Текст книги "Дом Счастья. Дети Роксоланы и Сулеймана Великолепного"
Автор книги: Наталья Павлищева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Мехмед
Роксолана проснулась в холодном поту. Приснилось, что звал Мехмед. Самого сына не видела, но его голос, причем детский, слышала отчетливо:
– Мама!
Во сне Роксолана не пошла на голос, только откликнулась:
– Нет, сынок, нет!
До утра вспоминала, каким был Мехмед в детстве.
У шехзаде странное детство, было ли оно вообще? Сначала Сулейман много возился со старшими детьми – Мехмедом и Михримах, играл с ними, даже катая на загривке, интересовался учебой, потом закрутили дела и походы, стал общаться более степенно.
Султану некогда заниматься обычными делами, как простому чиновнику, например.
Из сорока шести лет правления ходил в походы тридцать раз. Не всегда удачно, но славу великого полководца себе снискал. Ему действительно удавались те походы, которые не получились у предков. Европа трепетала от имени Сулеймана Великолепного, король Фридрих Габсбург присылал униженные просьбы принять в свою семью и называть сыном. Флот Османской империи хозяйничал в Средиземном море по воле султана Сулеймана.
Он не просто расширил границы империи, а расширил их осмысленно, захватив все важные для империи и торговли, на которой та стояла, территории. Османская империя держала своей властной рукой торговлю между Востоком и Западом.
Постоянные походы требовали его отсутствия в Стамбуле.
Но плох тот правитель, чьи дела дома приходят в упадок, если он отсутствует. Султан Сулейман был прекрасным правителем, в империи царил нужный порядок, когда Повелитель уходил в поход, жизнь не замирала и не менялась.
Турки усвоили поговорку: «Что было, то и будет». Сулейман считал, что это самая надежная опора существования империи – незыблемость законов и налогов. Если человек ведает, что будет завтра, он может спокойно засевать свое поле, если точно знает, какой налог заплатит со своей земли, будет заботиться об урожае.
Приветствовалась любая полезная деятельность, будь то выращивание хлеба, выделывание шкур, торговля или переписка книг. Тот, кто занят делом, должен иметь деньги, чтобы жить, чем лучше работает, тем лучше должен жить.
Это касалось и чиновников, и пашей, и визирей тоже.
Не брали взятки? Конечно, брали, но преимущественно с иностранцев, с неверных (их не грех и обмануть). Султан даже поощрял такие взятки, тем более, что после смерти (или казни) чиновника его имущество переходило в казну. Богатый чиновник обогащал и султана.
При Сулеймане в Стамбуле и вообще в империи появилось много иностранцев, тех же евреев, изгнанных из Испании. Еще при его прадеде Мехмеде началось переселение, но Сулейман особенно приветствовал оборотистых, хватких евреев, не препятствовал их приверженности своей вере.
Вообще никакому вероисповеданию не препятствовал. В Османской империи каждый мог молиться своему богу. Все было просто – иноверцы платили больший налог, а еще, чтобы сделать какую-то карьеру, чиновник должен быть мусульманином. Все чиновники от простых писарей на местах до Великого визиря должны совершать намазы. Никто никого не заставлял принимать «нужную» веру, сами стремились.
Со всеми этими заботами – военными и государственными – у Сулеймана просто не оставалось достаточно времени для семьи.
Повзрослевший Мустафа уже отбыл в Караман, Мехмед, Селим и Баязид учились, с ними с самого начала рядом была отцовская любимица Михримах.
Мехмеда, как и Мустафу, всегда готовили к возможности правления империей. Только готовили их по-разному. Мустафу воспитывали янычары, настраивая на военные походы, за образованием Мехмеда следил сам султан, требуя больше внимания уделять делам внутри империи.
– Для руководства походами есть сераскер, а Повелитель должен знать, чем живет его государство.
Мехмед учился старательно, особенно это было заметно в сравнении с лентяем Селимом и беспокойным Баязидом. Селиму часто знания давались легко, безо всяких усилий, а то, что легко получено, легко и теряется. У Мехмеда все было прочно, то, что шехзаде запоминал, он запоминал навсегда.
