Текст книги "Слишком личное"
Автор книги: Наталья Костина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Аристарх Сергеевич был очень занятой человек, и времени на семью у него оставалось мало. Людмила Федоровна пришлась, как говорится, ко двору. С детьми она ладила прекрасно, и очень быстро они стали называть ее Люсенька. У Леночки, старшей, которой уже на следующий год нужно было поступать в вуз, к тому же оказались застаревшие проблемы с математикой. Разумеется, после звонка Аристарха Сергеевича министру просвещения, откуда указание спустилось бы ниже, никаких проблем с поступлением дочери на любой факультет любого вуза не возникло бы. Но девочка была гордая – впрочем, как и все они, Липчанские. Однако помощь учительницы, которая обладала профессиональным талантом объяснять тайны точной науки крайне доходчиво, Леночка Липчанская приняла, и даже с удовольствием. Таким образом, вместо запланированного месяца Людмила Федоровна провела у моря два – занятия с ученицей нельзя было прерывать, да и Ариша так просила ее погостить подольше…
Следующим летом в этом доме ее ждали уже с нетерпением – и дети, и взрослые. Она приехала сразу по окончании учебного года – нужно же было все повторить с Леночкой заново перед экзаменами! Да и помимо занятий со старшей дочерью Людмила Федоровна старалась быть полезной всему радушному семейству, а делать она умела многое. Жизнь, прожитая в тесном общении со многими людьми различных наклонностей и профессий, научила ее не только преподавать в школе. Людмила Федоровна прекрасно готовила, в том числе и различные сладкие блюда, бывшие ее, так сказать, коньком. Варенье она варила так, что даже искушенным в этом искусстве южанам могла бы дать фору; и укол могла сделать, не дожидаясь вызванной из поликлиники медсестры, и поставить банки от простуды, и даже в таком тонком и непростом деле, как выбор мебели для кабинета Аристарха Сергеевича, ее мнение вдруг оказалось решающим.
Так с тех пор и повелось. Подруги весь год переписывались, так как перезваниваться не могли по той простой причине, что у Людмилы Федоровны личного телефонного номера не имелось. А уж лето все было их – его они неизменно проводили вместе. Сообща переживали поступление в институт сначала старшей Елены, а потом и младшей Валерии. В компании друг друга они никогда не скучали: помимо прочих достоинств, Людмила Федоровна обладала также и редким даром молчаливого соучастия. Ее совершенно не нужно было занимать пустыми разговорами, да и сама она была не склонна их вести. Подруги допоздна читали, уютно устроившись в креслах-качалках, или тихо проводили вечера на веранде за чаепитием. Вместе они пересаживали цветы и разбивали и любимые Аристархом Сергеевичем клумбы – только к своему обожаемому морю Людмила Федоровна неизменно отправлялась одна. Ну что ж, должен же быть у человека хоть один недостаток – так думали они друг о друге. Впрочем, возможно, именно оно – море – так любимое одной и так презираемое другой, сблизило этих совершенно разных женщин.
Неожиданно ранней весной, когда уже начало пригревать солнце и море из серого сделалось одного цвета с бирюзовым небом, умер Аристарх Сергеевич. Сердце. Людмила Федоровна, бросив все, примчалась утешать единственную подругу, да так и осталась навсегда.
Прошло уже много лет с того самого дня, когда она решилась в корне поменять свою жизнь, поскольку была необходима здесь. В самый горький момент жизни подруги кто, как не она, помог Арише, у которой не было ни родственников, ни друзей? Только две жавшиеся к матери растерянные девушки, впервые столкнувшиеся с безжалостностью смерти. Она и их тогда взяла под свое крыло. Она оставила так любимую когда-то ею работу, все свои надежды и даже неполученную отдельную однокомнатную квартиру. Бросила свою бесконечную, безнадежную очередь – за десять лет с сорок шестого места она продвинулась было на двадцать второе, но потом снова каким-то непостижимым образом оказалась в третьем десятке. Она забыла все – опостылевший ей холодный город с коротким дождливым летом и затяжной бронхитной зимой и свою обжитую малосемейку, впрочем, так и не ставшую ей родным домом за десять проведенных в ней лет. Миазмы общей кухни и общего туалета она сменила на аромат пыльной и сухой крымской земли, щедро разбавленный соленым ветром с моря. Она отринула все, что связывало ее с прошлой жизнью, и прилепилась к этому месту, как моллюск прилепляется к единственному утесу – своему дому на всю жизнь. Она никогда не жалела об этом. Никогда. Кроме, пожалуй, сегодняшнего дня…
* * *
– Только две минуты, не больше! – строго сказала накрахмаленная сестричка. И голос у нее был строгий, тоже накрахмаленный.
