Текст книги "Пробуждение (СИ)"

Автор книги: Наталья Гринина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Дождь провожал его всю дорогу. Мягкий, утешающий, он тихо шёл рядом, обнимал за плечи и направлял полуслепого от рыданий Хён Су, смешиваясь на его лице со слезами. Он нашёптывал что-то бессвязное, неразличимое, остужал пылающие щеки и развороченную душу, возвращая ей – не покой, нет – убеждённость в правильности сказанных жестоких слов. В необходимости этого тяжёлого для обоих разговора, который рано или поздно всё равно бы случился.

Хён Су пошатываясь брёл по обочине и плакал. Он в жизни столько не плакал, как сегодня, этим поздним вечером. И когда его забрасывали камнями. И когда терзали на шаманских ритуалах, унижая и проклиная. И когда после побега из Кагён-ни он несколько дней голодал, пока в полуобморочном состоянии не оказался на задворках ресторана господина Но Ман Сика, который сжалился над ним, накормил, приютил и даже дал работу, не расспрашивая ни о чём. Он не плакал. Он закаменел, покрывшись непробиваемой защитной оболочкой, которая столько раз спасала его от отчаяния и помешательства.

И вот теперь эта оболочка лопнула. От взглядов Чжи Вон, от её слов, от её чувств к нему. И пролился ливень. Этот проливной дождь словно шёл из самой его души, со слезами вымывая всю тяжесть и неопределённость.

Сегодня Хён Су разбил сердце Чжи Вон. Но поступить иначе ему бы не позволила совесть, уважение к детективу Ча и что-то ещё такое, чему он не находил названия. И поэтому просто шёл и плакал, а дождь шёл вместе с ним до самого дома Му Чжина.

У входной двери, шагнув под навес, Хён Су ненадолго задержался, глядя на войлочное ночное небо, из которого сыпался холодный бисер. Он не жалел о том, что сказал. И теперь лишь надеялся, что этот ночной дождь если не обрадует, то хотя бы успокоит Ча Чжи Вон. Извинится перед ней за него, найдёт правильные, нужные слова, которые сам Хён Су отыскать не смог.

Он надеялся, что Чжи Вон всё поймёт. Простит его за правду. И перестанет искать того, кого встретить ей больше было не суждено.

========== 6. Тарталетки ==========

– Папа плохой. Поехал в путешествие один. Надо было взять меня и маму, а он нас забыл.

Разумеется, Ким Му Чжин не спал!

Хён Су и не думал вернуться незамеченным, но где-то глубоко в душе надеялся, что в три часа ночи журналист всё-таки вырубится, ну или на худой конец просто на минуту высунется из спальни – и оставит его в покое.

Напрасно.

Стоило Хён Су переступить порог квартиры, как Му Чжин хлопнул крышкой ноутбука в гостиной и обвиняюще уставился на него. И сна – ни в одном глазу. Опять что-нибудь строчил, графоман чокнутый. Или, что вероятнее, до рези в глазах с упоением зачитывался комментариями к своим статьям о деле в Ёнджу. Звезда соцсетей, как же!

– Эй! – пошёл в наступление Му Чжин, как только Хён Су появился в комнате. – Ты совсем спятил, что ли?

– А что не так? – Хён Су мысленно простился с надеждой не раздеваясь рухнуть в постель и хотя бы во сне избавиться от терзавших его мыслей о Ча Чжи Вон. Подумал так – и горько усмехнулся: а такое вообще возможно?

Видимо, Ким Му Чжин по-своему истолковал эту усмешку, потому что тут же сердито крякнул и, вскочив со стула, потащил Хён Су за рукав на кухню, к холодильнику.

– Это что? – ткнул он пальцем в полки, заваленные коробками с яичными тарталетками. – Меня аж пот прошиб, когда я увидел всё это добро. Для кого они?

