Текст книги "Путеводитель по повести А.П. Платонова «Котлован»: Учебное пособие"
Автор книги: Наталья Дужина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
«Котлован» начинается с рассказа об увольнении Вощева. Увольнение, несмотря на нехватку рабочих рук, – типичная для первой пятилетки ситуация. «Нарушение трудовой дисциплины» – основная причина увольнения. Случаев «расхлябанности и разгильдяйства» на предприятиях было много, а еще больше – глубокого равнодушия к производству и всему социалистическому строительству. Вопреки сложившемуся представлению о всеобщем трудовом энтузиазме начала 30-х годов дисциплина – серьезная проблема первой пятилетки. «Ослабление трудовой дисциплины» называют «одной из главных причин, задерживающих рост промышленности и всего хозяйства», а борьбу за ее укрепление – основной задачей профорганизаций [17]17
См.: Левенстерн П. Законодательное регулирование трудовой дисциплины // Вопросы труда. 1930. № 4. С. 54.
[Закрыть]. Однако профсоюзы, судя по всему, не проявляли должного внимания к вопросам трудовой дисциплины. Это реальное безразличие к социалистическому строительству идеологи страны квалифицируют как проявление «хвостизма» (т. е. жизнь требует повышения производительности труда и укрепления трудовой дисциплины, а профсоюзы, которые этого не учитывают, оказываются «в хвосте требований жизни» и масс). Обвинение профсоюзов в «хвостизме» за равнодушие к нарушениям дисциплины – одно из нареканий в адрес этих органов. Руководство страны призывает профсоюзы укреплять трудовую дисциплину двумя способами: во-первых, «путем культурно-просветительной работы», т. е. разъясняя влияние трудовой дисциплины на производительность труда; во-вторых, «путем репрессивных мер», т. е. увольнения. Вощева, который тоже нарушил трудовую дисциплину («стоял и думал среди производства»), уволили: завком его «механического завода», в соответствии с требованиями жизни и партии («Мы не желаем очутиться в хвосте масс»), проявил внимание к вопросам трудовой дисциплины, но предпочел «репрессивную меру». На что Вощев резонно замечает: «Вы боитесь быть в хвосте <…> и сели на шею» (23).
Пикантность увольнения Вощева заключается прежде всего в том, что он думал как раз о повышении производительности труда («О чем ты думал, товарищ Вощев? <…> Я мог выдумать что-нибудь, вроде счастья, а от душевного смысла улучшилась бы производительность»). Причем думал тоже не случайно, а откликнувшись на призыв партии, обращенный к рабочим массам и к их профессиональным союзам: к рабочим – сознательно участвовать в деле социалистического строительства, а к профсоюзам – повернуться «лицом к производству» (с осени 1929 г. это был новый «лозунг» профсоюзной работы). Данная ситуация требует комментария и воспроизведения определенного социально-политического контекста конца 1929 – начала 1930 г., связанного с ситуацией вокруг профсоюзов и их руководства.
В апреле 1929 г., как мы уже писали, с должности председателя ВЦСПС был снят М. П. Томский. Шел первый год первой пятилетки. По официальной версии, страна успешно выполняла план, увеличивая темпы развития индустрии, а реально жила в ситуации «прорывов» на многих участках социалистического строительства, низкой трудовой дисциплины на предприятиях и равнодушия рабочих к проводимой политике. После снятия Томского все промахи в организации производственного процесса списали на недостатки в работе «старого профсоюзного руководства» (среди которых был и «хвостизм» в вопросах трудовой дисциплины) и несоответствие «старых форм и методов» профсоюзной работы возросшим требованиям жизни [18]18
Работу в корне реорганизовать! (передовая) // Культурная революция. 1930. № 2. С. 2 и др.
[Закрыть]. Об этом говорит и Сталин в речи «О правом уклоне в ВКП(б)» на апрельском (1929 г.) пленуме ЦК ВКП(б):
«Мы говорим, что классовые сдвиги в нашей стране диктуют нам новые задачи, требующие систематического снижения себестоимости и укрепления трудовой дисциплины на предприятиях, что проведение этих задач невозможно без коренной перемены всей практики в работе профессиональных союзов. Ат. Томский нам отвечает, что все это – пустяки, что никаких таких новых задач нет у нас, что на самом деле дело идет о том, что большинство ЦК желает „прорабатывать“ его, т. е. т. Томского» [19]19
Сталин И. О правом уклоне в ВКП(б). Указ. изд. С. 245.