Сулейман радовался успехам сына, но с каждым годом, с каждым днем все острей вставал вопрос: кто из двух достойнейших – Мустафа или Мехмед – будет править?
Султан перевел Мустафу в Манису после смерти валиде, здесь сложилось сразу все: и последняя просьба матери, и просьба Хуррем, и сознание, что недодал старшему сыну внимания.
Но Сулейман был еще полон сил, потому бояться нечего, еще успеет решить, кому править, а кому…
Годы не просто шли, они летели, причем чем дальше, тем скорей.
У человека вообще так, первые дни считаются по часам, потом недели измеряются днями, потом возраст меряется месяцами, годами и не успеет оглянуться, как годы переходят в десятилетия.
Сулейман находился в том возрасте, когда годы побежали, торопясь превратиться в десятилетия. Он вдруг понял, что сыновья выросли, когда оказалось, что у Мехмеда ломается голос. Они с Роксоланой смеялись над рослым сыном, который то басил, точно медведь, то пищал по-петушиному.
А потом вдруг обнаружилось, что Мустафа не просто учится в Манисе правлению, он советуется с санджакбеями, как править именно ему, что изменить в системе отца, что они будут приветствовать. Писал так, словно он будет султаном уже завтра.
Мустафе было столько лет, сколько самому Сулейману, когда он стал султаном, но ведь Сулейман не заявлял своих прав на власть отцу, не намекал всем вокруг, что пора бы и освободить трон, он просто жил в Манисе. Султан Селим умер, освободив трон наследнику, а не был смещен или убит.
Сулейман впервые почувствовал угрозу своей власти со стороны старшего сына и испугался. Нет, он не боялся Мустафу вообще, вполне мог просто приказать уничтожить зарвавшегося шехзаде, испугался того, что такое столкновение вообще возможно, что ему скоро придется противостоять сыну, а то и не одному.
Его отец султан Селим, придя к власти (устранив для этого собственного отца), казнил и двух заявивших свои права сыновей. Сулейман остался жив только потому, что ничего не заявлял. Он предпочел выжидать и учиться, а потому дождался своего срока.
А теперь вот сыновья…
Неужели обязательны столкновения между ними и между отцом и ними?
Сулейман не стал приказывать казнить Мустафу, казнить, в общем, было не за что – шехзаде учился, как мог, он осторожничал и пока нигде не писал, что вот-вот станет султаном, а в том, что станет когда-нибудь, не сомневался никто.
К тому же вопросы оказались очень толковыми, султан даже порадовался за сына.
Но радость не отменяла необходимости как-то отреагировать на наглость. Пусть это не заговор, не открытое противостояние, но наглец должен почувствовать, что султан сильней. Если этого не сделать, завтра Мустафа начнет писать совсем другие письма…
И Сулейман принял, как ему казалось, соломоново решение, он отправил старшего шехзаде в Амасью, посадив в Манисе Мехмеда.
Амасья не задворки империи, это большой город, в котором много умников, поэтов, философов, есть с кем общаться. Но это все равно ссылка. Мустафа и Махидевран должны это понять. Если не поймут, тогда придется расправляться жестче.
Казалось, поняли, о содержании писем, да и о самих письмах никто не узнал, шехзаде Мустафа правил в Амасье справедливо и толково, посланий больше не отправлял. Конечно, он прекрасно понимал, что отец устроил за ним жесткую слежку, но и сам утихомирился, не выражая никакого недовольства.
Словно чего-то ждал.
Это неприятное понимание – сын чего-то ждет, отравляло Сулейману жизнь. Чего ждет Мустафа, его смерти?
Мехмед тоже быстро освоился в Манисе. Вопреки обычаю Роксолана не поехала с сыном, как должна бы, чтобы организовать ему жизнь там. И гарем у Мехмеда был маленький, скорее для того чтобы просто считалось, что он есть.
Сулейман отправил с сыном очень толкового советчика – тоже Мехмеда Соколлу, тоже босняка, энергичного умницу. Роксолана – трех толковых кальф, чтобы наладили быт в гареме. Все словно временно. Тоже чего-то ждали?