– Это тебе, – сухо прокомментировал Хён Су, только теперь понимая, что штук десять упаковок пирожных, которыми можно было накормить всю редакцию Му Чжина, – это явный перебор.

– Да мне тошно от одного их вида! Зачем ты их покупаешь вообще? Их же никто не ест.

Да. Пожалуй, Му Чжина накормить не получится. Видимо, неосознанный порыв, которому Хён Су поддавался всякий раз, заглядывая в пекарню за тарталетками при возвращении домой, следовало как-то сдерживать. Но он не мог и самому себе объяснить, зачем это делает. Просто не представлял, как придёт без яичных тарталеток, а почему – оставалось загадкой.

– Хочу и покупаю, – буркнул Хён Су, пряча за грубостью смущение. – Что ты мне сделаешь?

– В больницу тебя сдам! Мозги на место вправить, – парировал Му Чжин и вдруг подозрительно сощурился: – А ты это… что, плакал, что ли?

Хён Су отстранился от догадливого репортёра, склонившегося к нему с видом ищейки, взявшей след, и натужно улыбнулся:

– Нет, с чего бы?

Он не собирался посвящать Му Чжина в подробности сегодняшнего вечера. И уж конечно не намеревался рассказывать ему о дожде, слезах и Чжи Вон.

Но Му Чжин не зря слыл профессионалом. Вмиг позабыв о мелкооптовой партии пирожных в собственном холодильнике, он устремился в гостиную за Хён Су и вцепился в него мёртвой хваткой.

– Ты куда? Как дела-то? Ян Чжин Тэ согласился свидетельствовать в суде?

Хён Су с тяжёлым вздохом упал на дивал. Легко отделаться, видимо, не получится.

– Да, – кивнул он, думая совершенно о другом.

До него только что дошло, почему он забил холодильник тарталетками!

– Правда? – воодушевлённо воскликнул Му Чжин и поудобнее устроился на стуле с видом внимательного слушателя, предвкушающего занимательную историю. – Ну и отлично! Тогда почему ты такой грустный? – он выждал небольшую паузу и хлопнул себя по коленкам: – А! Я понял! Детектив Ча наконец-то тебе врезала?

– Да лучше бы врезала, – невесело усмехнулся Хён Су.

Перед его глазами стояла девочка, которую он видел во сне едва ли не так же часто, как Чжи Вон. Эта хорошенькая, похожая на куколку девочка уплетала яичные тарталетки и смеялась, а её глазки-бусинки искрились от радости, когда она смотрела на него и говорила с набитым ртом:

– Я просто обожаю тарталетки. Но тебя, папа, люблю больше всего на свете!

Сны о дочери неотступно преследовали его, однако стоило ему проснуться – и он не мог вспомнить ни её лица, ни одного, даже самого короткого эпизода из прошлого, где он был отцом. Разумом Хён Су понимал, что всё, что ему снится, – это и есть его воспоминания, но, бодрствуя, не мог воскресить ни одно. Ни одно! Словно они накрепко застряли за гранью сновидений, этой эфемерной жизни, мучившей его своей недосягаемостью и нереальностью.

Наверное, чтобы избавиться от этого наваждения, ему следовало поступить с девочкой так же, как он сегодня поступил с Чжи Вон. Сжечь все мосты. Вырвать эту занозу из души, чтобы она больше не терзала его и не кровоточила.

– После суда, – услышал себя Хён Су будто со стороны, – нужно решить, что делать с ребёнком. Как подумаю, что снова увижу её, начинаю задыхаться.

Ему и теперь не хватало воздуха, хотя в гостиной Му Чжина была настежь распахнута дверь на балкон. Хён Су без конца крутил на пальце кольцо, словно это монотонное и уже привычное действие успокаивало его и не давало свалиться в приступ.

– Может, тебе стоит встретиться с Ын Ха? – неуверенно предложил Му Чжин, вмиг растерявший весь энтузиазм, вызванный новостью о свидетеле для Хэ Су.