[Закрыть].
Последующий период в истории страны проходит под знаком критики деятельности этого «старого руководства» и выработки новой тактики профсоюзов по отношению к «рабочей массе» и производственному процессу. Состоявшийся после отставки Томского II пленум ВЦСПС принимает решение о необходимости изменения «темпов работы профсоюзов» и пересмотра «форм и методов» их деятельности [20]20
Изменить темп работы профсоюзов: Основные итоги II Пленума ВЦСПС и задачи культработников (передовая) // Культурная революция. 1929. № 11. С. 1–2.
[Закрыть]. 6 сентября 1929 г. «Правда» публикует письмо ВЦСПС «За поворот профсоюзов лицом к производству. За решительную перестройку форм и методов работы профсоюзов. Ко всем профорганизациям, ко всем членам профсоюзов, ко всем работникам и работницам». «Письмо» профсоюзного руководства в очередной раз называет ошибки в прежней работе профсоюзов: «непонимание новой эпохи, <…> медлительность темпа <…>, бюрократизм и отрыв от масс, крохоборчество и неумение увязать защиту повседневных интересов и нужд рабочих <…> с задачей дальнейшего подъема и социалистического переустройства всего нашего хозяйства». Новую задачу профсоюзов его руководство формулирует так: «Перестройка всех форм и методов работы профорганизаций <…> заключается прежде всего в том, чтобы поставить профсоюзы и все их органы сверху донизу лицом к производству». ВЦСПС предлагает своим организациям быть внимательнее к «творческой, бьющей ключом инициативе масс», к предложениям рабочих и направлять их на конкретное дело, на подъем производства. ВЦСПС продолжает развивать свою «новую» установку: «Нужна решительная борьба с бюрократическим отрывом от масс со стороны профсоюзных органов, профсоюзных работников». Отныне два этих призыва («Лицом к производству» и «Ближе к массам») считаются основными лозунгами перестройки профсоюзной работы. Они наполняют периодические издания, с их позиций критикуют текущую работу профсоюзных деятелей.
Однако по публикациям в периодической печати видно, что для профсоюзных организаций требование перестройки и новизны в работе было очень сложным. Рекомендации III Пленума ВЦСПС (ноябрь 1929 г.) по поводу перестройки профсоюзов не отличались ясностью: «Эту перестройку нельзя подменить изменением форм и методов работы. И в культработе, как во всех областях профработы, речь идет об изменении содержанияпрофработы: лицом к производству, ближе к массам» [21]21
Решения Пленума ВЦСПС и задачи культработников (редакционная статья) // Культурная революция. 1929. № 23. С. 1–2.
[Закрыть]. Задача была не из простых, и никто не знал, что делать, чтобы наполнить профсоюзную работу новым содержанием и при этом повернуться «лицом к производству» и стать «ближе к массам», тем более что действительной новизны в этих «лозунгах» не было.
На «новые лозунги профсоюзной работы» откликнулись два персонажа «Котлована», каждый по-своему: Вощев и председатель окрпрофбюро Пашкин.
У профсоюзного лидера Пашкина готовность отвечать на призыв партии повернуться «лицом к производству» проявилась следующим образом: «Близ начатого котлована Пашкин постоял лицом к земле как ко всякому производству» (34). О том, как Пашкин выполнял другой лозунг профсоюзной работы – «ближе к массам» – будет сказано ниже.
А вот поворот Вощева «лицом к производству» был действительно новым – его идея состояла в том, что изменить отношение людей к труду можно только одним способом: наполнив их жизнь высшим смыслом. В размышлениях Вощева появляется слово «истина». «Я хочу истину для производительности труда», – говорит он. Тему истины исследователи платоновского творчества называют основной в «Котловане». Но она связана уже с философской проблематикой повести, поэтому к вопросу об истине мы обратимся в следующей главе. Уволенный Вощев отправляется в «иной» город – искать работу и тот высший смысл, который дал бы потерявшему жизненный интерес человеку стимул к труду и повысил его производительность.
