Текст книги "Прощальный поцелуй Роксоланы. «Не надо рая!»"
Автор книги: Наталья Павлищева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Беда от нежного сердца
Что-то в гареме и вообще в Топкапы изменилось, другим стал словно сам воздух.
Нет, все оставалось на своих местах – Босфор, сады Перы на другом берегу Золотого Рога, корабли и лодки в заливе… Но везде слышалось: «Повелитель, Повелитель вернулся!»
Эта новость застала Каролину врасплох. Если вернулся султан, значит, ее в любую минуту могут пригласить к нему на аудиенцию и там решить судьбу. Но Каролина была не готова.
За время отсутствия султана она разведала все что можно о принцах и пришла к выводу, что ни один ей не подходит. Каролина надеялась пробыть в Стамбуле, только пока на Святом Престоле Папа Пий, а потом вернуться в Европу. Ей уже не хотелось блистать при дворах или сорить деньгами, но Каролина понимала, что в нынешней Европе крайне опасно жить той, у которой столько секретов.
Оставаться же в гареме тоже невозможно. За время вынужденного воздержания она едва не сошла с ума. И как эти наложницы могут обходиться без мужчин? Нет, гарем решительно не для нее, разве что на время, пока не окочурится этот Папа Пий.
А это значило, что ни к одному из принцев она отправиться не может, оттуда потом не вырвешься. Но чтобы остаться в гареме самого султана, нужно согласие султанши, а для этого следовало давно с ней поговорить.
Каролина делала несколько попыток, давала понять, что не желает мешать Нурбану, да и вообще, быть последней не в ее правилах… Но это все были только намеки, серьезный разговор таки не состоялся. Каролина оправдывалась перед собой тем, что султанша все время занята, но прекрасно понимала, что это лишь отговорки.
И вот теперь вернулся султан. Если он вдруг возьмется решать ее судьбу, то может получиться неудачно…
Каролина решила немедленно поговорить с султаншей, но все произошло несколько иначе.
– Госпожа, вас зовет к себе Гульфем Султан.
– Что случилось?
– Дорогая племянница, – Гульфем предпочитала не называть взрослую девушку внучкой, – подготовься, сегодня мы идем к султану. Иди оденься, он нас вызовет.
– А султанша? – зачем-то поинтересовалась Каролина.
– Ее нет в Стамбуле, уехала в имение ненадолго. К Повелителю поведу тебя я, я же твоя тетушка.
Эта встреча изменила многое, столь многое, что Гульфем не раз проклинала себя и за то, что вообще согласилась принять Каролину в гареме, и за то, что отправилась к Сулейману с племянницей, воспользовавшись отсутствием султанши. Просто хотелось показать, что и она чего-то стоит.
Каролина превзошла сама себя, а служанки постарались, чтобы их госпожа выглядела как можно лучше.
Но красивых женщин много, Каролина интересовала Сулеймана как дочь императора Карла, отношения с которым были своеобразными всегда.
Карл V, император Великой Римской империи, благодаря матримониальным усилиям своих родственников, многочисленным удачным бракам дедушек, бабушек, дядей и тетей, а также поголовной бездетности последних и следующим одна за другой смертям оказался наследником половины Европы. Его владения простирались от Балтики до Средиземного моря, от Нидерландов до Венгрии, не говоря уже об Испании, Неаполитанском и Сицилийском королевствах. Карл имел владения в Новом Свете и в Африке. В его распоряжении находился флот, способный выполнять любые задачи, сухопутные войска, противостоять которым мог мало кто, и его амбиции сдерживались пока только огромными просторами владений, наличием французских земель, так некстати «вклинившихся» в его земли, а также появлением на Востоке мощной силы – Османской империи, правитель которой султан Сулейман видел себя объединителем Запада и Востока.
И все же главный и вожделенный для многих монархов титул императора Священной Римской империи, который он получил от деда – Максимилиана I – заодно с Австрией, Богемией, Моравией, Силезией и Тиролем, достался Карлу не без усилий. Был коронован еще десять лет назад, в октябре 1520 года в Ахене, но Папа Римский Климент возложил такую корону на его голову только что – в феврале 1530 года.