Но шли месяц за месяцем, Мехмед правил Манисой, вопросов не возникало, как и сомнений в том, что шехзаде справляется.
Почему же ей тревожно?
Мехмед здоров, силен, у него хорошее окружение. Он никому не мешает.
А сердце все не давало покоя, и сон не шел из головы.
Едва дождалась утра, как только стало возможно, отправилась по своему ходу к Сулейману и обнаружила, что тот идет навстречу!
Почти кинулась к мужу:
– С Мехмедом что-то случилось. Я чувствую.
Сулейман не поморщился, не покачал укоризненно головой, как тогда, когда считал, что она зря волнуется и мешает ему заниматься делами. Напротив, мрачно кивнул:
– Да, я тоже чувствую. Уже отправил туда двух гонцов и следом лекаря.
Роксолана прижала пальцы к губам, чтобы не заголосить по-бабьи посреди дворца. Если уж беспокоится Сулейман, то дело плохо, султан редко выдает свои чувства. Сулеймана даже валиде укоряла в скрытности, правда, укоряла мягко и осторожно, чтобы не последовать за своими старшими дочерьми, умудрившимися поссориться с всесильным Повелителем и пропасть в безвестности.
…Гонец не успел добраться до Манисы и лекарь тоже. Навстречу им попался другой гонец, везший страшную весть: шехзаде Мехмед умер от оспы!
Оба родителя онемели, не в силах произнести ни звука. Мехмед умер?! Их надежда, их опора, их любимец Мехмед умер, как простой крестьянин?!
Рустем-паша догадался отправить распоряжение погрузить тело шехзаде в мед и везти не в Бурсу, где хоронили умерших принцев, а в Стамбул. По поводу первой части приказа в Манисе все сделали и сами, не боясь заразиться, тело забальзамировали и погрузили в колоду с медом.
Роксолана не желала никого видеть, даже ее любимица Михримах не могла пробиться к матери, на стук следовал ответ:
– Нет!
Роксолана не плакала, она даже не стонала, несчастная женщина оцепенела, оглохла, онемела. Не потому что любила Мехмеда больше других, просто это была ее единственная надежда. Только Мехмед мог противостоять Мустафе, только Мехмед мог, придя к власти, не казнить остальных братьев. Когда-то мать взяла с него такую клятву и постоянно внушала, что закон Фатиха можно отменить, как только станет султаном.
Это была их с сыном тайна.
Ни с кем другим, кроме Михримах, она не могла говорить на эту тему откровенно, Селим жесток в деда, в честь которого назван, Баязид слишком беспокоен и ненадежен, Джихангир и вовсе увечен…
Но Михримах женщина, хотя ее муж Рустем-паша и влиятелен, но не настолько, чтобы удержать будущего султана от страшной резни, да и не имел Рустем влияния на Мустафу. Только Мехмед мог спасти султанскую семью от резни, только он.
Но теперь Мехмеда, ее единственной надежды, не было, и это обрекало остальных на смерть.
Может, прав Селим, твердя, что надо жить, пока жив?
Они решили построить для Мехмеда усыпальницу в Стамбуле, словно он уже был султаном. Нарушение? Но оба родителя так переживали горе потери сына, что никто не посмел протестовать или хотя бы укорить за такое решение. Да и кто мог сказать что-то против Повелителя?
Отложив все остальное строительство, за дело взялся Мимар Синан.
Мечеть Шехзаде получилась такой легкой и ажурной внутри, что глазам с трудом верилось, что все это не соткано из кружева, а выполнено из камня, что простоит века, а не рухнет завтра.
Мимар Синан знал свое дело, он одинаково гениально строил мечети и мосты, больницы и дворцы, небольшие караван-сараи и огромные крытые рынки.
Но никакая красота усыпальницы не могла вернуть родителям умершего сына, никакое величие постройки уменьшить их горе.