То, что произошло с главным героем в этом «другом городе», при работе сначала с рукописью, а потом с машинописью Платонов значительно сократил. В результате действие повести развивается так: озабоченный поисками истины Вощев попадает на стройку, где рабочие ему объясняют, что истину выдумать нельзя, до нее можно только доработаться (данное убеждение рабочих было основано, видимо, на положении марксистско-ленинской философии о практике как критерии истины). Поэтому Вощев решает больше не «выдумывать» и не вспоминать истину, а в качестве землекопа познать ее на практике. Подобное развитие сюжета стало возможным после исключения Платоновым большого фрагмента текста, согласно которому Вощев сначала устроился на котлован в качестве профсоюзного культработника. Правка и сокращение в процессе работы ранее написанного – дело для Платонова совершенно обычное. Сам замысел произведения часто рождается прямо под пером писателя. Не всегда Платонов находит ему сразу нужные формы. Он вычеркивает длинные монологи и отдельные эпизоды, с которыми уходят и их участники; корректирует действия оставшихся персонажей. Изменениям подвергается и дописанный до конца текст. Платонов убирает из него все с его точки зрения лишнее. Мотивы, которыми он при этом руководствуется, могут быть разными и не всегда понятными стороннему взгляду. В «Котловане» значительная часть правки пришлась на начало повести, откуда Платонов исключил целые сюжеты, в том числе историю общения Вощева с профуполномоченным и устройства его профсоюзным культработником на стройку. В результате сокращения, о котором сейчас пойдет речь, социально-политические мотивы поведения героя отступают на второй план, на первый же план выходит философская проблематика, к чему, видимо, и стремился Платонов. Однако этот исключенный Платоновым фрагмент дает представление об обшей атмосфере, в которой создавался «Котлован», помогает понять многие оставшиеся в повести детали реального контекста, а для современного читателя не лишен исторического интереса и любопытен. Поэтому кратко воспроизведем и прокомментируем его содержание.
Пришедший в «новый город» и ищущий работу Вощев встречает «профуполномоченного», который его «вербует» на строительство «общего дома» (вербовка – основной способ найма сезонных строительных рабочих в это время; профуполномоченный – освобожденный профсоюзный работник на стройке). Вощев признается, что «стукать ничего не может», но зато может выдумать смысл жизни. Профуполномоченный, отвечающий не только за наличие рабочей силы, но и за повышение производительности труда, живо откликается на предложение Вощева: «А может твой смысл повлиять на выработку труда?» (182). После утвердительного ответа профуполномоченный обещает Вощеву «поговорить в окрпрофбюро насчет необходимости истины для трудящихся, ведь истина, действительно, укрепляет ум и повышает производительность человека» (183). По его совету «Вощев написал заявление в культотдел окрпрофбюро. <…> Вощев просил для себя предоставления труда по отысканию истины путем постоянной мысли» (183). Он преисполнен сознанием ответственности и обещает: «Я устрою человека». Далее Платонов объясняет, почему «заявление Вощева не имело отказа»: «Окрпрофбюро того города <…> заботила культурная скудость тружеников; культработники мучились над улучшением классовой сущности пролетариата, и в такое время было получено заявление Вощева. Уже то, что вопрос о необходимости смысла жизни ставился безработным трудящимся, – было учтено как признак повысившегося культурного уровня. <…> „Мы должны поддерживать всяческие начинания масс“, – сказал заведующий культотделом» (183).
«Культурная скудость тружеников» – действительная проблема руководства страны, постоянно обсуждаемая на страницах периодической печати. То «улучшение культурной сущности пролетариата», которое было доступно культработникам, ограничивалось в основном развитием «физкультурного движения»: «Сейчас, когда все виды культурной переделки рабочих масс приобретают особое значение, вопрос о физкультурном движении ставится по-новому» [22]22
Дулин С. Ф. Физическая культура в клубе // Культурная революция. 1930. № 1. С. 5.