Священная Римская империя существовала с 800 года н. э., когда на Рождество папа Лев III возложил соответствующую корону на голову Карла Великого. Быть императором Священной Римской империи означало быть прямым наследником славы (и обязанностей) Великого Карла. И хотя империя ныне не та, и власти у императора ровно столько, сколько сам себе добудет, корона оставалась вожделенной для всех королей Европы. Королей много, император один.
Карл благоразумно уступил австрийское эрцгерцогство своему младшему брату Фердинанду, который предпочел бы материнские владения – Арагон и Кастилию, но вынужден был согласиться и на австрийские земли. А еще претендовал на Венгрию, которую почти всю захватили турки.
Не столкнуться Карл и Сулейман просто не могли, хотя предпочли бы дружить, во всяком случае, быть союзниками.
Не получилось, их столь старательно сталкивали друг с другом, норовя свести на поле боя, что понадобилась немалая хитрость и такие же усилия, чтобы прямого столкновения избежать. Они сумели, когда вели странную войну за Вену.
Эти времена прошли давным-давно, определились границы, каждый занят своим, хотя столкновения на море продолжались.
Но теперь Испанией правил сын Карла Филипп, а титул императора Священной Римской империи перешел к его брату королю Фердинанду. Сулейман уже давно стал безразличен к европейским делам, если те не касались границ его империи. Однако интереса к личности самого Карла не потерял, а потому встретиться с его дочерью было интересно.
Для султана не существовало законных или незаконных детей, все, кто рожден от какого-либо отца, должны одинаково признаваться его детьми, мужчина в ответе за свое потомство, какая бы женщина его ни родила.
То, что Каролина не признана отцом, не добавляло Карлу симпатий султана и одновременно несколько возвышало османского падишаха в собственных глазах, а турок поднимало над европейцами.
Сулейман слышал, что Габсбургов отличала выступающая вперед нижняя челюсть, а потому ожидал увидеть нечто похожее у Каролины. К тому же Хуррем сказала, что девушка не слишком похожа на принцессу.
Лицо девушки закрыто яшмаком, Сулейману стало смешно и досадно одновременно. Но на то он и Повелитель, приказал:
– Здесь можно снять яшмак, вам, наверное, непривычно?
Не было ни тяжелой челюсти, ни чего-то другого – перед Сулейманом стояла красивая, очень красивая, зрелая девушка, так похожая на молодую Махидевран, из-за которой он когда-то потерял голову…
Конечно, потом была (и есть!) Хуррем, но забыть ту стройную лань Махидевран он не в силах. На несколько мгновений замер, девушка чуть смутилась. Зато подала голос Гульфем:
– Повелитель, не правда ли, Каролина похожа на Махидевран в молодости?
С трудом проглотил застрявший в горле ком, выдавил из себя:
– Да… похожа…
Каролина мало что знала о Махидевран, разве что слышала это имя от Гульфем, но ситуацию оценила быстро.
– Повелитель, расскажите мне о Махидевран…
Это решило все.
Когда через два дня Роксолана вернулась в Стамбул, то Чичек, остававшаяся в гареме, огорошила ее заявлением, что «эта дрянь» очаровала Повелителя.
– Кто?
– Каролина ваша! Пригрели змею на своей груди! Она от Повелителя не отходит, а он с нее глаз не спускает.
Роксолана накричала на Чичек, как не кричала никогда:
– Занимайся своими делами! Распустила язык! Хочешь, чтобы его укоротили? Что ты такое болтаешь о Повелителе?!
Чичек потупилась, но упрямо проворчала себе под нос:
– Вы еще увидите…
Увидела в тот же день.
Роксолана не верила собственным глазам. Чичек была права, зря накричала на девушку. Султан влюблен, влюблен со всей страстью последней любви!
В бороде и волосах давно седина, Каролина годится ему во внучки, но когда и кого останавливала разница в возрасте, тем более если мужчина силен и достаточно крепок, чтобы любить женщин?