Мало того, у Роксоланы сразу закралось сомнение, материнское сердце не поверило во внезапную гибель сильного, здорового сына. Конечно, по Стамбулу поползли гадкие слухи, что шехзаде неумеренно пил и ел, что он был слаб от рождения, потому что рожден проклятой ведьмой, что его и вовсе не стоило выпускать из-под материнского крылышка…
Но Роксолана-то знала, что со всеми детскими болезнями Мехмед справился, он крепче Михримах, родившейся недоношенной, но теперь славившейся крепким здоровьем. Да и просто не верила.
Попробовала разузнать больше. Действительно, в Манисе не было никакой эпидемии, да и не время ей, все эпидемии начинались со Стамбула, распространяясь по империи кругами. Никто рядом с Мехмедом не заболел, даже находившийся рядом Мехмед Соколлу, и слуги тоже.
Умерли двое слуг, но позже самого шехзаде, заразившись от него.
Так почему же болезнь выбрала из всего дворца только их сына?
Вызвала Мехмеда Соколлу, заставила по дням и часам вспомнить, где был шехзаде, чем занимался, с кем встречался. Кажется, нашла – приходил какой-то человек, явно больной. Как допустили к шехзаде?! А он не к принцу шел, просто рядом оказался. В Манисе не столь жесткая охрана, как в Топкапы, пройти можно, хотя вокруг шехзаде много вооруженных людей.
– Вот именно! Если вооружен, то не подпустят, а если болен, то подходи?!
Роксолана уже не сомневалась, что сыну нарочно подсунули больного человека. Только кто?! Этого узнать не удалось.
Султанша требовала от Сулеймана расследования, жесткого, и злоумышленников наказать тоже жестоко.
Но султан отказался.
– Такова воля Аллаха. Когда он отнял у меня двух старших сыновей, я не проводил расследования. Это болезнь, она может погубить любого. Ты рвалась к умиравшему Абдулле, не считая, что это опасно.
Роксолана понимала, что он прав, не будь на то воли Аллаха, болезнь не пристала бы к Мехмеду, но смириться все равно не могла.
Боль не утихала, она лишь из острой, невыносимой, застилающей черным глаза и вызывающей желание кричать в голос, превратилась в тупую, ноющую…
У Сулеймана появилось много седых волос, у Роксоланы тоже, но ее седину хоть закрашивали.
Однажды она обратила внимание на то, как вдруг постарел супруг. Это добавило горя… Они ничем не могли помочь друг другу, оставалось просто поддерживать.
Были забыты государственные дела, не заседал Диван, строительство шло только одно – мечети Шехзаде, у Синана каким-то чудом оказался готов проект, во дворце и без того тихо, придворные изъяснялись на языке жестов – ишарете, а теперь так и вовсе словно в усыпальнице.
Нашлись те, кто осудил, говорили, что из-за смерти шехзаде султан по наущению проклятой ведьмы Хуррем готов погрузить в траур всю империю. Возможно, так и было, но жизнь сама заставила очнуться, причем Роксолану даже раньше султана.
Селим
Султанша позвала к себе сына, теперь уже старшего – Селима.
Шехзаде Селим поморщился: сейчас мать будет ему внушать, что лениться плохо. Он и сам это прекрасно понимал, видел, что старший брат Мехмед и сестра уходят вперед, а он из-за собственной лени отстает. Но к чему ему это учение? К чему учиться, если жизни всего-то до конца жизни отца – султана Сулеймана, а тот уже немолод.
Удивительно, но один и тот же факт на разных людей влияет по-разному, даже если факт касается их собственной жизни.
С ранних лет принцы знали о законе Фатиха: «Каждый, кто посмеет претендовать на власть, кроме правящего султана, должен быть уничтожен, кем бы он ни был». Конечно, сам Мехмед Фатих сказал иначе, но суть запомнили именно таковой. Этот закон и не принимался вовсе, Фатих просто дал совет потомкам. Потомки восприняли совет буквально, принявшись уничтожать все мужское потомство предыдущего султана, потому что оно могло претендовать на ту самую власть. А потом и собственное потомство на всякий случай тоже.
Безжалостно душились братья, дяди, племянники, даже сыновья и внуки, включая тех, кто лежал в колыбелях (проливать кровь членов султанской семьи нельзя, потому даже для младенцев использовали зеленый шелковый шнурок). Выжить должен только один – тот, кто на троне, остальные могли претендовать на власть, а потому, даже если этого не делали, все равно бывали убиты.
