Текст книги "Рыжий кот в темной комнате"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Навстречу ей шел высокий молодой парень с выбритой наголо головой, с низким лбом и оттопыренной нижней губой, на которой сиротливо блестела розовая капелька слюны. Поравнявшись с ней, он широко открыл рот, показав большой темный язык, и замычал, словно пытаясь в этом мычании выразить какую-то мучительную, трагическую, невероятно важную для него мысль.

Она невольно шарахнулась, испуганно завертела головой. Из-за широкого плеча парня показалась невысокая крепенькая санитарка, улыбнулась ей:

– Не бойся, он безобидный! – И тут же взяла своего питомца за локоть, повела куда-то в сторону, тихим, ласковым голосом уговаривая: – Ну что ты, миленький, волнуешься? Все хорошо! Все ладно! Никто тебя не обидит!

Она проводила санитарку взглядом и подумала: может быть, именно о ней говорил тот человек?

На пороге клиники ее уже поджидала приятная молодая женщина в голубом форменном халате. Улыбнулась ей, повернулась и повела по коридору первого этажа.

Она шла за медсестрой, глядя в ее беззащитный затылок в трогательных завитках светлых волос, и думала: может быть, онговорил именно о ней?

Наконец медсестра остановилась перед белой дверью палаты, открыла ее своим ключом, отошла в сторону.

Она сама нажала на дверную ручку, вошла в палату.

В светлой, пронизанной весенним солнцем комнате было прохладно. В легком воздухе танцевали пылинки. Возле окна в кресле на колесах сидела худая женщина с усталым, растерянным лицом.

Мама.

Она подошла к ней, наклонилась, коснулась щеки легким нетребовательным поцелуем, поправила выбившуюся прядь невесомых светлых волос.

– Здравствуй, мама!

Худая женщина медленно, неуверенно подняла голову, удивленно посмотрела на нее и проговорила с едва заметным напряжением:

– Здравствуйте, девушка! Мы с вами знакомы?

– Да, мама, мы с тобой знакомы, – ответила она с бесконечной усталостью.

– Да, правда! – На мамином лице проступило смутное узнавание, как проступают сквозь редеющий туман очертания пейзажа. Мамины губы даже сложились в легкую извиняющуюся улыбку. – Да, я вас знаю, девушка! Вы ко мне уже приходили и приносили мандарины. Вы мне принесли еще мандаринов?

– Да, мама, я принесла тебе мандаринов! – Она достала из сумки пакет с фруктами, положила его на тумбочку, один мандарин очистила и начала по дольке вкладывать в мамин рот. Мама ела робко, неуверенно, испуганно. Каждая долька казалась ей последней. Золотистый сок сбегал по губе на подбородок.

Она заботливо вытирала сок бумажной салфеткой и давала маме следующую дольку.

На какое-то время мамины глаза ожили, в них засветилось детское наивное удовольствие, но это продлилось недолго, удовольствие угасло, и вместе с ним угас интерес, губы сомкнулись.

Она выбросила недоеденную дольку, взялась за ручки, покатила кресло к двери палаты, для проформы спросив:

– Хочешь, мама, мы погуляем?

Но мама ничего не ответила, она смотрела куда-то внутрь себя. Или наоборот – куда-то далеко, так далеко, что никто, кроме нее самой, не мог этого видеть.

Она почувствовала необыкновенную нежность к этой измученной, но все еще красивой женщине.

Сколько она помнила себя, мама всегда была где-то далеко.

Нет, сначала она была близко, ближе всех.

Ее красивое, ласковое лицо, нежные руки заполняли и заменяли собой весь остальной мир. Собственно, мир состоял из двух неравных частей – мама и все остальное. Причем мама была гораздо больше и важнее всего остального.

Она помнила нежный мамин голос, нежный запах, запах молока и детства.