[Закрыть], – пишет журнал «Культурная революция». На физкультуру возлагались большие надежды: оздоровляет труд и быт рабочих, положительно влияет на производительность труда и т. д. и т. п. (в «Котловане» ослабевшему Козлову рабочие тоже советуют «записаться в физкультуру»). Кроме физкультуры рекомендовались и другие способы «вызвать интерес к производству»: конкурсы, беседы на открытом воздухе, соревнования, «переклички», экскурсии, стенгазета, живгазета, радио [23]23
См. об этом: Яковленский Н. Без руля и без ветрил // Культурная революция. 1929. № 20. С. 21; Веселов С. Культработа на службе соцсоревнования // Культурная революция. 1929. № 20. С. 26–28 и др.
[Закрыть]и др. Но все это «старые формы» профработы с массами, а партия, как мы показали выше, настойчиво требовала новых. Принимая предложение Вощева, культработники «того города» действуют не по собственной инициативе, а строго в согласии с требованиями вышестоящих организаций поддерживать «культурное движение масс» [24]24
Изменить темп работы профсоюзов: Основные итоги 11 Пленума ВЦСПС (редакционная статья) // Культурная революция. 1929. № 11. С. 2.
[Закрыть], их «культурный рост» и «подъем классовой сознательности» [25]25
Решения III Пленума ВЦСПС и задачи культработников (редакционная статья) // Культурная революция. 1929. № 23. С. 1–2.
[Закрыть]; пересмотреть «содержание культурной работы» [26]26
Рафаил М. Перестроить культработу // Культурная революция. 1929, № 14. С. 1.
[Закрыть]; привлекать «к практической работе добровольцев из числа рабочих, интересующихся культработой» [27]27
Лицом к производству! (редакционная статья) // Культурная революция. 1929. № 18. С. 2,-
[Закрыть]и т. п. Готовность культработников поддерживать инициативу Вощева объясняется прежде всего тем, что он-то как раз предлагает внести в культработу «новое содержание».
Зачисленному на культработу Вощеву «дали шестой разряд» и «положили жалованье по 38 рублей в месяц» (184). Эту деталь можно тоже прокомментировать, хотя она и не связана напрямую с содержанием платоновской повести. Прежде всего отметим, что работу Вощева «по отысканию истины» культработники оценили очень низко. Обещанные 38 рублей относили героя к разряду «низкооплачиваемых категорий»: в середине 1929 г. средняя заработная плата по союзу строителей, к которому Вощев теперь принадлежал, составляла 130 руб. 97 коп., при средней заработной плате рабочих 68 руб. 48 коп., административно-технического персонала – 231 руб. 87 коп. и младшего обслуживающего персонала – 45 руб. 71 коп. [28]28
Цыбульский В. Заработная плата за период 1927–1929 гг. // Вопросы труда. 1930. № 5.
[Закрыть]
В этом эпизоде есть еще одна любопытная деталь – Платонов пишет, что положенные Вощеву 38 рублей соответствовали шестому разряду тарифной сетки. По этому поводу отметим следующее. До конца 1929 г. для оплаты труда рабочих применялась 17-разрядная тарифная сетка. В октябре 1929 г. прошло Всесоюзное тарифное совещание, наметившее реформу тарифной системы, которая началась в конце 1929 г. и должна была завершиться в 1930 г. Суть реформы состояла в упразднении части разрядов, не применявшихся при оплате труда рабочих. Вводимая с конца 1920 г. тарифная сетка была 7-разрядная, и 6-му разряду в ней по союзу строительных рабочих соответствовало, в зависимости от района, 60–65 рублей, а не 38, как у Вощева [29]29
Ведомость справ, цен на рабочие руки по Тамбовскому, Орловскому, Острогожскому, Льговскому, Белгородскому и др. на 1-е полугодие 1929/30 г. // Справочник цен на строительные материалы, рабсилу и транспортные средства на II квартал 1930 г. (январь – апрель месяцы) в разрезе округов ЦЧО. Воронеж, 1930; Справочник строителя. М., 1930.