Сулейману повезло, за него всех родственников мужского пола вырезал отец – султан Селим Явуз, то есть Грозный. Самому Сулейману осталось лишь уничтожить двоюродного дядю (сына сбежавшего в Европу принца Джема) и его маленького сынишку, даже не подозревавшего о своих гипотетических возможностях занять трон Османов. Эти двое несчастных жили в крепости на Родосе, которую Сулейман взял долгим и тяжелым приступом на второй год своего правления.
Никто не мог понять, зачем ему Родос, но никто и не подозревал, что там два дальних претендента на власть, которые и претендентами-то не были.
Сулейман выполнил закон Фатиха, не объявляя об этом во всеуслышание. Он был настоящим Кануни – Законником.
Сулейману повезло со старшими родственниками, вернее, с их отсутствием, сын принца Джема все же не был мусульманином и турком тоже не был, а потому его уничтожение особых потрясений султанской совести не вызвало.
Но с сыновьями оказалось сложней.
Их было восемь, но двоих оспа забрала еще детьми до рождения сыновей Роксоланы. Сын Роксоланы и Сулеймана Абдулла тоже умер от оспы маленьким. Самый младший Джихангир был болен и претендовать на власть не мог. Оставались четверо шехзаде – Мустафа и трое сыновей Роксоланы Мехмед, Селим и Баязид.
По праву трон после Сулеймана должен принадлежать Мустафе, он старший из сыновей. Родительское сердце больше лежало к Мехмеду. Селиму и Баязиду оставалось лишь ждать своей участи. Кто бы ни стал султаном – Мустафа или Мехмед, ни Селима, ни Баязида оставлять в живых им резона не было.
Это было самой больной точкой Роксоланы, понимавшей, что жизнь, по крайней мере, троих из четверых сыновей будет длиться до тех пор, пока жив их отец. Мустафу готовили к правлению, он старший. Мехмеда тоже готовили, втайне Роксолана все равно надеялась, что ее сын станет султаном.
А на что надеяться Селиму и Баязиду, точно знающим, что жить им не так уж долго?
Они и не надеялись.
Пока Мехмед изучал все, что только можно, тренировал ум и тело, укреплял память и мускулы, познавал науки, читал и учился правлению (возможному в будущем), два брата предпочитали не тратить время на то, что никогда не пригодится. В жизни находилось множество куда более веселых и интересных занятий. А главное, приятных.
К чему корпеть над книгами, если твоя жизнь коротка и может прерваться в любой день? К чему учить языки, запоминать множество разных фактов, цифр, правил?
С малых лет Мехмед тянулся за куда более взрослым Мустафой (между ними шесть лет разницы) и соревновался с умной, беспокойной сестрой Михримах, не желавшей ни в чем отставать от старшего брата.
Они так и росли попарно – Мехмед и Михримах, Селим и Баязид, отдельно только Джихангир, которому за братьями не угнаться.
Но если Селим и Михримах похожи, как две половинки яблока, то Селим и Баязид словно рождены разными матерями. Внешне оба похожи на родителей, только Селим на Роксолану – рыжеватый и зеленоглазый, а Баязид на Сулеймана. Нравом же непонятно в кого. Оба беспокойные, но по-разному. Селим жизнелюбивый лентяй, рано усвоивший, что за короткую жизнь надо получить как можно больше удовольствия. Ему легко давалось бы учение, если бы учился. Но усидчивостью шехзаде не отличался никогда.
Ради того, чтобы не позволить Мустафе, вернее, его матери Махидевран, уж слишком явно возвыситься над ней самой, Роксолана делала все, чтобы хоть как-то уравнять сыновей. Понимала, что это просто невозможно из-за положения и возраста, но попыток не оставляла. Относительно Мехмеда это удалось, мальчик оказался схватчивым и упорным в учебе, причем неважно, чему учился. За ним тянулась и сестра.
А вот подтянуть Селима и Баязида не удавалось категорически.