– Нет, – покачал головой Хён Су, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Кажется, удушье отступало. По крайней мере, получалось дышать ровно. И в этом был плюс. – Зачем встречаться с отцом, который её не помнит?

Одно дело – смотреть в глаза Чжи Вон и говорить ей чудовищные вещи, пусть они тысячу раз были правдой, и совсем другое – маленькой девочке, которая помнила, любила и тосковала по нему. Да нет, не по нему, а по тому лживому бесчувственному ублюдку, что был её отцом и называл себя Пэк Хи Соном.

Хотя…

Сейчас, кроме его имени, ничего не изменилось по сути. А он-то, дурак, всё пытается быть честным и говорить правду, которая всех вокруг делает несчастными.

– Тогда как же ты поступишь? – прервал его горестные размышления тихий голос Му Чжина.

В этом понимающем голосе звучало такое искреннее сочувствие, что Хён Су вновь ощутил подступающие к глазам слёзы. Но раз уж он решил идти сегодня до конца, то…

– А если я захочу отдать свою долю наследства ребёнку и навсегда исчезнуть, ты думаешь, ей будет… больно?

Это решение пришло ему в голову внезапно. Сразу после того, как он осознал причину патологических покупок тарталеток. Вернее, это было даже не решение, а сделка.

Сделка с собственной совестью.

По оценкам экспертов, сумма наследства обещала быть немалой. Стоимость имущества, оставленного До Мин Соком, составила порядка девятисот тысяч долларов. Дом в Хаджу, мастерская в Кагён-ни, дачный домик в Тхэане… После исчезновения Хён Су восемнадцать лет назад его сестра продала землю, но недвижимость оставила. И счета отца всё это время были заморожены. Однако теперь ситуация менялась, и независимо от вердикта суда свою долю он получит.

От презрения к самому себе, к собственной слабости и трусости Хён Су застонал и спрятал лицо в ладонях. Он ждал, что Му Чжин, быть может, станет уговаривать его не пороть горячку, подождать, одуматься, повидаться с Ын Ха… Но Му Чжин молчал.

А когда Хён Су наконец поднял голову, оказалось, что он в комнате один. Му Чжин исчез так же незаметно, как до этого Чжи Вон. Словно оба они, не сговариваясь, дали ему возможность самому определиться с собственной жизнью. Принять решение.

По стенам ползли мутные предрассветные тени, а Хён Су всё сидел на диване и смотрел прямо перед собой. И даже когда, услышав шестикратный писк часов, лёг, не раздеваясь, на спину, не мог закрыть глаза. Боялся: стоит ему заснуть – и к нему вернётся девочка с ясным взглядом и обезоруживающей солнечной улыбкой.

Но он ошибся. В этот раз, когда он всё-таки провалился в рваный, неглубокий сон, он увидел себя стоящим на коленях перед Чжи Вон. Его рука на её заметно округлившемся животе подрагивала в ответ на слабые толчки изнутри.

– Она брыкается. Чувствуешь? Ну? Чувствуешь? – спрашивала у него Чжи Вон и смеялась: – Ты всегда так этому удивляешься!

– Мне сложно представить, что внутри зародилась новая жизнь, – запинаясь, отвечал он, растерянный и изумлённый.

– Я тоже ещё пока не привыкла, – с улыбкой успокаивала его Чжи Вон. – Быть может, ты хочешь что-то сказать нашей малышке?

Хён Су, вконец смущённый, не знал, что говорить, и путался в словах, поглаживая живот своей беременной жены.