Он бочком протиснулся в двери, которые эта самая медицинская сестра почему-то держала за ручку, не давая им распахнуться во всю ширь, старательно отворачивая от медперсонала лицо – пахло от него явно не лучшим образом. Халат, в который его облачили, был тесен, сковывал движения, но даже и без этого никчемного, никаким микробам не угрожающего халатика он чувствовал себя не в своей тарелке. В самом деле, зачем он приперся сюда? Да еще и на ночь глядя? Послушался Камышеву, как будто своих мозгов больше нет…
В белой, блестящей бездушными кафельными стенами и даже на вид холодной комнате была всего одна койка: высокая, похожая на тележку на колесиках, она неуютно располагалась прямо посередине. Рядом с койко-местом был приткнут штатив, также на колесиках, с двумя пузатыми перевернутыми банками, от которых вниз, к постели, тянулись прозрачные трубки.
Сестра все не уходила, морщила острый носик и явно хотела присутствовать при разговоре. В конце концов он достал удостоверение и попросил ее удалиться. Она фыркнула, вздернула бровки, пожала плечами и нехотя оставила его в покое, напоследок выразительно хлопнув дверью.
От резкого звука он испуганно взглянул в сторону кровати. Конечно, эта дура-сестра так саданула нарочно, а ведь здесь… Ему почему-то было страшно подойти к этой похожей на тележку кровати, как будто там находилось невесть что. Тикали часы у него на руке, отчетливо-громко капали капли из банки, а из толстой иглы так же монотонно поднимались пузырьки воздуха. Ему показалось, что прошло уже очень много времени, куда больше, чем две минуты, на которые он получил разрешение. И ему вдруг необычайно остро захотелось уйти отсюда – сейчас, прямо в этот момент. Сбежать от бесцеремонно яркого закатного света, бликующего в каждой плитке, от неистребимого больничного запаха хлорки, от этих пузырьков, поднимающихся и лопающихся друг за другом, друг за другом… Не к месту вспомнились лемминги из школьного курса зоологии, глупые зверьки, неизвестно зачем падающие в пропасть – так же монотонно, один за другим. Он покосился в сторону закрытой двери и даже сделал шаг в ее сторону, когда от кровати послышался какой-то неопределенный звук. Немного помедлив, он все же переместился в сторону трубок, уходящих куда-то под белую, со страшными желтыми пятнами от постоянного автоклавирования простыню, и сразу же увидел ее лицо, которое и так весь этот нескончаемый день стояло у него перед глазами.
Она лежала, повернув голову, чтобы видеть, кто пришел, и в зрачках у нее на мгновение плеснулся ужас, а потом сразу же они стали черными, непроницаемыми, зеркальными. Она тяжело выдохнула, и капитан понял, кого она боялась увидеть. И снова, в который раз за неполную минуту, что он находился здесь, рядом с ней, Лысенко остро пожалел ее и возненавидел себя – за то, что мог не приходить, но все-таки поддался смятению и явился сюда… напоминанием всего того кошмара, что она еще не забыла и не пережила.
– Как вы себя чувствуете? – зачем-то спросил он и поискал глазами, на что бы сесть.
Единственный стул был занят каким-то совершенно не медицинского вида прибором. Поколебавшись, не переставить ли его куда-нибудь в другое место, он все же не стал этого делать и присел рядом с кроватью на корточки, так что их глаза оказались примерно на одном уровне. Это почему-то обеспокоило распростертую на кровати женщину, и она попыталась приподняться.
– Лежите, лежите, – всполошился пришедший с визитом и еще раз спросил: – Как вы себя чувствуете, Рита?