Потом – позже, когда она начала больше различать, больше понимать, чувствовать и слышать, – запомнилась песенка, которую перед сном пела ей мама: «Все ребята дома спят, у них много есть котят, а у нашего кота были красны ворота…»

Потом случилось то ужасное, о чем не хотелось ни говорить, ни думать. Она закрыла это в себе, как закрывают старый чердак с ненужными, бесполезными вещами, ненужными воспоминаниями, закрывают, чтобы больше туда не заглядывать…

Однажды мама пришла домой из магазина, и маленькая ее дочка испугалась, глядя на мать. Мама была не ее, в этих глазах, прежде таких спокойных и ласковых, не было больше любви, в них была тревога, тревога и страх. И руки ее не были больше мамиными мягкими и нежными руками, теперь они находились в непрерывном, бессмысленном движении, то взлетали вверх, как будто мама пыталась разговаривать с Богом, то бессильно повисали вдоль тела, то хватали что-то, вертели, катали, дергали нитки…

Она никогда не видела маму в таком состоянии, но это все же была ее мама, поэтому она подошла к ней, прижалась крепко. Мама приласкала ее машинально, безразлично, не сознавая, что делает, она ни на что не реагировала, ведя бесконечный разговор с кем-то, кто находился в глубине ее души.

Дома не было никого взрослых, они вообще жили с мамой только вдвоем, им хорошо было вместе.

«Нам никто не нужен», – шептала ей часто мама, и она соглашалась – конечно, а зачем еще кто-то в их маленькой квартирке, им и так здесь хорошо и уютно. Мама работала дома – правила рукописи, исправляла орфографические и стилистические ошибки, это называлось – корректор, и отлучалась редко, и часто они ездили на мамину работу вдвоем. Но она всегда была очень спокойным и послушным ребенком, ее можно было оставить одну, она никогда не капризничала.

Но сейчас мамино поведение ее пугало. Мама все бегала по квартире, громко разговаривала сама с собой, заламывала руки, глаза ее странно блестели, как от температуры, губы потрескались и покрылись черной коркой.

– Мама, ты заболела? – спросила она растерянно, но мама не услышала вопроса.

Часа через два такого мелькания и беготни мама вдруг взглянула осмыслено, прижала к себе дочку крепко-крепко, а потом побежала на кухню готовить ужин.

И через двадцать минут из кухни раздался крик, звон разбитого стекла и шипение газовой горелки, огонь которой задул сквозняк из распахнутого окна.

Она побежала на кухню и не нашла там мамы. Только рама хлопала да газ шипел.

Она была очень послушной и рассудительной девочкой, помнила наставления мамы – все газовые горелки должны быть завернуты, окна закрыты.

С плитой ей удалось справиться, но она не смогла заставить себя подойти к раскрытому окну. А потом раздались дикие звонки в дверь, и у пятилетнего ребенка хватило сил и сообразительности, чтобы отпереть все замки.

Потом она узнала, что мама выбросилась из окна. Но разбилась не насмерть, а только повредила позвоночник, так что не смогла больше ходить. Но разум ее был поврежден еще раньше, так что, когда маму немного подлечили, ее положили в психиатрическую больницу. Но об этом она узнала не скоро.

Ее взяли к себе родственники, дядя Гера и тетя Лера. Они очень старались заменить маму – но это у них получалось плохо. Как можно заменить целый мир?

Она спрашивала их о маме, но ей отвечали, что она уехала далеко и надолго и вернется неизвестно когда…

– Но непременно вернется? – спрашивала растерянная маленькая девочка.

Они переглядывались и отвечали:

– Да, она непременно вернется.

Они отвечали, но перед этим обязательно переглядывались, и девочка замечала эти взгляды и научилась различать в них ложь. Ложь и предательство.

Зная об этом, она научилась задавать вопросы не прямо в лоб, а обиняком, она надеялась, что взрослые, застигнутые врасплох, когда-нибудь, рано или поздно, обязательно проговорятся.

Она была послушной и покладистой девочкой, училась хорошо, не требовала дорогих вещей и модной одежды, внешне была всем довольна. Тетя Лера была скуповата, и дядя Гера, бывало, тайком совал ей шоколадки и жвачку, а иногда шел с женой на открытую конфронтацию, требуя, чтобы она покупала племяннице новую одежду, а не только опустошала ближайший секонд-хэнд.