[Закрыть]. Следовательно, Вощев получает разряд по старой системе. И хотя реформу провели, видимо, не в одночасье (среди объявлений о поисках работы, публикуемых периодическими изданиями, в первой половине 1930 г. можно встретить предложения от рабочих 8-го и 9-го разрядов), однако данная деталь должна свидетельствовать о том, что действие повести происходит достаточно близко к началу 1930 г. Знание последних обстоятельств, связанных с оплатой труда главного героя платоновской повести, конечно, мало отражается на понимании основного ее содержания, но дает представление о расслоении советского общества 1929–1930 гг., пренебрежительном, вопреки лицемерным заявлениям, отношении к труду рабочих и в особенности к вопросам культуры.
Уволенный с «механического завода» Вощев на поиски работы отправляется в «другой город». Случаи перехода рабочих с одного предприятия на другое или даже переезда в другой город (по своей ли воле – из-за плохих условий труда, по причине ли увольнения – из-за равнодушия к производству, как в случае с Вощевым) типичны для первой пятилетки: текучесть кадров была большая, а рабочие руки требовались везде – страна строилась. Пресса в это время полна рассказов о строительстве бурными темпами новых заводов, фабрик, электростанций, железных дорог. На фоне расширяющегося производственного строительства и рассказов о нем в стране растет, крепнет, а иногда и практически воплощается идея качественно нового жилья для рабочих, проходят конкурсы проектов социалистических городов и домов будущего. Тот «другой город», в который приходит главный герой в поисках работы, тоже своего рода Город будущего: в нем должен быть построен «единый общепролетарский дом», который станет для обитателей надежным спасением «от непогоды и невзгод» и куда войдут на «вечное, счастливое поселение» все жители старого города. К артели строителей, которая строит этот «общий дом пролетариату», и присоединяется Вощев. Однако эта типичная жизненная ситуация в повести Платонова далека от бытовой.
В мировосприятии советского человека рубежа 1920–1930-х годов простые понятия «город», «дом», «строители» наполняются особым смыслом. Что касается города, то именно он дает образ мечте о будущей счастливой жизни: планируют Города будущего. Кроме того, в условиях сталинской пропаганды «город» противопоставляется «деревне» и становится одним из двух пунктов «построения социализма», в котором городу отводится ведущая роль. Слова же «дом» и «строители» приобретают дополнительное метафорическое значение: сталинская фразеология опирается на «строительную» терминологию. Строительство социализма, к которому страна приступит с началом новой пятилетки, в официальной пропаганде будет прочно ассоциироваться с возведением дома, а существительное «строители» войдет в устойчивый оборот «строители социализма». В художественном языке Платонова образы-понятия «город», «дом», «строители» аккумулируют все оттенки значений, свойственных эпохе. С проблематикой «города» в большей степени связана башня «обшепролетарского» дома. Мы же обратимся сначала к ее строителям.
Выше мы приводили точку зрения А. Харитонова о том, что персонажи «Котлована» подчинены определенной задаче – показать советское общество во всем его своеобразии. По мнению исследователя, в характеристике платоновских героев преобладает тенденция к универсализации, они «выстраиваются в единую систему и становятся – вместе с выражаемыми ими мнениями, взглядами, позициями – гранями одного целого, которое в первую очередь наиболее сильно и ярко воспринимается читателем». Это «целое» и есть модель советского общества. С советским обществом частично отождествлялось понятие «строители социализма». Их-то и представляют в «Котловане» Чиклин, Сафронов, Козлов, Пашкин и Жачев (роль Прушевского, как идеолога всего строительства, особая). Об этих героях много писали, в основном с точки зрения поэтики имен. Но до конца «артель строителей» как единое целое и объект горькой авторской иронии воспринимается только на фоне повседневности 1929–1930 гг. Посмотрим, что, с точки зрения Платонова, представлял «отряд строителей социализма» в период великого перелома. В социально-политическом контексте времени рассмотрим личные качества героев, их высказывания и особенности бытового поведения, а также документы, на которые они ссылаются. Такое исследование не только помогает лучше понять детали содержания повести и общую атмосферу, в которой она создавалась, но и дает материал для датировки «Котлована».
