялась сводить концы с концами, не ведал никто…

Муж свою неистовую супругу обожал, вел себя примерно, не мешая ей увлекаться другими, впрочем, Идалия действительно была осторожна – никаких скандалов. Александр Михайлович быстро стал полковником Кавалергардского полка Ее Величества, и материальные дела семьи несколько поправились.

Прекрасной Идалии приписывали увлеченность Пушкиным, она мысленно фыркала: фи, глупости! Низкорослый некрасивый Пушкин по сравнению с кавалергардами ее мужа?.. Нет, стишки в альбом не стоили того, чтобы променять рослых красавцев на этого рифмоплета, только и умеющего оглядывать дам оценивающим взглядом да портить им репутацию. Конечно, ходили слухи, что он в любви неистов, но, во-первых, неистовых хватало и без поэта, а во-вторых, Пушкин был женат и счастлив.

Когда Пушкин привез свою Натали, Идалия даже пожалела бедную девочку. Ни для кого не секрет взрывной характер ее мужа, а также его материальное положение и бесконечные увлечения женщинами. Полетика вовсе не верила во внезапное перерождение поэта, о котором столько твердили, справедливо полагая, что пройдет немного времени, и все вернется на круги своя – Пушкину надоест игра в примерного семьянина, он снова станет волочиться за каждой прелестницей, а бедной Наташе только и останется рожать детей да лить слезы.

Был еще один повод для жалости: не хуже Екатерины Ивановны Загряжской Идалия понимала, что ждет Наталью в свете. Молодая Пушкина не Карамзина или Оленина, выросшие в гостиных и бальных залах, она московская, то есть провинциальная барышня, да еще и из скромниц. К ней будет не просто особое внимание, оно будет предвзятым и часто несправедливым. Нельзя найти изъян во внешности? Найдут в другом. Промолчит – скажут: неумна, произнесет не то – и вовсе назовут глупой. Скромность обзовут холодностью, веселость развязностью, кокетство – распущенностью…

Первое время Идалия даже жалела Наташу и пыталась ей по-своему помочь. Пушкин оказался куда большей умницей по отношению к жене, чем от него ожидали, он долго не вывозил ее в свет, практически пряча от всех. Показал сначала друзьям, потом увез в Царское Село, и не будь той самой холеры, не окажись в Царском императорская семья со всем двором, Натали Пушкина, пожалуй, в первый сезон могла и не выезжать…

Но пришлось возвращаться в Петербург, а там из родственниц тетушки-фрейлины Екатерина Ивановна Загряжская и Софья Ивановна Местр и троюродная сестрица Идалия Полетика, родственница Гончаровым по линии Строгановых. К кому, как не к Идалии, приткнуться неопытной Наташе? Пушкин не был в восторге, зная репутацию злого язычка Полетики, но Идалия вела себя по отношению к молодой супруге поэта прекрасно, она принялась опекать Пушкину.

Показать лучшие магазины? Посоветовать, какую ткань предпочесть на новое платье, чтобы следовать моде нового сезона? Посоветовать в выборе прически или лент для оборок? Кто же может сделать это лучше Идалии Полетики, светской львицы, очаровательной женщины, к тому же обладающей прекрасным вкусом?

Насмешничала ли она над Натали? Не больше, чем над всеми остальными! У Идалии язычок такой злой, троюродная сестрица просто не могла быть серьезным предметом зависти, ее некрасивый Пушкин с красивым Петром Ланским, с которым у Идалии увлечение, не сравнится.

А вот что-то общее у Полетики и Пушкиной есть. Не в характере, в этом они противоположность, не в положении в свете – они позади, в списке приглашенных гостей последними, попали туда не по праву рождения или крови, а по монаршей милости. Позади многих светских красавиц, просто потому, что одна всего лишь незаконная дочь, а вторая – жена поэта, потому что у обеих нет возможности не только устраивать собственные балы и приемы, как Долли Фикельмон, Карамзины, те же Оленины… но и иметь приличный выезд, дорогие бриллианты, жить на широкую ногу. Обе экономили на всем, обе обрастали детьми, но Идалия умудрялась делать это как-то легко, порхая словно бабочка, а Наталья трудно и во всем полагаясь на помощь мужа.