Она вежливо благодарила за каждую вещь, старательно помогала тетке по дому, никогда не отказывалась сбегать в магазин или помыть посуду, но никогда не было у них простой человеческой близости. Никогда не подходила она просто приласкаться, никогда не бежала к двери, когда ключ дяди Геры скрежетал в замке.

Друзей у нее не было, ребят отталкивало слишком серьезное отношение ее ко всему. Она редко улыбалась и вообще была молчалива. Относились в классе к ней неплохо, но не выделяли, из девчонок никто не набивался в подружки. Учителя ее не обижали – она была дисциплинированна и хорошо училась. В школе знали, что она сирота и живет у родственников. Какие-то полагались ей бесплатные завтраки и еще что-то. И как-то в третьем классе Лариска Самохвалова подошла к ней и громко спросила:

– Тебя что – в капусте нашли?

Почему в капусте, удивилась она тогда, родили, как всех… Она на любой вопрос реагировала серьезно и спокойно.

– Моя бабушка говорит, что нормальных детей приносит аист, а подкидышей находят в гнилой капусте! – заявила Лариска. – Раз у тебя нет родителей, значит – ты подкидыш!

Класс молчал, ожидая развития событий. И тут к ним подошел толстый Димка Петряков и молча ударил Лариску по голове портфелем. Портфель был тяжелый – кроме тетрадей и учебников, там лежала еще физкультурная форма и четыре булочки, которые Димка ел на уроках. Лариска села на пол и заорала, и вбежавшая учительница потащила ее в медпункт.

Наутро в школу вместо Лариски явилась ее мамаша, сообщила, что у ее дочери подозрение на сотрясение мозга, и устроила жуткий скандал. Всех вызвали в кабинет директора – и ее, и Димку, и учительницу, и даже медсестру, которая, по словам мамаши, проявила преступную халатность и не определила, что ребенок тяжело пострадал. Директриса орала, как пожарная сирена, медсестра только пожимала плечами. Она, как обычно, отмалчивалась. Димка же Петряков сказал, что никакого сотрясения у Лариски быть никак не может, потому что она полная дура и сотрясать у нее нечего. Услышав такое от девятилетнего ребенка, взрослые онемели, даже директриса замолчала.

Но все же вызвала в школу дядю Геру. Тот вернулся страшно злой и орал вечером на тетку, чтобы прекратила разводить нищету и немедленно отказалась от бесплатных завтраков и еще от чего-то там, что полагается сироте, и что он достаточно зарабатывает, чтобы девочку прокормить и одеть, а милостыни от государства им не надо.

Она слушала крики за стенкой и думала, как однажды в дверь позвонит мама и заберет ее отсюда, они поедут на поезде далеко-далеко, к теплому ласковому морю, где желтый песок и белые яхты плывут по синей глади, где много солнца и разноцветных ракушек. Она будет убегать от волн, неторопливо накатывающих на берег, а мама будет смотреть на нее издали и улыбаться.

Тетя Лера и дядя Гера никогда не ездили к морю, они проводили отпуск на даче. Тетка выращивала огурцы и картошку, а дядя Гера – георгины. Осенью вдоль всех дорожек расцветали огромные алые шары, отчего-то дядя предпочитал всего один сорт.

Годам к четырнадцати она ясно поняла, что мама умерла. Не может человек отсутствовать так долго. Куда можно уехать почти на десять лет? В другую, далекую страну? Тогда отчего мама не присылает о себе никакой весточки?

Она стала нервной и вспыльчивой, грубила тетке и учителям. Ребята теперь сторонились ее, потому что она задиралась по любому пустяку и говорила всем гадости. Терпел ее выкрутасы только Димка Петряков. После того случая в третьем классе он пытался с ней подружиться. Он угощал ее булочками и конфетами на переменах, он давал ей читать книжки про Хоббита и Гарри Поттера, он пытался носить ее портфель и приглашал домой, чтобы поиграть на компьютере. Булочки она с негодованием отвергала, книжки брала и возвращала обратно молча, портфель не отдавала и смотрела с удивлением, домой к Димке не ходила. Все же чуть-чуть она отличала его от других одноклассников – иногда кивнет при встрече, иногда расчешет Димке вечно растрепанные волосы.