Он перечитал кучу книг о внутриутробном развитии и поэтому чувствовал неловкость не от удивления. Он считал, что это нелепо – разговаривать с животом. Вот он, взрослый человек, и то ничего не чувствует, а какие эмоции может испытывать ещё не родившийся ребёнок? Но Чжи Вон с таким волнением смотрела на него, и он заговорил. Он рассказывал Ын Ха о её комнате, весёлых жёлтых обоях и с каждой новой фразой осознавал, что это была не неловкость и не смущение. Он ощущал тепло. Тепло и желание увидеть наконец это существо, которое было для него по-настоящему родным. У него ведь по сути никого настолько родного-то и не было…

А потом он оказался в роддоме. Чжи Вон стояла рядом с ним, и они вместе любовались своей новорождённой дочкой, которую им показывали через стекло. Хён Су рассматривал маленький свёрток в руках медсестры и силился понять, что чувствует Чжи Вон и почему она плачет.

– Просто… она такая красивая! – отвечала Чжи Вон сквозь слёзы, счастливо улыбаясь. – Я так рада ей! Столько всего хочется сказать, но сложно подобрать слова.

Вот и ему было сложно подобрать слова, чтобы выразить всё то, что он испытывал, поэтому он просто смотрел, смотрел…

…пока не увидел, что сидит на постели в светлой уютной детской с жёлтыми обоями, разрисованными разными зверюшками. Ын Ха спала, вцепившись в рукав его пиджака, и не отпускала даже когда Хён Су попытался высвободиться.

А он гладил её тёплую мягкую ручонку и шептал:

– Прости, Ын Ха, папе нужно уйти.

Вдруг что-то выдернуло его из этого ласкового сна. Хён Су вскинулся на постели со словами:

– Папе нужно уйти.

А руки хранили тепло детской ладошки, пахнувшей ванилью и молоком. И это ощущение было совсем как то, в давнем полустёртом из памяти сне, где он так же явно ощущал руку Чжи Вон в своей, отчего ему было настолько спокойно и хорошо, что не хотелось просыпаться.

Хён Су сел на диване, по-прежнему одетый, с залитым слезами лицом, заторможенно, словно заклинание, повторяя:

– Папе нужно уйти. Нужно уйти…

Виски разламывались, в груди тянуло, пальцы судорожно крутили кольцо, а в ушах эхом звучал тоненький голосок-колокольчик: «Я люблю тебя больше всего на свете, папочка…»

========== 7. Точка возврата ==========

– Чтобы не скитаться неприкаянно всю жизньи вернуться к себе настоящему, нужна отправная точка. Но отыскать её и свой путь назад можешь только ты сам.

Все телевизионные каналы надрывались сенсационными новостями о завершении cуда над До Хэ Су – дочерью серийного убийцы До Мин Сока.

Присяжные пришли к единогласному решению, согласившись с заявлением подсудимой о самозащите. Исходя из нетривиальной ситуации, в которой оказалась До Хэ Су, её действия приняли с точки зрения социальных норм. Финальный вердикт суда, как это часто бывает, не сошёлся с заключением присяжных. Однако с учётом несовершеннолетнего возраста и дополнительных обстоятельств суд признал До Хэ Су невиновной, а это в итоге было важнее всего остального.

Хён Су не смотрел телевизор. Он чувствовал такое опустошение после месяцев дикого напряжения и непрекращающейся внутренней борьбы, что не мог больше всего этого слышать: у него и без того не смолкал монотонный гул в голове и то и дело сбивалось дыхание. И поэтому он решил просто дать себе время. Не думать ни о чём. Не планировать. Не надеяться. Привыкнуть к тому, что он здесь и сейчас. Он – До Хён Су. Такой же, как и все. Обычный.

Вот уже несколько дней он никуда не выходил из квартиры Ким Му Чжина. Спал. Ел. Дышал.

Жил. Просто жил.

Погрузившись в чтение, он не заметил, как вернулся Му Чжин. Только когда книга вдруг взлетела вверх и повисла в воздухе, вздрогнул от неожиданности и удивлённо поднял глаза.

– Что читаем? – поинтересовался Му Чжин, подслеповато вглядываясь в текст в вечерних сумерках.