Внутри билась одна мысль: но как же?…
Остановила сама себя: а что как же? Ей пятьдесят два, давно бабушка, больше не способна быть горячей на ложе, пришла пора уступить это место кому-то другому окончательно. До сих пор на ложе бывали только рабыни для услады тела, душа султана по-прежнему оставалась с ней, их связывали отношения куда крепче простой страсти.
Заглянув в свою душу, поняла, что так больно ранило: не то, что взял молоденькую красавицу, не то, что не сводит с нее глаз или влюбился – никто не волен над своим сердцем, если оно выбрало вот эту голубоглазую, значит, так тому и быть. Нет, обижало не это, а то, как легко Сулейман вдруг отказался от их многолетней любви, от нее самой.
Султан оставил Роксолане все дела, доверил то, что не доверил бы никому другому, Сулейман считался с женой, ставил ее выше всех не только женщин, но и мужчин империи, но его сердце отдано другой. И не тот факт, что Повелитель полюбил другую, а тот, что с легкостью отказался от прежней любви, ранил сердце Роксоланы.
Душевная рана обнажала телесную, внутренности болели с каждым днем сильней. Иосиф Хамон только сокрушенно качал головой и советовал уехать лечиться. Но она не могла, нет – не потому, что держали дела, не потому, что ревновала или злилась, хотя было и то и другое, а потому, что сердце подсказывало не верить этой женщине, что султан в опасности.
Но сил видеть его блестящие глаза, восторг которых предназначен другой, не оставалось, и Роксолана все чаще старалась отговориться делами, оставить их без своего присутствия. Сулейман не возражал, Каролина умела развлечь стареющего Повелителя.
И пожаловаться некому, Михримах далеко, писать откровенные письма опасно, а вокруг только служанки. Верная Чичек давно предлагала ценой своей жизни испортить лицо Каролине, Роксолана только отмахнулась:
– И думать не смей!
Унизительным было сознание, что все все видят и понимают. Стареющей султанше оставили только дела, все остальное теперь делает другая – молодая, красивая. Слуги шушукались, придворные переглядывались, во дворец зачастили жены пашей, раньше заглядывавшие крайне редко. Чтобы визит не показался подозрительным, делали вид, что просто привезли деньги для Фонда. Конечно, это хорошо, Фонд помощи бедным стремительно пополнялся, Роксолана смогла позволить строительство того, что раньше казалось слишком дорогим, увеличила расходы на содержание больниц и обеды в бесплатных столовых. Синан заложил очередной фонтан, ведь вода в Стамбуле дорога, ее попросту не хватает, а у бедняков, не имеющих денег для оплаты водоносов, часто единственная возможность получить воду – набрать ее в бесплатном фонтане имарета.
Узнав, что Рустем-паша отвел большой поток для своих садов, из-за чего два фонтана в городе почти пересохли, накричала на зятя и обещала пожаловаться Повелителю. Великий визирь все исправил, это понравилось Стамбулу, жители наконец заметили, что султанша что-то для них делает. Но до признания было еще очень далеко, Роксолана сомневалась, что такое вообще произойдет.
Она занималась делами, стараясь не думать, чем в это время заняты султан и Каролина. Аббас-ага докладывал, что они вместе выезжали на прогулку, но в сопровождении придворных и евнухов, что долго гуляли по саду, плавали на барке по Босфору… Докладывать не просила и даже старалась не слушать, понимая, что просто боится услышать самое главное: Повелитель и принцесса были вместе и в спальне…
Нет, этого не было. Почему? Султан вполне силен, чтобы осчастливить женщину, но эту к себе не брал, потому что берег? Или здесь худшее, что могло произойти для самой Роксоланы, – страсть к красивой внешности переросла в любовь к самой Каролине? Мысли об этом гнала от себя, едва успевали мелькнуть.
Но от себя не убежишь. Все равно думала, а значит, страдала. Страдала и худела.
А еще ждала обещанных Иосифом Хамоном сведений о Каролине Бломберг. Но Хамон в ответ на ее вопросительный взгляд отводил свой в сторону, сведений не было. Зато настаивал на лечении, напоминая, что чем дольше она затягивает, тем тяжелее и продолжительней оно будет.