Но в последние годы она сама стала неопрятной, ходила с немытыми волосами, в драных джинсах и стоптанных ботинках, на все насмешки и замечания только огрызалась.

Однажды, когда они крепко поругались с тетей Лерой из-за неубранной ее комнаты и брошенной как попало несвежей одежды, она крикнула в запале, что не просила брать ее в семью, что после смерти матери они могли сдать ее в детский дом или в интернат и не пришлось бы тогда тратиться на ее содержание.

Тетка посмотрела на нее с непонятным выражением.

– Твоя мать жива, – сказала она.

– И где же она, где? – издевательски рассмеялась она. – Бросьте меня обманывать, я уже большая девочка!

Тетка помолчала, что-то обдумывая про себя, потом решилась:

– Хорошо, едем к ней!

Они долго ехали куда-то за город, сначала на маршрутке, потом на метро, а потом на рейсовом автобусе. Потом долго шли какими-то пустырями, заросшими лебедой и репейниками, потом вышли к высокому бетонному забору и остановились возле проходной.

«Городская психиатрическая больница № 4» – было написано на табличке.

Из окошечка выглянул мужик с красным носом и заругался на тетю Леру – не вовремя явились, не пущу без пропуска. Тетка протянула ему что-то в кулаке.

Мужик замолчал, как будто его заткнули, как прохудившийся кран, и открыл вертушку.

Они еще шли между больничными корпусами, потом свернули в липовую аллею и открыли дверь старого, обшарпанного здания. Нянька мыла пол в длинном коридоре, с ней повторилась та же история – сначала крик, потом мятая купюра перекочевала из кулака в кулак, и их пропустили. На посту дежурной медсестры все прошло еще быстрее – с купюрой, но без крика.

Тетя Лера привела ее в палату и показала незнакомую худую женщину, сидевшую в инвалидном кресле.

– Это твоя мама, – сказала тетя. – Ты уже большая девочка, ты должна понять. Мама болеет. Это неизлечимо.

Она смотрела на эту чужую женщину и не могла понять, как это возможно. Как этот совершенно посторонний человек с пустыми, равнодушными глазами может быть мамой? Женщина смотрела прямо перед собой, она даже не повернула головы в сторону пришедших. Тусклые, некрасиво отросшие волосы безжизненно свисали на лицо, кожа была бледная, землистого оттенка, как у людей, нечасто бывающих на свежем воздухе.

И вдруг губы незнакомой женщины шевельнулись, и она тихо, почти неслышно запела:

– А у нашего кота были красны ворота… шубка синенька на нем, а мы песенку споем…

– Мама! – крикнула она, падая на колени рядом с креслом, и в груди ее как будто разорвался ком из колючей проволоки. Было больно, казалось, что кровь хлещет из ран, но она ощутила небывалое облегчение.

За много лет она впервые вздохнула глубоко, чего не могла сделать с тех самых пор, когда пятилетним ребенком, вбежав в кухню, увидела распахнутое окно и погасшую газовую горелку.

Отмахнувшись от воспоминаний, она выкатила инвалидное кресло в коридор, прокатила до большого светлого холла. Навстречу им попалась совсем молоденькая девушка, почти девочка, с белыми, коротко остриженными волосами и бессмысленным, пустым взглядом.

При виде этой девушки мама вдруг забеспокоилась, глаза ее заблестели, она протянула вперед тонкие, почти прозрачные руки и проговорила нежным, воркующим голосом:

– Доча… доченька…

Она почувствовала укол в сердце и поскорее выкатила кресло прочь, подальше от этой белобрысой девчонки, которая сумела разбудить в матери какие-то смутные воспоминания, которых сама она разбудить не могла, при всех стараниях.