Обучать их начали рано, возможно, слишком рано для правильного восприятия знаний, это тоже сказалось.
Сыновья росли, и у матери появилась новая забота – им следовало подобрать достойный гарем, это для Сулеймана она не желала гарема. А для сыновей намерена собрать, пусть не такой большой, но стоящий.
Роксолана сама требовала от Сулеймана, чтобы закрыли невольничьи рынки, вернее, не требовала, а постоянно говорила об этом, о том, как же унизительно видеть торговлю людьми, такого давным-давно нет в Европе!
Слова о Европе были для Сулеймана очень весомыми, потому что он равнялся на Европу пусть не во всем, но во многом. Закрыли только рынки в Стамбуле. Но от этого торговля живым товаром не прекратилась, пираты самых разных мастей по-прежнему привозили дорогой товар и продавали закрыто.
Роксолане невольно пришлось воспользоваться услугами таких торговцев.
Сулейман смеялся:
– Чего ты добилась? Переплачиваешь торговцам только чтобы посмотреть на рабыню, вместо того, чтобы увидеть ее бесплатно.
Но султанше проще – купцы и чиновники снова дарили, хотя и редко, красивых девушек уже для гаремов шехзаде.
Одну такую привезли корсары Барбароссы.
Роксолана слушала Марию, рассказывавшую о юной красавице-итальянке, привезенной Бар бароссой. У хитрого адмирала хватило ума предложить красавицу не султану, а султанше.
– Почему ты так печешься о ней?
– Она из рода Баффо, в котором очень красивые и умные женщины. И девочка очень красива. Пригодится.
– Для Повелителя?
– Нет, госпожа, у вас сыновья…
– Хорошо, приведи, я посмотрю.
Девочка была выше самой Роксоланы ростом, тонкая и стройная, как стебелек, но что-то в очертаниях ее не до конца оформившейся фигуры подсказывало, что станет этот стебелек мощным красивым деревом. Такие тоненькие потом отличаются статями.
Роксолана сделала жест, чтобы сбросили накидку. Девушка осталась только в шальварах и верхней части, одежда непривычная, видно мерзла, куталась в прозрачную ткань. Лицо закрыто яшмаком, в прорези большие темные глаза, чуть влажные, но не от слез, с чистыми, без прожилок, чуть голубоватыми белками. Отсутствие прожилок и белый цвет говорили о хорошей работе внутренних органов.
Девушка здорова, это видно сразу, но султанша снова жестом приказала раздеть донага. Юная красавица воспротивилась рукам служанок, попыталась защитить остатки ткани на своем теле.
Роксолана усмехнулась и вдруг отчетливо произнесла по-итальянски:
– Если ты будешь сопротивляться, я прикажу евнухам раздеть тебя.
Девушка подчинилась скорее от неожиданности, чем по велению здравого смысла.
Султанша подошла ближе. Красива, очень красива. Фигурка пока еще девичья, с тонкой талией, упругой грудью, длинными ногами, плечи невелики, но и не узенькие, руки с небольшими красивыми кистями…
Ноздри точеного носика раздувались от едва сдерживаемого раздражения, но что могла возразить эта малышка всесильной султанше, которая разглядывала ее, словно живой товар?
– Кто ты?
Шелк ресниц дрогнул, большие темные глаза глянули почти с вызовом:
– Я Сесилия Веньер-Баффо! И меня будут разыскивать.
Роксолана словно и не заметила ни возмущения юной красавицы, ни второй ее фразы.
– Откуда?
– Мой отец – брат дожа Венеции! Меня будут разыскивать.
Уверенность в ее голосе несколько поблекла.
Теперь Роксолана сделала знак, чтобы девушку одели. Относительно фигуры она уже все поняла, Сесилия Баффо немного погодя будет потрясающей красавицей и таковой надолго останется. На древность ее рода и родственные связи Роксолане наплевать, но предстояло убедиться, что девушка умна, а не только строптива. И умна именно тем умом, который нужен самой Роксолане, ей ни к чему еще одна претендентка на ложе Сулеймана, юная красавица будет предназначена для … возможно, для Мехмеда.