Когда желудок прихватывало так, что губы синели, клялась, что завтра же попросит у Повелителя разрешения уехать в Эскишехир, но наступало завтра, боль немного утихала и Роксолана ничего не просила. Ведь для этого нужно поговорить с Сулейманом наедине, посмотреть ему в глаза, показать свою боль, душевную и телесную.
Он так увлечен и счастлив, что может не заметить состояния супруги, а если и увидит, то будет недоволен. Султан чувствовал себя виноватым перед женой, а чувство вины еще никому не помогало любить того, перед кем виноват. И чем больше предавал Сулейман свою Роксолану, тем меньше хотелось видеть ее, встречаться взглядом, тем сильней болело сердце у султанши. Узел завязался очень крепко, такие не распутывают, их разрубают.
Роксолана понимала, что разрубать придется самой, но, как и Сулейман, решиться на последний шаг не могла. Да и каким он должен быть? Уехать к Селиму и попытаться взять сына в руки? Или вообще отправиться к Баязиду? Она знала, что сумеет удержать сына от выступления против брата, но все чаще сомневалась, что этому нужно противиться.
А еще чаще становилось все равно, накатывала безумная боль, она принимала настойку и проваливалась в сон. Иногда хотелось утром не проснуться…
Все, за что боролась, что создавала столько лет, рухнуло из-за голубоглазой красотки. Нет, в гареме по-прежнему порядок, но это ненадолго, и главное – Сулейман сердцем не с ней. Столько лет был един, а сейчас не с ней.
Исхак Капсали смотрел на черную махину Везувия и удивлялся. Вулкан вовсе не казался страшным, просто черная гора, на которой ничего не растет. Как же нужно было рассердить Бога, чтобы эта черная махина проснулась и принялась изрыгать из себя пламя и выбрасывать камни, стерев с лица Земли два города!
– Рабе…
Исхак обернулся. Молодой человек скромной наружности уважительно склонился перед ним:
– Вас ждут… – Рука указывала на карету с задернутыми шторками, остановившуюся поодаль. Из-за шума прибоя Капсали не услышал стука колес. Стало не по себе, подумал:
«Старею?»
Но потом посмотрел на колеса и понял, что стука услышать просто не мог – карета давно съехала с каменистой дороги и стояла на песке.
Стоило подойти ближе, дверца кареты приоткрылась, словно приглашая внутрь. В карете его ждал седой горбоносый мужчина, сделав приглашающий жест и подождав, пока Капсали устроится на подушках удобней, он тихо заговорил:
– Судно нанято в порту Неаполя римлянином для римлянки. Весь экипаж и слуги отсюда, но кому будут служить, не знали. Слуг брали надолго, судно должно вернуться сразу.
– Вернулось?
– Да, только капитан ничего не знает, попросили доставить, хорошо заплатили, он выполнил свою работу. Женщина за время плавания на палубе не показывалась, пришла на судно под вуалью, под вуалью и ушла.
– Мне нужно знать, кто эта женщина.
Седоволосый помолчал, потом посетовал:
– Информация стоит денег…
Исхак молча протянул большой кошель с монетами. Его собеседник мгновение подержал кошель на весу, словно прикидывая объем монет, результат, видно, удовлетворил, кивнул:
– Завтра вы будете знать…
– Сейчас, – спокойно возразил Капсали, разглядывая полоску берега в щель между занавесками окна кареты.
Легкая улыбка тронула губы седовласого, он снова заговорил. Со стороны могло показаться, что его слова ничуть не интересуют Исхака, тот словно и вовсе не слушал, продолжая смотреть в щель между занавесками. Но собеседник знал, что слышит каждое слово.
Когда седовласый закончил говорить, Капсали только кивнул и открыл дверцу кареты, бросив на прощание:
– Вам разрешат то, о чем вы просили.
Больше слов не требовалось, серьезные деловые люди не болтают попусту. Разошлись довольные друг другом, каждый получил то, что хотел: Исхак Капсали – информацию, ради которой проделал далекий путь, а его собеседник – немалую сумму и гарантии будущих заработков.