Тогда, десять лет назад, когда тетя Лера привезла ее к маме, она резко изменилась. Она встрепенулась и ожила, она почувствовала прилив сил, прилив энергии, теперь ей было для кого жить. Она развила бешеную деятельность, не спорила больше с тетей Лерой, соглашалась на любую работу по дому, чтобы выклянчить у тетки какие-то деньги. Деньги нужны были для мамы.

Она ходила теперь в больницу каждую неделю, приносила матери фрукты и сладости, сама аккуратно подстригла ей волосы, мыла ее, причесывала и даже красила глаза. Мама принимала ее заботы благосклонно, но никак не хотела признать, что к ней приходит родная дочка, и каждый раз встречала ее одним и тем же вопросом: «Мы знакомы?»

Лечащий мамин врач сказал ей, что болезнь у мамы развивалась, надо полагать, еще до падения из окна и что она не связана с травмой.

– Но отчего? – спрашивала она. – Отчего это случилось? Что послужило толчком?

– Кто же знает? Это, милая моя, не грипп, – вздыхал доктор, – в трамвае не подхватишь…

В свое время он уже допрашивал дядю Геру, который являлся маминым двоюродным братом и самым близким родственником, не считая, разумеется, дочки. Допрашивал на предмет наследственности – не было ли в роду душевнобольных или сильно пьющих. Дядька на все вопросы пожимал плечами – он с сестрой не слишком дружил, разница в возрасте была большая, а дочку ее взял после несчастья к себе, потому что был от природы неплохим, сердобольным человеком, опять же своих детей у них с женой не было.

Тетя Лера, как уже говорилось, была скуповата и карманных денег племяннице выдавала крайне мало. Она развила бешеную деятельность. У нее всегда хорошо шли языки – английский, в их школе дополнительно еще давали французский, тетка скрепя сердце согласилась оплачивать факультатив. Она подрядилась делать домашние задания Лариске Самохваловой, которая была туповата, и еще двум парням из класса. Она приносила продукты старушке соседке и забирала себе мелочь – на мороженое, считала бабушка. Она выгуливала бульдога из квартиры напротив, потому что хозяева приходили поздно и пес невыносимо скучал в одиночестве.

Вернувшийся из командировки дядя Гера застал ее как-то рано утром моющей окна на лестнице. Она честно объяснила, зачем ей деньги. Дядька погладил ее по голове и дал пятьсот рублей, только просил больше не связываться с окнами – ни к чему это, еще вывалишься…

Вечером дядя Гера с тетей Лерой поругались. Она не прислушивалась – в последнее время родственники часто скандалили, ей это было неинтересно. Однако результатом этой ссоры было то, что тетка теперь деньги на маму давала если не охотно, то без обычного нытья.

А потом случилась новая перемена в ее судьбе. Однажды, вернувшись из школы, она увидела у порога два чемодана, и дядя Гера метался по квартире, красный и потный.

– Вот! – В прихожую выглянула тетка – растрепанная, в халате с оторванными пуговицами и почему-то в шерстяных носках, хотя дело было летом. – Вот! Погляди на него, погляди!

Далее выяснилось, что дядя Гера не зря в последнее время так много ездил в командировки. В далеком южном городе у него оказалась молодая любовница, которая забеременела и должна родить через три месяца. По этому поводу дядька, которому было без малого пятьдесят, срочно разводился с женой и переезжал к любовнице. Очень удачно, как раз там открылся филиал их фирмы и дяде Гере предложили там пост замдиректора. Он рассказал это племяннице, отводя глаза, – не потому, что стыдился, как поняла она позже, просто уже все для себя решил и выбросил прежнюю жизнь из головы.

– Ты старый дурак! – орала тетка. – Ты что – всерьез думаешь, что эта… – в сердцах вырвалось у нее неприличное слово, – что она носит твоего ребенка? Да вас обмануть – раз плюнуть!

– Что ж ты в свое время не обманула? – рыкнул дядька, ему не понравилось, что любовницу обозвали неприличным словом.

Тетка ахнула и попятилась, как будто получила удар под дых. Что-то там у нее было не в порядке по женской линии, оттого и не было детей. Шатаясь, она скрылась в комнате, а дядя Гера поманил племянницу на кухню.