Первые годы Идалия честно пыталась обучить кузину премудростям поведения в большом свете и вообще жизни в своем понимании. В чем-то удалось, Натали почувствовала вкус к балам и светским успехам, стала меньше дичиться, научилась принимать ухаживания, кокетничать сама…

Но эти ее болезни из-за беременности и родов! Сама Идалия порхала даже незадолго до рождения детей, а было их трое, и ничуть не страдала, родив. Зато Пушкина маялась от водянки, едва ковыляя на опухших, отекших ногах, а потом долго страдала от нарывов на груди. По полгода с каждым ребенком до рождения и после одолевали болезни. А еще выкидыш, который едва не произошел прямо на балу…

Пушкин Идалии за наставничество был благодарен, но только сначала, пока не понял, что супруга обучилась слишком хорошо. Нет, Натали ему верна и будет таковой до гроба, но дичиться перестала. И тогда счастливый супруг осознал, что такое – иметь хорошенькую жену, склонную блистать в свете.

А потом случилась та безобразная сцена в карете…

Пушкин напропалую волочился за светскими красавицами, временами просто забывая, что женат. В первый год, женившись и оберегая собственную супругу, он и сам был тих и смирен, но после, когда она уж носила второго ребенка, постепенно стал поглядывать на других. После женитьбы Пушкин сознался Натали, что она у него сто тринадцатая, но знала ли жена, что список давно уж продолжен? Верно, знала, если вдруг уехала тогда с бала, где Пушкин вовсю ухлестывал за Амалией Крюденер. Это (и ухаживание поэта, и поспешный отъезд Поэтши) заметили все, Пушкин метнулся следом, дома между ними, видно, что-то произошло, какая-то ссора. Натали ничего подруге не сказала, но вести себя стала несколько иначе, словно порог какой-то переступила. Это мало кто понял, но Идалия, почти всякий день бывавшая у Пушкиных, поняла. И поспешила воспользоваться. Ей было обидно за красавицу Наталью, к чему и жениться на молодой очаровательной девушке, чтобы без конца ее делать беременной, заставляя сидеть дома и нянчить детей, а самому в то время бегать по гостиным и как холостому волочиться за красотками?

Идалии захотелось, чтобы Наталья Пушкина дала мужу отпор, очень захотелось. Но не семейную сцену с глупыми выговорами, а ответила тем же. Откуда ей было знать, что Наталья этим мужу и пригрозила?

Беседа в карете началась непонятно с чего и шла тоже обо всем. Как разговор свернул на женскую и мужскую неверность, они даже не заметили. Наталья сидела, по своему обыкновению молча, только блестя глазами. Было видно, что она все принимает близко к сердцу, хотя Полетика сомневалась, что даже мысленно изменяет своему «арапу».

И вдруг эти слова Пушкина, мол, его женка не такая, как вы все, она не позволит хватать себя за коленки или каких вольностей кавалергардам за спиной у мужа. При этом он ухватил за коленку саму Идалию. Вспыхнули обе женщины, это было оскорбление в духе Пушкина, он частенько позволял себе, правда не прилюдно, вольности с теми, кого хорошо знал, но сей раз уж больно откровенно.

И не в коленке дело, в свете хорошо знали о любви Полетики к кавалергардам и о многочисленных романах, но она умела, во-первых, все держать в пределах приличий, а во-вторых, просто в тайне. Болтать можно сколько угодно, слухи, в общем-то, были невинными, но доказательств ни у кого не имелось. Как и о ее тогдашнем романе с Петром Ланским.