Глупо было спрашивать такое. Как она могла себя чувствовать? Что могла чувствовать женщина, убившая рано поутру собственного мужа, оглушенная допросами, наркозом, транквилизаторами, угрызениями собственной совести, наконец! И что испытывала мать, разом повернувшая свою жизнь и жизнь своего единственного ребенка в неизвестно какую сторону? Что она могла ему ответить? Но она все-таки отозвалась – разлепила бледные, бескровные губы и слабо прошелестела:
– Хорошо… Простите, забыла, как вас зовут.
Она не могла знать, как его зовут, но почему-то ей сейчас казалось, что она знакома с этим человеком долгие годы. Это пришел какой-то старый друг, но с ней что-то сегодня случилось… Наверное, она больна, раз его имя непостижимым образом вылетело у нее из головы. Она не забывала его, она его хорошо знала… Еще мгновение, и она вспомнит… Его зовут… зовут…
Это усилие памяти так обеспокоило и напрягло ее, что она встревоженно уставилась на пришедшего, силясь оторвать от плоской, как блинчик, подушки голову. В голове было нехорошо – как-то слишком пусто и ватно, и мысли не хотели возникать, а шевелились еле-еле…
– Игорь меня зовут. Игорь Анатольевич.
– А-а… – с облегчением выдохнула она. Да, конечно, как же это она могла забыть? Конечно, его зовут Игорь Анатольевич. Она всегда это помнила, но сегодня почему-то голова у нее какая-то чужая. О чем это он сейчас спрашивал?
– Рита, вы помните, что сегодня произошло?
Она в изнеможении прикрыла веки, уголок опущенной вниз губы дрогнул. Капитан понял, что сказал что-то не то. И поспешил поправиться:
– Вы помните, что я сегодня сделал?
Глаза лежащей, большие и такие черные, оттого что зрачок почти сливался с райком, казалось, сейчас прожгут насквозь железный ящик стоящего у кровати прибора, мертвый белый кафель и серые бетонные стены под ним – настолько огромными в этих глазах были тревога, и боль, и неопределенность. И он еще раз пожалел, что явился к ней сейчас. И что вообще пришел сюда. Не нужно было этого делать.
– Я все понимаю. Я ведь не маленькая, – просто сказала женщина. Голос был едва слышимым, слабым, но – странное дело! – этот голос жалел его. И глаза жалели, и рука с воткнутой толстой иглой, и сама игла, и бутылка, в которой все поднимались и лопались пузырьки…
– Не говорите, пожалуйста, об этом следователю Сорокиной, – ненужно сказал он.
Даже по тому, как она негодующе шевельнула пальцами своей беспомощной, пригвожденной к кровати толстой иглой руки, он понял, что произнес лишнее. Она и сама все прекрасно знала. Она не выдаст его. Но от этого почему-то стало только хуже. Он не испытал никакого облегчения; боль, захлестнувшая его этим утром, не ушла – она только притупилась, стала не резать, а вгрызаться глубже, буравить тупым концом, отдирая куски мяса, и вдвинулась куда-то так далеко, что никакими словами ее оттуда было уже не достать.
– Я вам фруктов принес. Вам можно есть, Рита?
– Я не знаю… мне не хочется…
– Все! Сколько можно! – Та самая накрахмаленная сестра бесцеремонно распахнула двери и решительным шагом направилась прямо к нему. – Сколько можно, говорю! Фу, ну и запах от вас. – Она брезгливо прошествовала мимо, и даже ее спина выражала такое негодование, что ему действительно стало стыдно. – Вам же русским языком было сказано – две минуты. А вы все сидите и сидите. Совести совсем нет!
Совести у него точно не было. Он глупо держал в руках пластиковый мешочек с принесенными яблоками, грушами и желтым бокастым лимоном, не зная, куда его девать.
– Сюда давайте, – неприветливо буркнула сестра, выдернула передачу у него из рук и брякнула на подоконник. – Скажите родственникам, чтоб завтра что-нибудь легкое ей принесли. Суп там, пюре картофельное. Сами знаете, как у нас кормят.
– Сок? – спросил он, испытывая видимое облегчение от того, что его изгоняют.