– Видишь, как вышло… – вздохнул он, – жизнь, она штука сложная…

Она промолчала – ей ли не знать…

– Ты… пригляди за ней, – дядька снова отвел глаза, – ну, чтобы она чего не сделала…

Вот уж за это точно можно не беспокоиться, не такой тетка человек! Однако она не стала ничего говорить, а только кивнула.

Дядька приободрился и сказал важное. Оказывается, в свое время ему удалось сохранить ту маленькую квартирку, где жили они с мамой до того, как случился этот кошмар. Квартиру не отняли, потому что мама не умерла. Дядя Гера оплачивал коммунальные услуги и сдавал квартиру время от времени приличным людям, чтобы соседи не жаловались и не привлекали внимание милиции. Деньги дядя Гера тетке запрещал тратить, а велел класть на счет, чтобы племяннице было на что жить первое время после школы – вдруг с ними что…

На прощание дядька прослезился, обнял ее крепко и навсегда ушел из ее жизни.

После его ухода тетя Лера стала стремительно стареть. Из относительно бодрой женщины средних лет она быстро превратилась в злобную, вечно всем недовольную фурию. Теперь она либо цеплялась к племяннице по каждому пустяку, либо громко стенала и жаловалась на судьбу. Потом начинала плакать, пару раз пришлось даже вызывать «скорую», потому что она не смогла тетку успокоить.

Если честно, ее мало трогали теткины страдания. Ну, бросил муж, так жива ведь, здорова, все он ей оставил – квартиру, дачу, деньги… Так говорила старушка соседка – та самая, которой она время от времени покупала продукты. Бабуля была житейски мудрая, но тетка не хотела слушать ее доводов.

А она по-прежнему каждую свободную минутку бежала к маме в больницу, чем тетка тоже была недовольна.

Теперь, каждый раз собираясь, она слышала ревнивый, обиженный голос тети Леры.

Стоя в дверях, наблюдая за сборами, тетка не уставала повторять:

– Что ты к ней все ходишь и ходишь? Она все равно тебя не узнает! Она безнадежна…

Сквозь эти слова проступал другой, скрытый смысл: «Та больная женщина ничего для тебя не сделала, а я истратила на тебя всю свою жизнь, все свои силы, все свое сердце. Почему же ей, а не мне ты отдаешь свою любовь?»

Что она могла ответить? Что больная женщина спела ей глупую детскую песенку, что она прижалась к ней щекой и почувствовала нежный запах молока и детства? И что тетке сейчас кажется, что она отдала племяннице всю душу, а на самом деле все было не так… Впрочем, ей некогда было выяснять отношения с тетей Лерой, да и не хотелось.

Она выкатила кресло в длинный коридор и пошла медленнее. Мама что-то тихо забормотала. Она наклонилась к ней, прислушалась и с трудом разобрала слова:

– Все ребята дома спят, у них много есть котят, а у нашего кота были красны ворота…

Она поправила плед и покатила кресло дальше.

После окончания школы тетка уговаривала ее пойти работать – живем, мол, трудно, денег теперь мало, тебе пенсию за мать после восемнадцати перестанут платить. Тут-то и всплыл вопрос о квартире и деньгах, которые дядька положил в свое время на срочный вклад.

Тетя Лера стояла насмерть. Нет никаких денег, все ушло на ее содержание. «Думаешь, легко было тебя прокормить?» «Ага, – отвечала она, – помню талоны на завтраки и то, как по всей лестнице ты старье собирала, чтобы меня в это обрядить…»

В конце концов она просто оттолкнула тетку и разворошила все ящики письменного стола, отыскав в них сберкнижку и документы на квартиру. Тетка орала, что она – неблагодарная дрянь, вся в свою гнилую породу, тогда она покидала в сумку кое-какие вещи и захлопнула за собой дверь не прощаясь.

Несмотря на то что тетка успела наложить лапу на деньги, их хватило на то, чтобы выплатить отступного жильцам, немедленно съехавшим из ее квартиры, и сделать самый насущный ремонт.