Землекоп Чиклин – это основная «рабочая лошадь» первой пятилетки. На такую роль Чиклина в строительстве «общепролетарского дома» указывает прежде всего его фамилия (по наблюдению А. Харитонова, происходит от диалектного глагола «чикать» – бить). Чиклин «из пролетариата», плоть от плоти революции и, следовательно, «нынешний царь», как иронично замечает сторож с кафельного завода. Однако социальное преимущество никак не сказалось на положении Чиклина: «со времен покорения буржуазии» Чиклин имел один желто-тифозного цвета пиджак. Все время Чиклин проводил в работе, он «либо бил балдой, либо рыл лопатой, а думать не успевал». Последняя характеристика важна – так же бездумно подобные «чиклины» выполняли и приказы сверху.
Чиклин является одним из участников сцены, которая показывает, какими силами выполнялась первая пятилетка. Приведем эту сцену.
Первый рабочий день Вощева на котловане заканчивается приказом Прушевского кончать работу:
«– В понедельник будет еще сорок человек. А сегодня – суббота: вам уже пора кончать.
– Как так кончать? – спросил Чиклин. – Мы еще куб или полтора выбросим, раньше кончать не к чему.
– А надо кончать, – возразил производитель работ. – Вы уже работаете больше шести часов, и есть закон» (30).
Закон, на который ссылается Прушевский, – это «Постановление Народного комиссариата труда СССР от 27 февраля 1930 г. № 74», опубликованное в газете «Известия» 28 февраля 1930 г.: «О недопустимости удлинения рабочего дня и неиспользовании выходных дней». Хотя ст. 103 КЗОТа тоже запрещала сверхурочные работы, однако в первую пятилетку со сплошными «прорывами» в экономике на это никто не обращал внимания, поэтому и потребовалось дополнительное постановление, напоминающее «о недопустимости удлинения рабочего дня»:
«В настоящее время имеют место факты, когда по предложению администрации предприятий и местных организаций, по инициативе отдельных групп рабочих на предприятиях выносятся постановления о добровольном удлинении рабочего дня или об отказе от использования выходных дней, в целях успешного проведения социалистического соревнования, ликвидации обнаружившихся прорывов по выполнению промфинпланов» и т. д.
Упоминание о постановлении от 27 февраля 1930 г. на одной из первых страниц «Котлована» может быть свидетельством того, что Платонов приступил к работе над повестью не раньше весны 1930 г.
Социалист Сафронов – другой яркий представитель советского общества. Если «чиклины» были движущей силой первых пятилеток, то такие, как Сафронов, служили идейной опорой режима. В характеристике героя Платонов подчеркивает его убежденность в правоте проводимой политики и верность «генеральной линии». Сафронов – типичный выразитель официальной идеологии; он даже назван «вождем ликбеза и просвещения» в пародийную параллель титулу Сталина «вождь всего прогрессивного человечества».
Сафронов поддерживает Сталина и в вопросе о классовой борьбе – одном из пунктов полемики вождя с Бухариным и так называемыми «правыми». Эта полемика получила отражение в речи Сталина на апрельском Пленуме 1929 г. «О правом уклоне в ВКП(б)». Сталин осуждает «немарксистский подход т. Бухарина к вопросу о классовой борьбе в нашей стране» [30]30
Сталин И. О правом уклоне в ВКП(б). Указ. изд. С. 251.
[Закрыть], который состоит в том, что «тов. Бухарин думает, что при диктатуре пролетариата классовая борьба должна погаснуть». В идеологической борьбе со своими противниками Сталин всегда прибегает к помощи Ленина: «Уничтожение классов путем ожесточения классовой борьбы пролетариата, – такова формула Ленина. Уничтожение классов путем потухания классовой борьбы и врастания капиталистов в социализм, – такова формула т. Бухарина». Сталин неоднократно возвращается к «ошибке т. Бухарина», которая «состоит в неправильном, в немарксистском подходе к вопросу об обострении классовой борьбы». Таким образом, в общественном сознании точка зрения Бухарина на классовую борьбу при социализме закрепляется в формуле «затухание классовой борьбы», а Сталина – в формуле «обострение классовой борьбы». Сафронов обобщает эту полемику в выражении: «жар жизни вокруг костра классовой борьбы» (54). Об этом «костре» Сафронов говорит неоднократно: «Мы уже не чувствует жара от костра классовой борьбы, а огонь должен быть: где же тогда греться активному персоналу?» (64). Образ горящего костра опирается на центральные понятия в позиции «правых»: «погаснуть» и «потухнуть». Платонов утрирует мысль вождя, который не согласен с тем, что классовая борьба должна «погаснуть»: где же тогда греться активному персоналу?