– Сок тоже можно. Завтра ее в общую переведут. Идите уже! – прикрикнула она, беспардонным жестом выпроваживая посетителя за дверь.
Он вышел в коридор, а сестра еще долго оставалась подле Риты Погореловой. Из-за закрытых дверей до него доносились смутные звуки. Палата интенсивной терапии находилась в самом конце коридора, где в торце здания имелось окно с широким подоконником. На подоконнике, как это принято в больницах, был разведен целый огород. В горшках, в больших ржавых жестяных банках, в кастрюльках, аккуратно обмотанных белой бумагой, раскинулись неприхотливые больничные хроники: гибискус, иначе китайская роза, тещин язык, выводок ярко-зеленых папоротников, большая безродная бегония и еще какое-то жирненькое растение с глянцевой толстой розеткой листвы на коротком и налитом, как бочонок, стволе. Растения в больницах процветают, потому что питаются человеческими эмоциями, вспомнилось ему. Что ж, сейчас рядом с этим непритязательным ботаническим садом было выплеснуто столько чувств, что все это хозяйство должно было немедленно расцвести, даже никогда не цветущий папоротник.
Он не понимал, почему торчит здесь как привязанный и не уходит. Очень хотелось курить, но сигареты кончились, да и за курение эта особа, что шебаршит за дверями, наверняка шкуру с него спустит. Прислонясь спиной к холодной стене, он безучастно стоял, наблюдая, как за окном догорает закат, и сам не знал, сколько здесь уже находится – минуту, две, двадцать, тридцать? Наконец двери отворились.
– Вы что-то еще хотите узнать? Я могу позвать дежурного врача, – сухо предложила сестра, видимо решив, что этому нетрезвому представителю закона нужна еще какая-то информация то ли от нее, то ли от врача, то ли от той несчастной, которую привезли сюда утром.
– Нет, ничего… Не беспокойтесь. Скажите, ей очень плохо? – глупо спросил он, как будто не был сегодня в той самой квартире, где по полу гуляли солнечные зайцы. Глупым зайцам было все равно, где гулять – на полу ли квартиры, где лежал убитый, на стене ли, где висела фотография ее маленького сына…
– Состояние средней тяжести, стабильное, – пожала твердыми плечами сестра, больше похожая на манекен в витрине магазина, торгующего спецодеждой. – А вы что, тоже допрашивать ее сегодня хотите? Так имейте в виду, что доктор…
– Нет, не хочу, – перебил он ее. – А что, сегодня уже кто-то приходил?
Паника все лезла и лезла из него. Как пена из огнетушителя, с которого сорвали предохранительный клапан. Он ненавидел себя, но ничего не мог с этим поделать. Бок о бок они прошли весь длинный унылый коридор, и, когда дошли уже до стеклянных дверей, ведущих из отделения, сопровождающая внезапно спросила:
– А правда, что она мужа убила?
– Нет, – зло выдохнул он и загрохотал вниз по лестнице, перепрыгивая через две, три ступени за раз, все убыстряя свой сумасшедший бег, и от этого ему как будто становилось легче.
* * *
– Мама, мне нужно с тобой серьезно поговорить.
Да, теперь так просто ее в покое не оставят, даже на ночь глядя.
– Лена, я очень устала сегодня, – действительно утомленным голосом произнесла она.
Ей показалось, что дочь несколько мгновений колебалась, жалея мать, но нет, та решительно подошла к креслу, в котором лицом к окну сидела Ариадна Казимировна, и придвинула к себе низкий пуф.
– Ты хоть сама понимаешь, что это твое решение – несусветная глупость? – В упор глядя на мать пронзительными синими глазами, поинтересовалась Елена Аристарховна. – И еще глупее при этом отмалчиваться и прятаться от нас. Мы все равно выскажем тебе все, что думаем об этой твоей выходке!