Она без труда поступила на вечерний филфак университета и с помощью Димки Петрякова устроилась на работу секретарем в коммерческую фирму. Фирма была небольшая, но люди все приличные, сотрудницы ее не шпыняли, и начальник не лез с непристойными предложениями.

Первое время Димка часто звонил и приглашал ее то в клуб, то в ресторан, то на концерт. Она вежливо отговаривалась занятостью, пока он не понял, что к чему, и не прекратил звонки. На встречи одноклассников она не ходила.

Так проходил год за годом. Она училась, потом поменяла работу. С деньгами стало полегче, хватало на одежду и на ее немногочисленные капризы, но непременно раз в неделю, а то и чаще она приезжала в больницу к матери.

Но однажды, совсем недавно, когда она пришла навестить мать, ее не оказалось в прежней палате. Она забеспокоилась, побежала к главному врачу, но по дороге в больничном коридоре ее остановил незнакомый человек. Тот самый человек.

– Не надо никуда спешить, – сказал он ей вполголоса. – Не надо задавать никаких вопросов. И не надо ни о чем беспокоиться. Ваша мама жива и здорова… то есть, конечно, не совсем здорова, но, во всяком случае, с ней ничего не случилось.

– Где она?

– Постойте! – Тот человекпредостерегающе поднял руку. – Всему свое время. Я сказал, что с ней ничего не случилось. Пока.А вот что с ней будет дальше – зависит только от вас.

– Что вам нужно? – вскрикнула она, отшатнувшись. – Чего вы от меня хотите? Кто вы такой?

– Кто я – это совершенно не важно. Больше того – вам это знать совершенно ни к чему. А вот чего я хочу… Для начала я хочу, чтобы вы успокоились. А то на нас скоро будут оглядываться. Когда вы успокоитесь – я продолжу.

– Я спокойна, – проговорила она, взяв себя в руки. – Я готова вас выслушать.

И тогда он рассказал, что она должна сделать.

Это показалось ей бредом, полной бессмыслицей.

– Вы так шутите? – спросила она.

– Я что – похож на человека, который умеет шутить? – В его голосе прозвучал металл, и металл блеснул во взгляде холодных, непроницаемых серых глаз.

– Нет, не похожи, – признала она.

– То-то. Значит, если вы хотите, чтобы с вашей мамой все было в порядке, – вы сделаете то, что я вам сказал. Сделаете, в точности следуя моей инструкции. И никому ни о чем не будете рассказывать. Ни одной живой душе. Это понятно?

– Понятно, – ответила она хриплым, чужим голосом.

– Значит, мы договорились?

– Нет еще. Прежде чем я что-то сделаю, я должна убедиться, что моя мама действительно в порядке.

Он минуту помолчал, а потом кивнул:

– Хорошо. Вы в этом убедитесь.

И тогда он привез ее в эту клинику на Васильевском острове. Привел ее в светлую, просторную одноместную палату, где в инвалидном кресле на колесах сидела худая усталая женщина. Худая и усталая от бесконечной, изнурительной борьбы с тем, что случилось больше двадцати лет назад, но так и не кончилось для нее.

Мама.

– Вы видите, что с ней все в порядке? – спросил тот человек. –Больше того, вы видите, что она теперь в гораздо лучших условиях, чем в прежней больнице. Это хорошая частная клиника. Хорошая и дорогая. Вы согласны сделать то, о чем я вас прошу?

– Да, я согласна. – Она кивнула. А что ей еще оставалось?

– Очень хорошо, – проговорил тот человек.– Я рад, что мы пришли к согласию. Но прежде чем мы расстанемся, я хочу уточнить еще одну вещь. Вы меня внимательно слушаете?

– Очень внимательно. – Она снова кивнула.

– Как я вам уже сказал, это хорошая частная клиника. И здесь у нас есть свой человек. Очень надежный человек.

Она завертела головой, но тот человеклегко прикоснулся к ее руке и улыбнулся одними губами.