Оба имели основания доверять произнесенным словам, серьезные люди слов на ветер не бросают и говорят только то, в чем совершенно уверены. На этом стоит мир договоров и обмена информацией…
В это время другой гонец мчался сначала в сторону далекого Регенсбурга, а через день – обратно в Стамбул, везя за пазухой драгоценное послание: информацию, которая так много значила во все века. Всегда тот, кто владел нужными сведениями, мог принимать верные решения. И во все времена умные люди платили за информацию, не жалея денег, понимая, что она самое дорогое из всего, что можно купить.
Бедный иудей Шломо Ябецев тоже не из болтливых, но если уважаемые люди присылают с такой малой просьбой, как за хорошие деньги разузнать все о дочери соседа, почему бы те деньги не получить? Таки получил их Шломо, узнал что требовалось и написал, не раскрывая имен (на всякий случай), сами поймут.
Пряча солидный кошель с деньгами, довольно приговаривал:
– Ну вот, Рейна, есть нашей дочери на приданое. А всего-то – сходить и поболтать с соседом-шорником. Хороший человек этот Бломберг, и на дочку зря сердится – не будь ее, и я бы не заработал.
– Ох, Шломо, не нравятся мне те расспросы о дочери Бломберга и ребенке, которого она нагуляла от короля, об этом никто ничего не должен знать, и болтать – тем более.
– А никто и не знает. И не болтает. Нет того ребенка. А деньги на приданое Юзе есть, да еще и нам останется, – сладко позевывая, усмехнулся Ябецев.
Они уже укладывались спать, когда, взбивая тощую подушку, Рейна вдруг ахнула:
– Шломо, а как ты Лейбе объяснишь, откуда деньги взялись?!
Муж даже сел, выпучив глаза:
– Ты права. Если скажешь, что деньги есть, Лейбе долг вернуть потребует, он не из тех, кто забывает долги.
Шломо с досадой задул свечу. Сон как рукой сняло.
Легли, некоторое время молча таращились в темноту, потом Шломо вздохнул:
– Нельзя говорить о приданом, расспросы начнутся…
Судили, рядили, но ничего не придумали, так и осталась Юзя Ябецев бесприданницей, а кошель с деньгами лежал до лучших времен, когда все забудут о дочери Бломберга и том, что на ее секрете можно хорошо заработать. А бедный еврей Шломо так и остался бедным евреем.
Состояние султанши беспокоило Иосифа Хамона все сильней. Он решил не просто вести разговоры о необходимости следить за своим здоровьем, но откровенно сказать, что дело плохо. Все равно получилось не слишком настойчиво.
– Султанша, вам нужно принять меры, поезжайте в Эскишехир, попейте воды, примите ванны, отдохните от дел и забот. А еще я посоветую в Эскишехире хорошего лекаря, который отвары и настои делать умеет от всего.
Роксолана усмехнулась:
– Как конфеты маджуну от всех болезней? Я не ем сладкого.
– Сладкое есть нужно, конфеты и впрямь полезные, хотя не они валиде Айше Хафсу вылечили, конечно. Но Заки-эфенди знает толк в лечении болезней, тех, что внутри человека, и вам поможет.
И все же, если бы султан не проводил дни напролет с Каролиной Бломберг, Роксолана не решилась бы уехать в Эскишехир.
Иосиф Хамон все взял в свои руки: он сам поговорил с султаном и сказал, что если не отправить Хуррем на лечение, то она долго не проживет. Конечно, Повелитель разрешил.
На сей раз с ней не было дочери и внучки, как несколько лет назад, Михримах и Хюмашах еще не вернулись из Эдирне. Внучке пора замуж, совсем взрослая стала, но в ее сердце навсегда Аласкар – человек, чьей женой она не станет никогда. Внучке Повелителя не пристало даже думать о таком браке. Прошли те времена, когда султан мог сделать вчерашнего раба великим визирем и выдать за него свою сестру, когда третьим визирем Дивана становился вчерашний конюший Рустем, чтобы затем подняться до положения зятя султана и великого визиря. Больше таких назначений не было.