Первой вмешалась Наталья, она просто заставила мужа извиниться перед кузиной за оскорбительное поведение. Пушкин сделал это по примеру двоюродной тетки жены Натальи Кирилловны Загряжской, которая некогда объявила ненавистной статс-даме, что здоровается с ней, но только по приказу государя. Пушкин извинился, но сделал еще хуже, он насмешливо пробормотал, что по приказу своей Мадонны принужден просить прощенья за нескромные слова и вольности, хотя не понимает, в чем провинился, выразив уверенность, что его женка вольностей с собой не позволит.

На счастье всех, Пушкиным было пора выходить, их уже привезли, а Идалия проследовала дальше к казармам Кавалергардского полка, в которых Полетики имели квартиру. Что там говорила мадам Пушкина мужу и говорила ли, что он отвечал, Идалия уже не знала, она сумела сдержаться и не выдать своих мыслей и чувств при прощании, сухо приняв извинения поэта, но, когда отъехали, даже губу прикусила, чтобы не расплакаться от обиды. Такого с ней никогда не бывало.

Она знала одно: Пушкина отныне ненавидит, но будет скрывать эту ненависть всеми силами, потому что не бывать в их доме сложно, она слишком срослась с ролью наставницы Поэтши. Хотела того Полетика или нет, у нее была потребность в женщине, менее искушенной в светской жизни и в жизни вообще, которую нужно наставлять и направлять. Внешне все осталось по-прежнему, Пушкин передавал приветы Идалии, при встречах целовал ручку, гадостей больше не говорил…. Но он не знал, сколь злопамятно сердце оскорбленной женщины, огонек ненависти в нем загорелся и остался тлеть, чтобы в свое время перерасти в пожар, способный разрушить не одну жизнь.

Прошло время, обида на Пушкина несколько поостыла, но совсем не исчезла.

Но теперь семейство Пушкиных интересовало Полетику не ради перевоспитания Натали или даже мести ее мужу, хотя и это было, у Идалии роман с молодым красавцем кавалергардом (у нее иных и не бывало!) Жоржем Дантесом. Роман бурный, такой, что может дорого обойтись в смысле репутации. И такому роману нужно прикрытие.

Дантес нравился всем. Нет, вот, пожалуй, именно Пушкину и не нравился.

Красавец француз прибыл в Петербург.

– Жорж, я просила вас поухаживать за госпожой Пушкиной, а не влюбляться в нее!

– Ах, мадам, при чем здесь любовь! Все видели, что я волочусь за Натали, что же мне теперь, отступать? Я просто обязан заполучить ее себе.

– Вы лжете, но мне так хочется вам верить. А чтобы вам не так уж хотелось заполучить мадам в свои объятья, спешу открыть одну ма-аленькую семейную тайну Пушкиных.

– Я весь внимание. Интересно выслушать тайну женщины, которая не дается тебе в руки.

– Она фригидна.

– Вы шутите. Четвертый ребенок и фригидность… К тому же Пушкин столь горяч…

– Вот в том все и дело, вы же знаете, что при всей любви господина Пушкина к своей супруге он то и дело волочится за другими.

– Но это не повод, чтобы подозревать саму Пушкину во фригидности.

– Я знаю это наверняка от ее сестры Екатерины…

Заметив, как вздрогнул Дантес при имени Екатерины Гончаровой, Идалия даже забеспокоилась:

– Что, Жорж, уж не влюбились ли вы еще и в эту?!

– Господь с вами! Неужели я похож на того, кто способен влюбиться в это косоглазое чудовище?

– Однако ее косоглазие заметили.

– Трудно, знаете ли, не заметить, если тебе строят столь косые глазки. Никогда не поймешь: тебе или ближайшему верстовому столбу.

– А вы сердиты на Катрин Гончарову… Отчего?

Женское сердце не обманешь, Полетика нутром почувствовала, что здесь что-то есть. Она не допускала мысли, что Дантес мог влюбиться в некрасивую сестру прекрасной Натали, но какую-то странность уловила. Однако объяснение Жоржа, что Катрин Гончарова надоела ему своей влюбленностью, Идалию успокоило. Пока успокоило.