«И сделаем все по-своему, как захотим», – мысленно закончила ее речь старая женщина и, саркастически усмехнувшись, посмотрела прямо в красивое, несмотря на возраст, лицо дочери. Та не вынесла и первой отвела взгляд. Однако и мать не удержалась – покинула свое любимое кресло и подошла к окну. Бог знает что она хотела увидеть в темном стекле…
Елена Аристарховна поняла, что несколько перегнула палку, – разговаривать с матерью в таком тоне было бессмысленно. Она не ее подчиненная и ничуть не зависит от них с Леркой… к сожалению. Поэтому, выдержав небольшую паузу, она смягчила тон:
– Мама, не нужно сидеть здесь взаперти и отмалчиваться. И прятаться от меня… от нас, – поправилась Елена Аристарховна.
Ариадна Казимировна медленно повернулась и посмотрела на свою взрослую дочь так внимательно, как будто видела ее первый раз в жизни.
– А я и не прячусь, – пожала плечами она. – Если бы я захотела все от вас скрыть, то о завещании вы узнали бы только после моей смерти. Мне просто стало неприятно ваше общество, и только.
– Ну что за глупости ты говоришь! – Дочь попробовала взять мать за руку, но та решительным жестом отстранилась.
– Мамочка, ну кто она тебе? Кто она такая, чтобы ради нее… Неужели мы тебе не дороже?
– Вы, безусловно, мне дороже, – веско сказала мать. – Потому я и оставляю вам львиную долю имущества, разве не так?
– А дом?! Ты-то хоть представляешь себе, сколько стоит дом? Сидишь здесь уже полвека, а ситуация сейчас совсем не та, что прежде! Этот дом не просто дача, куда всем удобно приезжать. Ты даже представления не имеешь о том, что сейчас сколько стоит! И ты принимаешь такие решения, ни с кем не посоветовавшись, просто потому, что тебе это вдруг пришло в голову!
– Хочешь сказать, что я совсем выжила из ума? – тяжело спросила старуха.
– Ну что ты, что ты… – Вспыльчивая от природы Елена Аристарховна снова сбавила обороты. – Ты у нас всегда была самая умная, самая красивая, – попыталась подлизаться она к матери.
Та взглянула на дочь с нескрываемой иронией.
– Ну, раз я самая умная, то мне, конечно, виднее.
– Да, тебе виднее, – зло подтвердила дочь.
Старуха видела ее ухищрения насквозь, и Елену это взбесило. Что ж, в таком случае она не будет разводить здесь китайские церемонии!
– Ладно, – проронила Елена Аристарховна. – Пусть я ничего не получу! У меня хорошая работа, я сто лет жила без твоих подачек и еще столько же проживу!
«Без моих подачек? – горько подумала старуха. – Вот как сейчас это называется…» Муж в свое время прекрасно устроил обеих дочек – у каждой по квартире и по солидному счету в банке. И не ее вина, что они не смогли приумножить полученное. Впрочем, Елена – вполне здравомыслящий человек. Возможно, у нее-то как раз деньги и сохранились. Но ее бестолковая сестра…
– У меня детей нет, – продолжила Елена Аристарховна. – Мне вообще имущество ни к чему, можно сказать. Мне некому его оставлять. А у Лерки и мужа нет, только Ваня…
– А у Вани – Оксана. – Старуха покачала головой. – Вертит эта девка твоим племянником…
– Твоим внуком! – сказала, как припечатала, Елена. Пусть мать вспомнит, что у нее кроме дочерей есть еще и любимый внук. Пусть на деле докажет, что любит Ваньку!
– Хорошо, моим внуком, – вздохнула Ариадна Казимировна. – Эта девка вертит им, как собака хвостом! И язык распускает.
Ариадне Казимировне не понравилась привезенная внуком девица. Было в ней что-то такое… неприятное, одним словом. С виду девушка всем была хороша – и красивая, и даже воспитанная, чего не скажешь о большинстве теперешних молодых людей. Но вот в глазах невесты, как представил Оксану родственникам внук, нет-нет да и читалось что-то такое… Ариадна Казимировна напряглась, и ей показалось, что вот сейчас она поймет, что же этакого нехорошего было в Ванькиной нареченной, но дочь не дала ей довести мысль до логического завершения.
– А ты хотела бы, чтобы все слушали твой бред и молчали!
– Я хотела бы, чтобы вы вели себя достойно. Как Липчанские.