Султанша устроилась на диване среди подушек и все так же жестом приказала Сесилии приблизиться. Усмехнулась:
– Никто тебя разыскивать в гареме султана не будет, но даже если найдут, то объявлять войну Османской империи ради освобождения даже племянницы дожа не станут, а если и станет, то едва ли это удастся. Забудь о Венеции и постарайся не делать глупостей.
Девушка заметно успокоилась, она явно не рассчитывала, что знаменитая Хуррем знает итальянский, была приятно удивлена, вызов в ее глазах сменился любопытством. Кто не слышал о Хуррем – рабыне, на которой женился султан?
Как она смогла? Не очень красива, невысока ростом, уже и не так молода. Чем ей удается держать султана, в распоряжении которого любые красавицы?
Роксолана словно поняла мысли Сесилии, дала разглядеть себя, но в меру, чтобы венецианка не решила, что ей все дозволено.
– Ну, налюбовалась?
Та смутилась:
– Я… простите, госпожа.
– Запомни, здесь не поднимают глаза на тех, кто выше по положению. Если, конечно, не хотят быть наказанными. Прощаю только потому, что ты ничего не знаешь. Я беру тебя к себе, пока будешь учиться, посмотрим, что ты знаешь и умеешь, а там… – она не договорила, сама еще не решила, как поступит с юной красавицей. Это действительно зависело от того, насколько обучаема девушка и хватит ли у нее ума не возноситься.
Роксолана подозвала Марию.
– Возьми ее к себе, научи хотя бы не глазеть по сторонам. Пока за обучение Нурбану отвечаешь ты. Держи так, чтобы как можно меньше видели те, кому это совсем не нужно.
Девушка поняла, что это ее назвали Нурбану, попробовала возразить:
– Меня зовут Сесилией, – но тут же на всякий случай добавила: – Госпожа.
Не поворачивая головы в ее сторону, Роксолана спокойно произнесла:
– Тебя звали Сесилией. В гареме дают новые имена. Мария, научи Нурбану держать язык за зубами, когда не спрашивают, не то его придется укоротить.
Она не пожалела о принятом решении. Девчушка действительно быстро оформилась в потрясающую красавицу. Большущие глаза стали еще выразительней, в них появился влажный блеск, ухоженные черные волосы обрамляли совершенной формы овал лица, пухлые губы манили возможными поцелуями, ровные густые брови вразлет под чистым приятной выпуклости любом, стройная фигурка и длинные ноги с очень красивыми коленями…
Нурбану была очень хороша и к тому же умна. Она быстро усвоила, что можно и чего нельзя в гареме, как себя вести, чтобы не просто выжить, но и подняться как можно выше.
Оставался вопрос: для кого готовит султанша этакую красоту?
Шехзаде Мехмед не взял с собой красавицу, да и была та слишком юной… А вот теперь Мехмеда нет. Кому из братьев достанется итальянка?
Ни для кого не секрет, что из оставшихся сыновей Роксолана больше любила Баязида – живого, непостоянного, возможно, слишком легкомысленного. Селима она чуть побаивалась после того, как еще совсем мальчишкой он посмотрел серьезным, проницательным взглядом матери в глаза и сказал:
– Я понимаю, что живу, пока жив отец. Какая разница каким умирать – образованным или нет?
От этого его взрослого понимания Роксолане стало плохо. Он сознавал свою судьбу и то, насколько коротка его жизнь, а потому не хотел ничему учиться.
Селим не слишком жаловал уважением родителей. Нет, он соблюдал все, что положено, был вежлив, но и только. Ни единого слова, жеста, взгляда, которые говорили бы о сыновней любви. Но и к братьям с сестрой также. Селим словно отделял себя от остальной семьи.
Султанша позвала сына к себе, словно вынырнув из пучины горя.
Беда в том, что Селим знал, почему и зачем зовет мать.
Мехмеда больше нет, он из сыновей Роксоланы старший, значит, ему тягаться с Мустафой, вернее, противостоять сыну Махидевран. К этому всегда готовили Мехмеда, но не Селима. Кроме того, он не считал нужным и даже возможным противостоять Мустафе – первородному, имеющему все права на наследство. Нет, это не его дело.