Характеристике героя как идейного представителя советского общества и опоры режима соответствует и его фамилия, которая, как пишет Харитонов, «происходит от канонического мужского личного имени Софроний, от греческого sophron– здравомыслящий, благоразумный». А. Харитонов обратил внимание и на другую деталь характеристики героя через его фамилию: «вместо орфографически точного, т. е. последовательно „здравомыслящего и благоразумного“ написания Софронов, она дается в повести как Сафронов. Изменена всего одна буква, но этого достаточно, чтобы разрушить искомые „благомыслящим“ героем порядок и совершенство» [31]31
Харитонов А. А. Указ. соч. С. 173.
[Закрыть].
Эта деталь важна, она акцентирует ту черту Сафронова, которая подтверждается и его высказываниями: несмотря на свою лояльность режиму, Сафронов в политическом плане малограмотен. Так, например, о «ликвидации кулачества как класса» Сафронов говорит: «мы же, согласно пленума, обязаны их ликвидировать не меньше как класс». Опираясь на эту реплику, исследователи платоновского творчества пытались найти в истории нашей страны такой пленум, который принял решение о «ликвидации кулачества как класса». В этой связи называли то апрельский, то ноябрьский пленумы 1929 г. (что сказалось и на датировке повести – 1929 г.). Однако в данном случае ссылка Сафронова на пленум – лишь устойчивый оборот, речевой штамп как следствие неточности его политических знаний и поверхностности убеждений. Пленума же такого просто не было: впервые политика «ликвидации кулачества как класса» была провозглашена Сталиным в его речи «К вопросам аграрной политики в СССР» на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г.: «От политики ограниченияэксплуататорских тенденций кулачества мы перешли к политике ликвидациикулачества как класса». Так Платонов показывает, что идейной опорой сталинского режима были «сафроновы» – «благомыслящие» с изъяном.
Приспособленец Козлов – третий представитель советского общества. Он тоже участвует в общем «строительстве»; и таких, как эта «рвущаяся вперед сволочь», при любом режиме бывает большинство. С образом Козлова, ушедшего с котлована на общественную работу, связанно несколько реалий времени, не только ярко характеризующих этого несимпатичного рабочего, но и дающих материал для датировки повести.
Свое право на уход с тяжелой работы на котловане Козлов мотивирует тем, что «он видит в ночных снах начальника Цустраха товарища Романова и разное общество чисто одетых людей» (48). Данная деталь любопытна в двух отношениях – как показательная для уровня «политической грамотности» Козлова и как корректирующая датировку «Котлована». Дело в том, что товарищ Романов (Романов М. И.) никогда не был начальником Цустраха (Центральное управление социального страхования – орган при Наркомате труда СССР). А был тов. Романов начальником Главсоцстраха (Главное управление социального страхования – орган при Наркомате труда РСФСР). Начальником же Цустраха с марта 1929 г. был Котов В. А. [32]32
До начала 1929 г. Котов В. А. был соратником Угланова Н. А. по работе в МК и МГК ВКП(б)и причислялся к группе «правых». Однако «отрекся» и получил пост начальника Цустраха, каковым в 1931 г. еще оставался. Мы не отслеживали его судьбу дальше, но, кажется, в конце 30-х гг. он был репрессирован как бывший «правый».