– Не пытайтесь его найти, не пытайтесь угадать, это все равно не получится. Это может быть любой врач, или медсестра, или санитар. В конце концов, даже уборщица. Вам не нужно знать, кто он… или она. Вам нужно только знать, что он здесь, близко, рядом с вашей матерью. И если вы что-то сделаете не так, как мы с вами договорились, если вы хоть немного отступите от моей инструкции… тем более если вы захотите кому-то рассказать о нашей встрече, о нашей договоренности – все будет кончено очень быстро. Один ошибочный укол, одна перепутанная таблетка… может быть, даже подушка, случайно упавшая на лицо… Человеческая жизнь – очень хрупкий сосуд, разбить его совершенно ничего не стоит… Вы меня поняли?

– Поняла. – Она опять кивнула и сглотнула слюну, наполнившую рот.

Слюна показалась ей удивительно горькой.

Она развернула кресло и покатила его обратно к маминой палате.

Прогулка все равно не получилась.

Навстречу им попался симпатичный молодой врач с аккуратной щеточкой светлых усов.

Она проводила его долгим, внимательным взглядом. Если бы кто-то посторонний увидел этот взгляд, он мог бы подумать, что в нем простой женский интерес.

На самом деле она лишь пыталась понять, понять или догадаться – не это ли тот самый, кому поручено в случае чего сделать неправильный укол, дать маме неправильную таблетку?

Впрочем, тот человекбыл совершенно прав – это бесполезное занятие, она никогда не догадается, кто это: любой врач, любая медсестра, любой санитар.

Даже вот эта уборщица, которая сейчас идет навстречу с красным пластмассовым ведром в руке.

Она закатила кресло обратно в палату, подкатила его к окну.

Мама что-то негромко проговорила.

Она наклонилась, прислушалась.

– Шубка синенька на нем, а мы песенку споем… а мы песенку споем с моей доченькой вдвоем…

Весь вечер Надежда была так задумчива и рассеянна, что муж забеспокоился и даже велел ей показать горло – весенняя погода очень коварная, пригреет солнышко – сразу жарко, а ветерком обдует – и пожалуйте болеть…

Горло оказалось в полном порядке, нос дышал исправно, нигде не кололо и не ломило, так что Надежде было велено пить витамины и зеленый чай.

От этого чая, который, как известно, тонизирует и придает бодрости, Надежда так приободрилась, что долго не смогла заснуть. Лежа в темноте под легкое посапывание мужа, она размышляла. Выходило, что все ее старания, беготня и подслушивания прошли даром, то есть, выражаясь гадательным языком, в результате выпал пиковый валет, что означает фальшивые хлопоты.

Зачем Вера ходила в музей? Что ей там было нужно? И потом, что теперь думать о Вере, если ее нет на свете? Нужно выяснить, куда ходит эта новая соседка, которая выдает себя за Веру. В самом деле, должна же она что-то делать. Не просто так она живет в чужой квартире и рискует разоблачением. Мало ли как события развернутся… Участковый зайдет проверить, попросит паспорт предъявить, а он-то не ее. Вдруг фотография не похожа…

Надежда решила переходить к активным действиям и для этого проследить, куда ходит соседка.

Приняв такое судьбоносное решение, Надежда Николаевна наконец заснула. И спала так крепко, что даже не слышала, как муж тихонько встал и ушел на работу.

Надо отдать должное старой инженерской привычке – Надежда собралась быстро, как солдат на марше. Пять минут ушло на душ, три минуты на то, чтобы выпить чашку кофе, и за оставшиеся две Надежда успела еще кое-что набросать на лицо.

Кот сидел у пустой миски.

– Ни за что не поверю, – холодно сказала Надежда, – не поверю, что Саша не покормил тебя перед уходом.

Кот понял, что номер не пройдет, и ушел спать на диван.

Надежда красила губы перед зеркалом в прихожей, когда послышался скрип соседской двери. Она удовлетворенно улыбнулась сама себе и надела пальто.

Выждав три минуты, она вышла из квартиры. Лифт как раз шел вниз.

Выйдя из подъезда, она успела заметить все тот же бежевый плащ, мелькнувший за углом.