Он готов соперничать с Баязидом, но не с Мустафой.
Он, как и мать, не поверил в случайную смерть Мехмеда и не желал быть убитым вот так же.
Но было еще одно: он не хотел становиться султаном, потому что это означало бы решиться казнить братьев и племянников.
Не хотел.
Этого не понимала мать, а объяснять он не желал. Пусть лучше вон Баязид будет, султанша больше любит его.
Вошел, привычно поклонился, подождал, когда закроются двери за последней поспешно скользнувшей в коридор служанкой, и вдруг твердо произнес:
– Я не буду противостоять Мустафе.
Она еще ничего не произнесла, не объяснила, не спросила, а он уже ответил. Селим прекрасно понимал, о чем думает мать, понимал, чего от него хочет, и опередил вопрос.
Роксолана подняла на сына глаза, несколько мгновений смотрела, словно впервые видела повзрослевшего Селима, потом тихо произнесла:
– Если не ты, то кто?
– Матушка, Мустафа законный наследник, я не буду бороться с ним за трон.
– Не борись, но сесть в Манисе должен ты.
О чем думал в тот миг Селим, что она уже погубила одного сына в этом противостоянии, о том, что его очередь следующая? Но сказал иное:
– Повелитель ни за что не посадит в Манисе меня.
– Посадит. Пойдем, – Роксолана поднялась и сделала знак шехзаде следовать за собой.
Вышла не в ту дверь, в которую он вошел, другая дверь вела в другой коридор. Видно, это был их с султаном личный ход.
Так и есть, пройдя по коридорам, где даже евнухи стояли не на каждом шагу, они подошли к двери, которую сторожили уж двое дильсизов. Роксолана спросила на ишарете, языке жестов, которым пользовались при дворе, чтобы ничего не произносить вслух, и который Селим не желал изучать ни в какую, есть ли кто-то у Повелителя.
Огромный немой дильсиз также жестами ответил, что султан один.
– Спроси, можно ли мне войти.
Получив разрешение, остановила Селима:
– Подожди здесь.
Селим стоял, привалившись к стене и уставившись в противоположную стену узкого коридора. Тайный ход… на стенах факелы и больше ничего, у дверей здоровенные немые охранники-дильсизы, еще двое у поворота… Если нападут – кричи не кричи, никто не услышит. Может, для того здесь и оказался?
Шехзаде усмехнулся: ну и ладно, давно к такому готов. Жаль только, что так и не лишил пока девственности ту итальянскую девчонку, которую мать купила для кого-то из них. Султанша берегла невозможно красивую девчонку пуще глаза. Для кого? И спрашивать нечего – для своего любимца Мехмеда. Да только тот мало интересовался гаремом и женскими прелестями. Словно кастрат какой-то – смеялся над старшим братом Селим, сам начавший портить рабынь с четырнадцати лет.
Когда его укоряли, смотрел своими зелеными глазами с вызовом:
– А что мне еще остается делать?
Его предки заводили львов или свиней и называли именами врагов. Услышав о такой забаве Мехмеда Фатиха, Селим приказал наловить орлов. Это и у него самого неплохо получалось.
Посадил сильных птиц в клетки и каждый день дразнил, доводя до бешенства. Сулейман только головой качал, а Роксолана, узнав о жестокой забаве, возмутилась:
– Тебя бы в клетку!
На следующий день все птицы лежали вне своих клеток со свернутыми шеями.
Нет, он не был ни жесток, ни глуп, ни даже развратен, просто хорошо знал свое место и краткость своей жизни, а потому ненавидел саму жизнь, но пока та не оборвалась шелковым шнурком, норовил взять от нее все, что только можно.
Он был третьим, и даже у своей матери вторым.
Но судьба странно распорядилась, здоровый, красивый, умный любимец родителей Мехмед, ради которого Повелитель явно был готов даже нарушить закон наследования власти по старшинству, вдруг умер. Где-то там, в Амасье правил законный наследник Мустафа, тоже сильный, умный, красивый.