И лучший шпион империи, неуловимый и способный решить любые задачи Аласкар, не мог рассчитывать на благоволение султана в случае сватовства к его внучке.
Это понимали все, но Хюмашах упорно верила, что предназначена только для Аласкара и тот сумеет завоевать не только ее сердце, но и сердце султана.
От Михримах пришло письмо, дочь напоминала матери, что Хюмашах не хочет слышать ни о ком другом. Сама Хюмашах в сделанной приписке сообщала бабушке, что намерена вернуться с отцом в Стамбул в ближайшее время и тут же приехать к ней в Эскишехир. Роксолана обрадовалась, эту внучку она любила больше всех других. Понимала, что должна дарить свою любовь всем одинаково, но не могла не выделять красивую, смышленую дочь Михримах – она так напоминала ей саму принцессу.
Хюмашах, как и Михримах, училась вместе с принцами, была не по-женски умна, легко схватывала любые знания, прекрасно ездила верхом, стреляла из лука и даже билась мечом. Когда-то это очень нравилось Сулейману в дочери, но к таким же успехам у внучки султан был равнодушен. А уж о том, чтобы выдать внучку замуж за кого-то не столь знатного, как она сама, не могло быть и речи.
У Хюмашах оставалась одна надежда – на бабушку, Повелитель всегда прислушивался к мнению султанши, если уж бабушка не поможет, то не поможет никто.
Роксолана, прочитав письмо, сокрушенно вздохнула: едва ли в своем нынешнем положении она сумеет помочь Хюмашах. Их с Аласкаром любовь зародилась на глазах Роксоланы в Сакарье. Аласкар тогда служил ее врагу Кара-Ахмеду-паше, мужу султанской сестры Фатимы и великому визирю. По заданию визиря он готовил нападение на Роксолану и ее сопровождающих, среди которых были Михримах и Хюмашах, по дороге на Анкару, потому что Кара-Ахмед-паша решил, что султанша поедет к Повелителю именно этой дорогой.
Роксолана не собиралась ехать в войско, она решила побыть в Эскишехире, а сам Аласкар, сначала вознамерившийся дорого продать султанше тайну, предупредив ее о засаде, привычно перелез в сад при доме, где они остановились в Сакарье, и наткнулся на Хюмашах. Решив, что девушка – служанка султанши, Аласкар применил свою обычную тактику достижения цели: при помощи вздохов и обещаний жениться, но девушка оказалась не робкого десятка, хотя к султанше наглеца все же провела.
То, что эти двое завладели душами друг друга, было видно с первого взгляда. Роксолана посмеялась над усилиями Аласкара, позволила им поговорить в своем присутствии и даже несколько раз обменяться письмами, но, конечно, не больше. Самый лучший шпион все равно всего лишь шпион, а Хюмашах – внучка Повелителя. И все же ни девушка, ни молодой человек не теряли надежды, что Аллах смилостивится и они будут вместе.
Торопиться некуда, Хюмашах четыре года назад была совсем юной, думать о замужестве рано, но время шло и угроза стать чьей-то женой по велению падишаха нависла над Хюмашах по-настоящему. Видно, потому она решила приехать к бабушке и попросить ее о помощи.
Аласкар служил уже самой Роксолане, и весьма успешно, это он смог раздобыть сведения о месте нахождения лже-Мустафы и заманить того в ловушку, подстроенную Рустемом-пашой. Но отец Хюмашах не подозревал, что такой ловкости сверх шпиона обязан не только заданию султанши, но стремлению Аласкара угодить тому, кого тот страстно желал видеть своим тестем.
Еще в Сакарье Роксолана дала Аласкару большой перстень, который открывал шпиону двери в ее кабинет. Правда, пользоваться перстнем не приходилось, ловкий молодой человек умудрялся проникать в любые покои, минуя всех охранников. Это нравилось и не нравилось Роксолане одновременно. Ловкость Аласкара, конечно, хороша, но одновременно она означала беспомощность охранников султанши.