[Закрыть]Опубликованные в прессе многочисленные документы по социальному страхованию подписаны то «начальник Главсоцстраха РСФСР тов. Романов», то «начальник Цустраха тов. Котов», а под некоторыми стоят подписи обоих начальников. Так что перепутать их было немудрено, что и сделал Козлов, демонстрируя свою политическую малограмотность (видимо, такая путаница не являлась приоритетом Козлова). Но Козлов не просто перепутал Котова с Романовым, он еще и не уследил за административными перестановками, что в ситуации темпов первой пятилетки тоже было нетрудно, но для будущего идеологического работника не извинительно. Отчеты, циркуляры и пр. Главсоцстраха, которые публикуют газеты «Труд», «Известия», журнал «Социальное страхование», до конца 1929 г. подписаны тов. Романовым. Но в конце 1929 г. и в начале 1930 г. в НКТ РСФСР проходит «чистка», о которой сообщает журнал «Вопросы страхования». В ходе чистки некоторые чиновники смещаются со своих постов («вычищаются»). Видимо, нечто подобное произошло и с тов. Романовым в январе 1930 г.: февральский номер журнала «Социальное страхование» за 1930 г. в разделе «Как живем, что делаем в Главсоцстрахе РСФСР» сообщает: «Вместо тов. Романова М. И. начальником Главсоцстраха РСФСР назначен зав. фондовым отделом Главсоцстраха тов. Михайлов М. К.». Подпись Романова М. И. на некоторое время исчезает из документов, но в сентябре 1930 г. опять появляется, сначала с такой расшифровкой: «за Народного комиссара труда РСФСР М. Романов», а через некоторое время и «Нарком труда РСФСР М. Романов». Видимо, М. И. Романову удалось «отмазаться». Впрочем, эти события находятся уже за пределами предполагаемого времени работы Платонова над «Котлованом». Таким образом, Козлов не только перепутал начальников (или возглавляемые ими ведомства), но и не был в курсе смещения с поста интересующего его лица, что возможно все-таки только в какое-то обозримое после этого смещения время, т. е. тоже не позднее весны 1930 г.
Прокомментируем и план личного «спасения» с котлована, который возникает у этого типичного советского приспособленца, – современному читателю платоновской повести он, скорее всего, не понятен. Платонов описывает это так: Козлов постепенно понимает, что «строительство» на котловане – совсем не то, о котором заявляет официальная пропаганда обещаниями построить новую жизнь, и совсем не то, на что надеялся Козлов лично для себя. Поэтому-то Козлов решает покинуть «строительство котлована» и найти для себя более подходящее «строительство» – организационное. Его план состоял в следующем – «перейти на инвалидную пенсию, чтобы целиком отдаться наибольшей общественной пользе» (47). Дальше происходит конфликт, который требует комментария. Когда Козлов объявляет остальным строителям, что пойдет в соцстрах «становиться на пенсию» и будет «за всем следить против социально вреда и мелкобуржуазного бунта», возмущенный Жачев бьет этого «летуна» головой в живот, объясняя пытающемуся его остановить Чиклину: «Я хотел, чтоб он первый разряд пенсии получил!» (47). Какую же дополнительную услугу оказал Козлову Жачев? Согласно «Положению о пенсиях и пособиях по социальному страхованию» (Постановление ЦИК и Совета Народных Комиссаров СССР), утвержденному 13 февраля 1930 г. и опубликованному 19 февраля 1930 г. в газетах «Труд» и «Известия», «право на пенсию по инвалидности имеют лица, работающие по найму, в случае наступления у них инвалидности (стойкой нетрудоспособности)». «Стойкая нетрудоспособность» у работающего по найму Козлова была и раньше. Но даже если бы эту нетрудоспособность вызвала реальная инвалидность, существенных преимуществ она не давала – на общую инвалидную пенсию можно было «протянуть ноги», если они были. Следовательно, важно не столько «право на пенсию», сколько ее размер. По этому поводу опубликованное 19 февраля 1930 г. «Положение о пенсиях» гласило:
«Инвалиду, который совершенно неспособен к труду и нуждается в постоянном уходе (инвалиду первой группы), пенсия назначается а) в размере его полного заработка от работы по найму, если инвалидность наступила вследствие несчастного случая, связанного с работой по найму».