Он, как всегда, не умел скрывать эмоции. Его до сих пор распирало от гордости и восторга: освобождение Хэ Су, повышение до главы редакции сенсационных новостей, персональная колонка на первой полосе, полмиллиона подписчиков в сети…

Стоило ему взглянуть на обложку книги, что он отобрал у Хён Су, – и его сияющее круглое лицо застыло маской глубочайшего изумления.

– «Тогда минувшего иссякнувший поток опять наполнится с магическою силой…»{?}[Фрагмент стихотворения «Аромат» (Шарль Бодлер, «Цветы зла», пер. Эллиса).] – Му Чжин буквально ткнулся носом в разворот. – Ты серьёзно?

– А что? – поднялся с дивана Хён Су и не особо вежливо выдернул книгу из рук журналиста.

– Шарль Бодлер? «Цветы зла»? – выпученные глаза Му Чжина всё никак не возвращались к привычному пытливому прищуру.

– А что? – ровно тем же тоном повторил Хён Су и, приметив страницу, на которой вынужден был прерваться, аккуратно положил томик на журнальный стол. – Нашёл у тебя в книжном шкафу. Что тебя так поразило?

– Любопытный выбор, – хмыкнул Му Чжин, отступая. – Не думал, что тебя заинтересует подобная литература, вот и удивился. Хотя… – он на минуту задумался. – Пожалуй, да, это твоё, как ни странно.

Он плюхнул кейс с ноутбуком в кресло и принялся стягивать пиджак.

– Знаешь ли, я сам удивился, увидев это на твоей полке: был уверен, что дальше манги и жёлтой прессы твои интеллектуальные вершины не стремятся, – невозмутимо отбил Хён Су, с насмешкой наблюдая, как репортёр, кряхтя, пытается высвободиться из узкого рукава.

– Один-один, – миролюбиво поднял руки Му Чжин, как только ему удалось снять пиджак. – Поужинаем, что ли? Можно пиццу заказать. Будешь?

– Нет. Я всё уже приготовил.

Хён Су снисходительно улыбнулся, глядя, как вытянулось лицо Му Чжина, когда тот, прошлёпав на кухню, завис над плитой. Ему бы в пантомиму вместо журналистики – отбоя от поклонников бы не было! Какие там полмиллиона…

– Это что? – принюхался несостоявшийся артист. – Рагу с поджаренным рисом? Что там? Клубника, крабы… Ты чего, нашёл клад и решил шикануть, заказав доставку из ресторана?

– Нет, – продолжая улыбаться, мотнул головой Хён Су. – Сказал же, сам приготовил.

– Пахнет знатно!

– Я добавил в бульон сушёной трески.

– Охренеть! – Му Чжин вновь вытаращил глаза. – Достать соджу? Или, быть может, совиньон, раз у тебя сегодня Бодлер?

– Прекрати нести чушь, извращенец, – вздохнул Хён Су, вынимая из холодильника контейнер с кимчи. – Ужинать лучше давай.

– Я не извращенец, а эстет, – надул губы Му Чжин в притворной обиде, но умничать дольше не стал, а оправился переодеться и вымыть руки.

Через каких-то полчаса он, разомлевший от роскошного ужина, алкоголя и общей эйфории последних дней, благодушно откинулся на спинку стула, смакуя соджу с таким видом, будто это впрямь белое сухое элитного сорта.

– Почему ты на меня так смотришь? – нарушил тишину Хён Су, которому надоел этот моноспектакль.

– А ты изменился, – Му Чжин не сводил с него изучающий взгляд, пьяно растягивая слова.

– Что?

– Ты очень изменился с тех пор, как потерял память, – журналист налил себе ещё. Увидев, как брови Хён Су удивлённо взлетели, он пояснил: – Нет, ты всё тот же заносчивый придурок, но порой кажешься совсем другим. Что-то в тебе перевернулось, это точно. Хотя…

Хён Су вопросительно смотрел на него и молчал, и Му Чжин с явной охотой продолжил свои рассуждения. С каждым словом его язык развязывался всё больше и больше.