И предстоящий приезд Хюмашах Роксолану тоже радовал и огорчал: она соскучилась по любимой внучке, но понимала, о чем та будет просить, и знала, что ничем не сможет помочь. Султан больше не слушал свою Хуррем, вернее, всячески избегал ее общества. У него была другая советчица в сердечных делах, а возможное замужество относилось именно к таким.
Роксолана послушно выполняла все предписания Заки-эфенди, который лечил ее от внутреннего недуга: пила невкусную воду, принимала ванны, много гуляла, стараясь не думать о делах и о том, что творится в Топкапы. Последнее удавалось с большим трудом, но пребывание на водах все равно пошло на пользу, на лице султанши появились признаки легкого румянца, она уже не держалась за желудок и не принимала опиумную настойку от невыносимых болей.
Рядом с ней помимо верной Чичек постоянно находилась Камиля, знавшая немыслимое количество стихов, особенно персидских и арабских авторов. Во время прогулок она часами читала божественные строчки, иногда Роксолана даже устраивала своеобразную перекличку, тогда они либо читали стихи по очереди, либо одна начинала, а вторая продолжала четверостишие.
Покой, прогулки, вода и другое лечение сделали свое дело – султанша выглядела ожившей, хотя была худа и бледна. Но главное – она не принимала наркотики для обезболивания.
Аббас-ага сообщал из дворца новости обтекаемо, мол, все хорошо, все в порядке, стараясь не упоминать ни султана, ни его новую наложницу. Роксолана даже смеялась:
– Будь я султаном, отправила бы Аббаса-агу послом куда-нибудь, вот кто умеет писать обо всем и ни о чем.
Она не знала, что писал вовсе не евнух, а Муфиде, которая окидывала критическим взглядом очередное послание, сочиненное бедолагой, бросала его в огонь и писала от себя новое. Аббас-ага только сопел, прекрасно понимая, что девушка права.
Наступил день, когда Заки-эфенди объявил, что следует сделать перерыв в лечении и снова вернуться к питью воды через десять дней. А вот отвары и прочее следовало пить постоянно. Это означало, что султанша может на неделю вернуться в Стамбул.
Роксолана махнула рукой:
– Оставьте меня.
Должна бы радоваться, что увидит Стамбул, который давно стал родным, Топкапы, где была полновластной хозяйкой столько лет, посидит в любимом кешке с видом на Босфор, встретится с внучкой, которая уже должна бы приехать в столицу. Но главное – увидит своего Сулеймана, не важно, что он теперь с другой, сердце все равно тосковало по его высокой фигуре, носу с горбинкой, орлиному взгляду…
Сердце болело больше желудка, болело из-за тоски…
Хотела и не хотела ехать одновременно, понимая, что там тоска будет куда сильней, а значит, снова вернется боль в желудке. Но как объяснить всем, почему не желает ехать?
Чичек решительным шагом направилась к Заки-эфенди, растерянно стоявшему в стороне. Он не понимал, почему султанша не рада возможности навестить Повелителя. До чего же эти мужчины глупы и неловки! А еще считают себя умней женщин!
– Заки-эфенди, можно с вами поговорить? Мне нужен ваш совет, желудок, знаете ли…
Лекарь изумленно покосился на служанку:
– У вас прекрасный цвет лица…
– Это только кажется, пойдемте, поговорим.
Буквально оттащив бедолагу в сторону, чтобы никто не слышал, Чичек зашипела:
– Заки-эфенди, вы должны сделать все, чтобы госпожа не ездила в Стамбул!
Тот растерялся:
– Почему? Я думал, она будет рада…
– Нет! Там она снова начет переживать и все возобновится.
– Но что я могу?
– О Аллах! – взвыла Чичек. – Скажите, что отвары, которые ей нужно пить, можно приготовить только из местных трав, которые не растут в окрестностях Стамбула…
– Но травы можно привезти…
Сжав кулачки, чтобы не наброситься на непонятливого лекаря, Чичек с ангельской улыбкой на лице продолжала шипеть:
– Скажите, что именно эти травы привезти нельзя! Что султанше вреден воздух Стамбула, что угодно скажите, только чтобы она не возвращалась туда.