– Да если бы мы вели себя недостойно… – Елена коротко вздохнула. Криком, наскоком от матери никогда ничего нельзя было добиться, и она это знала. – Мама, мама! Ты подумай, – еще раз попыталась пробиться она к матери, – кто она такая, эта твоя Люсенька? Ловкая интриганка, втершаяся в нашу семью, вот и все, – с горечью закончила она.
– Раньше ты так не думала, – негодующе покачала головой старуха.
– Раньше все было по-другому. Раньше ты нас любила, – совсем по-детски произнесла Елена, и на мгновение Ариадна Казимировна увидела в ней прежнюю Леночку: с пухлыми щечками, дрожащими от обиды губами и огромными синими глазами, в которых стояли готовые пролиться слезы. Как же она любила их, своих маленьких девочек! Она и сейчас их любит, но…
– А теперь тебе чужой человек стал дороже, чем родной внук. Я еще раз повторю – у меня детей нет. У тебя, по сути, есть единственный наследник – Ванька. Так что ж ты его всего лишаешь? Что ж ты дом, наш родной дом отдаешь чужому человеку?
– Лена, он вам давно не родной, – утомленно, но решительно продолжала отбиваться Ариадна Казимировна. И все же, как это тяжело… Ее собственные дети не понимают ее… как будто на разных языках говорят… Когда же закончится эта пытка? Когда же дочь поймет, что права именно она, ее мать…
– Ты вспомни, когда ты в этом самом родном доме в последний раз была? – недобро спросила старуха, не сдержав обиду. – В позапрошлом году. И приезжала ровно на три дня. Да и то потому, что Люся тебе написала, что я приболела. Ты испугалась и прискакала. А до этого еще два года носу не казала!
– Пойми, я не всегда вольна распоряжаться собой. У меня работа, ученики… – растерялась Елена.
– Да, и отдыхать каждый год от этих самых учеников ты ездишь не ко мне, а куда-нибудь подальше – в Турцию или в Грецию. На ту сторону этого моря, – закончила мать. – Так что, дорогая, если бы этот дом действительно был тебе родным…
– А Ванька? – снова горячо возразила дочь. – Ванька? Ванька ведь к тебе каждый год наезжает!
– Просто ему здесь удобно, на всем готовом, да и денег пока таких нет, чтобы позволить себе отдых где-нибудь во Франции или в Испании, – отрезала старуха. – А если бы они у него были, только мы все его здесь и видели! А дом ему нужен только для того…
– Ничего ты не понимаешь, – быстро возразила Елена. – Дом для него – святое! Этот дом для него – место его детства, место, куда можно вернуться, спрятаться… Он для него…
– Ты хороший специалист в своей области, Лена, но совершенно не психолог, – усмехнулась мать. – Нет, не психолог! Занималась бы ты своим делом, Лена, а не лезла в чужую душу. Вернуться! Спрятаться! Какие глупости! Этот дом понадобился ему только для того, чтобы превратить его в доходное место, не более. Он ему нужен лишь потому, что рыночная его стоимость…
– Рыночная стоимость этой развалины, – едко вставила дочь, – совсем не велика. Это я тебе как архитектор компетентно заявляю. Дом старый, весь в трещинах, планировка никуда не годится…
– Ну что ж вы тогда все так всполошились, раз цена этому дому – грош? – спокойно перебила ее мать. – Что ж вы все бегаете, шепчетесь, не даете мне шагу ступить спокойно? Зачем Люську травите? Вам, – веско подчеркнула она, – я оставляю гораздо, гораздо больше, чем эту, как ты выразилась, развалину. Поверь мне, если тебя так волнует рыночная стоимость наследства, то по моей кончине ты будешь очень богатой женщиной, и твоя глупая сестра, которая тебя сейчас ко мне прислала, тоже. А также твой обожаемый шалопай племянник. Картины, которые я ему завещала, имеют о-очень большую рыночную стоимость. Не то что эти романтические руины. А теперь, Леночка, оставь меня в покое. Уже поздно, и я хочу отдохнуть. У меня очень сильно разболелась голова. Должно быть, от грозы.
– Должно быть. Спокойной ночи, мама.
Поняв, что разговор окончен и старуха больше не станет слушать никаких резонов, дочь легко поднялась с низкого пуфа. Такая же стройная в свои пятьдесят, как и в двадцать, Елена Аристарховна фигурой разительно походила на свою мать. Да и характера обеим было не занимать. Не сказав больше ни слова, она вышла из комнаты и тихо прикрыла за собой дверь. Битва была проиграна. Проиграна? Ну, это мы еще посмотрим. Мы просто отступили на запасной плацдарм. Да и не битва это была, а так… разведка боем.
Сестра ждала ее сразу за поворотом коридора.
– Ну что? – нетерпеливо поинтересовалась она.
– Да ничего. – Елена махнула рукой. – Все так же. Упряма, как тысяча ослов.
Сестры не спеша спустились по лестнице. Внизу, на мокрой еще после прошедшей грозы террасе, накрывали к ужину. Впрочем, под большой маркизой[5]5
Навес из тентовой ткани над окнами, балконом, крыльцом или террасой для защиты от солнца и дождя.
[Закрыть], защищающей стол от дождя и солнца, было сухо и уютно.
Валерия Аристарховна села в плетеное кресло, откинулась на спинку. Да, очень щекотливая ситуация, что и говорить. Приятный отдых, на который она рассчитывала, был испорчен. Да и о каком отдыхе теперь может идти речь, когда каждую минуту не можешь думать ни о чем другом, кроме как об этой досадной истории с наследством! И о том, что люди, дожив до определенного возраста, утрачивают связь с реальностью. Разжижение мозгов, честное слово! Может быть, стоит намекнуть Лене, что хорошо было бы освидетельствовать мать у психиатра? Нет, это не годится. Мать еще не выжила из ума. Кроме того, старуха может взбеситься настолько, что отпишет этой своей дорогой Люсеньке все. Не стоит ее дразнить. Валерия Аристарховна рассеянно смотрела, как Оксана, девушка ее единственного сына, споро и аккуратно накрывает на стол, явно наслаждаясь ролью хозяйки. Красивая, уверенная в себе девушка. Ваньке именно такую и надо. Может быть, немного развязная, но сейчас все они такие…
Иван появился на террасе с нагруженным едой подносом. Обычно накрывать на стол было обязанностью Людмилы Федоровны, но сейчас она очень кстати отсутствовала. Почему-то одним своим видом эта толстая старуха безмерно раздражала Валерию Аристарховну. Семья! Семья – великое дело. Посторонние тут ни к чему. Особенно всякие нечистоплотные приживалки! И подумать только, что родная мать до такой степени потеряла голову из-за этой своей Люсеньки, что отказывает в наследстве даже Ваньке! Любимому и единственному внуку. Вот если бы был жив папа…
Сын перебил ее размышления:
– Ну что, мам?
– А!.. – Точно таким же жестом, как пять минут назад ее сестра, махнула рукой Валерия Аристарховна. – Ничего! Ну, это мы еще посмотрим, – многозначительно процедила она, – кому здесь что достанется. Я не позволю…
– Лера, не нужно при посторонних, – шепнула сестра, кивком указывая на навострившую уши подружку племянника.
– Какие посторонние, Леночка, – так же шепотом ответила Валерия Аристарховна. – У нас тут в доме только одно инородное, так сказать, тело, и ты сама прекрасно знаешь, кто это. А у Ваньки с Оксаной все серьезно, тьфу-тьфу-тьфу, они, кажется, решили пожениться.
– Правда? – оживилась сестра. – А что ж ты молчала?
– Я сама только буквально час назад узнала. Ванька решил поставить меня в известность. У меня будет внук, представляешь?
– Поздравляю. – Елена Аристарховна бросила быстрый взгляд на Оксану, невозмутимо раскладывавшую на скатерти столовое серебро. Девица, конечно, красивая, видная. С Ванькой они отличная пара. – И сколько уже?.. – поинтересовалась она.