– А… если я не скажу? – зачем-то поинтересовался растерянный Заки-эфенди, хотя уже понял, что султаншу и впрямь лучше не отпускать во дворец.
Чичек, раздвинув губы в сладкой улыбке, пропела сквозь зубы:
– Убью… как собаку…
И тут же почти завопила:
– Заки-эфенди, неужели нельзя отпустить султаншу в Стамбул хотя бы на денек?!
Тот опомнился и все же подыграл:
– Но что даст госпоже день, пусть лучше ее внучка приедет сюда. Хюмашах Хатун тоже будет полезно подышать воздухом и попить целебную воду.
Через четверть часа все вокруг были убеждены, что султанше ни в коем случае не стоит ехать в Стамбул, лучше провести эту неделю где-нибудь неподалеку.
– Пойдемте, попробуем убедить в этом госпожу.
– Да-да, пойдемте, – поспешно согласился с настойчивой служанкой лекарь.
Чичек очень понравилась ему своей настойчивостью. И вообще красивая девушка, даже очень красивая… Чем больше Заки-эфенди приглядывался к Чичек, тем больше та ему нравилась.
Саму служанку меньше всего интересовал лекарь и куда больше султанша.
Роксолана выслушала Заки-эфенди, которого то и дело толкала в бок Чичек, молча, кивнула:
– Я поживу пока в Бурсе, туда вы сможете возить мне отвары.
– Туда? – переспросил лекарь, покосившись на Чичек. Получил ее легкий кивок и тоже закивал. – Туда смогу! Обязательно смогу, султанша.
От Роксоланы не укрылись хитрости Чичек, она рассмеялась:
– Ты довольна?
– Очень, госпожа. А Хюмашах Хатун тоже будет рада побыть с вами здесь.
Роксолана хотела побывать в Бурсе не только ради того, чтобы не ехать в Стамбул, ей была нужна одна встреча…
Ешиль Бурса – Зеленая Бурса…
Так и есть, зелени в этом городе и его окрестностях столько, что хватило бы на весь Стамбул и еще осталось. В Стамбуле деревьев куда меньше, спасают только сады Перы и дворцовых комплексов. Все дело в воде, ее маловато, потому водоносам в столице работы всегда много. В Бурсе воды достаточно, потому деревья и кусты сажают на каждом свободном клочке земли. Много яблонь, но особенно хороши в Бурсе персики – шефтали, сладкие, как поцелуй красавицы.
Бурса была столицей Османского государства до завоевания Стамбула, в ней великие могилы.
Но Роксолану интересовала одна, и даже не сама могила, а приходящая к ней женщина. День за днем, в любую погоду к месту упокоения сына уже четыре года приходила Махидевран, это султанше было известно хорошо.
Зачем сама шла туда – и не знала, просто сердце велело. Аббас отправил с султаншей в Эскишехир достаточно охраны, но в Бурсу Роксолана взяла с собой кроме носильщиков всего двоих и верного Замира – чернокожего гиганта, способного единолично нести носилки, если понадобится. Его имя – «совестливый, воспитанный» – очень подходило смущающемуся от любого взгляда нубийца. Только самые доверенные знали, что Замир не полный кастрат, а потому не стал женоподобным и бессильным.
Замира позвала с собой и тогда, когда носилки остановились.
Махидевран сидела, глядя в пустоту и не замечая ничего вокруг. Они виделись в последний раз давно, когда Махидевран приезжала со старшим внуком из Амасьи. Она тогда жила в Старом Дворце, в Топкапы не появилась, тем более, Сулеймана не было – уезжал в Эдирне на охоту.
Роксолана просто подошла и опустилась на траву рядом. Махидевран лишь покосилась на нее. Теперь было все равно, у несчастной женщины не осталось никого и ничего. Сын казнен, совсем скоро внучки выйдут замуж и покинут ее, но им даже в наследство дать нечего. Дом в Бурсе Махидевран продала, чтобы оплатить постройку мавзолея сыну, Румеиса возразить не посмела. Жить немного погодя будет не на что, и внучкам на свадьбу подарить тоже. Впереди нищета…