– Да только-только. Они сами лишь недавно узнали. Ванька очень рад, да и я тоже! Приятно осознавать, что наш род не прервется. Если бы еще не это… чрезвычайное происшествие! Ивану давно пора остепениться. – Валерия Аристарховна посмотрела вслед сыну и его девушке, скрывшимся в дверях кухни. – А эта его Оксана очень даже ничего. По крайней мере лучше, чем та, с которой он приезжал в прошлом году, помнишь?
Елена не была здесь в прошлом году, однако согласно кивнула.
– Но и эта не идеальный вариант. – Валерия скосила глаза – не подслушивает ли кто. Но все было спокойно. – Красива, конечно, ничего не скажешь, но с характером.
– Ну, иногда характер лишним не бывает, – глубокомысленно заметила сестра.
– Как ты думаешь, она случайно забеременела или чтобы Ваньку на себе женить?
– Ты думаешь, его можно привязать таким способом? – саркастически осведомилась Елена. – Плохо же ты знаешь собственного сына! Достаточно только взглянуть, как он за ней ухаживает, и становится абсолютно понятно, что он только рад этому… событию. Но, кроме всего прочего, – Елена выразительно подняла бровь, – это может в корне изменить все дело!
– Думаешь? – Валерия с интересом взглянула на сестру. Елена всегда была умнее ее самой, и к ее советам она частенько прибегала в сомнительных случаях.
– Она обижена на нас из-за недостатка внимания, – проницательно заметила Елена Аристарховна. – Ванька вырос и тоже уже не вызывает у нее умиления. Но вот маленький ребенок… Я больше чем уверена, что для собственного правнука она захочет что-нибудь сделать! Нужно сказать Оксане, пусть будет с ней поласковее. А я еще раз попробую поговорить с ней.
– Лена, а может, с адвокатом этим, как его…
– С нотариусом? Юрием Викторовичем?
– Да, с Юрием Викторовичем… Может быть, с ним поговорить? Мы давно его знаем, он нас знает… Она, кажется, сказала, что завтра он приедет и все оформит?
Оксана, принесшая из кухни дымящееся блюдо с пловом, бесспорно, прислушивалась к разговору. Поправляя салфетки, она оказалась сбоку перешептывающихся сестер и незаметно переместилась в тень, за спинку кресла своей будущей свекрови.
– Да, это мысль… – задумчиво подтвердила Елена Аристарховна. – Если она с нами не считается, называя нас корыстными и небеспристрастными, то чужого человека уж должна бы выслушать. Случай в самом деле вопиющий… Знаешь, ты, пожалуй, прямо с утра ему перезвони и переговори с ним. Он имеет на нее влияние. К тому же, помнится, он когда-то был неравнодушен к тебе.
– Может, лучше будет подъехать к нему?
– Да, ты права, – согласилась сестра. – Лучше переговорить лично, так сказать, с глазу на глаз. Это солиднее… И вообще, это не телефонный разговор. Особенно если дело касается такого вопроса, как завещание.
– А если и он ее не переубедит?
– Будем надеяться, что переубедит.
– Ты же знаешь, какая она упрямая. – Валерия Аристарховна покачала головой. – Такая упрямая… И старая…
– Старческий маразм, – жестко припечатала Елена Аристарховна.
– Господи, а если она оформит это дурацкое завещание и… умрет?! – неожиданно спросила сестра. – Ведь все же этой… достанется?
– Ну, не все, – зловеще усмехнулась Елена Аристарховна. – Но дом точно достанется этой интриганке.
– Видеть ее просто не могу, – пожаловалась младшая сестра. – Меня от нее просто трясет! Надеюсь, к ужину она не выйдет.
– Просила подать ужин в ее комнату. В ее комнату, – зло подчеркнула Елена Аристарховна. – Представляешь?
– Боже мой, боже мой! – заломила руки Валерия. – С этим же надо что-то делать, Лена!
– А что с этим сделаешь? – сумрачно спросила Елена Аристарховна. – Попробуй поговорить с нотариусом, это какой-никакой, а шанс.
Потом она припомнила весь вечерний разговор с матерью и добавила:
– Но лично мне после сегодняшнего общения с нашей мамочкой кажется, что в ближайшие дни эта затея будет обречена на провал. Может быть, только со временем она поймет, что наделала, опомнится и передумает, – с сомнением в голосе обнадежила она сестру.