– Может, это не ты изменился, а вернулся тот, настоящий До Хён Су?

– Перестань нести чушь. И бутылку убери, – сам Хён Су пил мало и практически не пьянел.

– А вот и не уберу! – стукнул стаканом по столу Му Чжин. – Имею право. Во-первых, я заслужил. Во-вторых, завтра выходной. В-третьих… о чём я говорил?

Он уставился на этикетку бутылки так, словно надеялся обнаружить там подсказку. Потом встрепенулся и расплылся в широкой улыбке, очевидно, поймав ускользнувшую было мысль:

– Хён Су, а Хён Су! Двуличный ты, удачливый мерзавец! Знаешь, что я о тебе думаю?

– Что?

Хён Су передвинул ополовиненную бутылку, уже не первую, на противоположный край стола.

– Я думаю, нет, я уверен, что ты не псих.

– Спасибо. С чего вдруг? – Хён Су и сам удивился, с каким напряжённым вниманием ждёт ответа пьяного репортёра.

– Я думаю, что ты… – Му Чжин икнул и долго что-то мычал, видимо, подыскивая нужное слово. – Ты… ж-ж-жерва.

– Ну надо же! – усмехнулся Хён Су. – Чья же?

– Не чья, а чего! – важно поправил его Му Чжи, снова икнул и наставительно поднял вверх указательный палец. – Жертва неправильно поставленного диагноза, социального давления и твоего собственного отца.

Хён Су замер, подавшись вперёд и забыв, что хотел сказать. А Му Чжин, почувствовав его заинтересованность, принялся рассуждать, энергично жестикулируя:

– Я думал об этом. Много думал. Ещё когда писал статьи о До Мин Соке. И в детстве тоже… Но теперь, конечно, иначе, серьёзнее. И я пришёл к выводу, что твоя социопатия, эмоциональная неразвитость и прочие липовые диагнозы – это результат влияния До Мин Сока, его разочарования в тебе, его собственного извращённого ума и восприятия мира. Никакой ты не психопат. Ребёнок, росший без матери с таким-то папашей, разве может развиваться нормально? В дефиците общения, внимания и любви? Любому ребёнку нужны эмоции! – голос Му Чжина стал громче и отчётливее. Он словно выступал со сцены, но зритель у него сейчас был один, и зритель этот сидел, закаменев в сильнейшем потрясении. – А До Мин Сок, суеверные запуганные жители деревни, не самые сладкие жизненные обстоятельства и прочее – всё это заставило тебя просто выключить все чувства, чтобы и в самом деле не сойти с ума. Разве можно научиться улыбаться, когда с детства улыбаться нечему? Разве можно искренне, до глубины души испытывать эмоции, когда запрещаешь себе что-либо чувствовать, потому что живёшь под страшным давлением, а после – во лжи, под чужим именем, в вечном непроходящем страхе разоблачения?

– Замолчи… – дрожащими губами еле слышно прошептал Хён Су.

Ему казалось, что Му Чжин препарирует его душу, безжалостно возвращая в прошлое и озвучивая такие вещи, от которых он снова начал задыхаться.

– Хватит… Замолчи… – беззвучно повторял Хён Су, не отдавая себе отчёта, что разошедшийся репортёр его просто не слышит.

А Му Чжин и впрямь его не слышал. Его несло. Он размахивал руками, словно что-то писал в воздухе, на ходу поправляясь и словно пробуя на вкус витиеватые фразы для будущей статейки:

– Но при этом, друг мой, ты лучше многих, с позволения сказать, обычных людей, которые могут засмеяться, заплакать, разозлиться без особых усилий, с пол-оборота. Да… Подумать только: в деревне, опустошённой и запуганной дьяволом по имени До Мин Сок, нет того, кто бы не провинился перед тобой, Хён Су. Все превратились в монстров. По разным причинам: от страха, под влиянием старосты, от невежества. И только ты остался человеком. Поэтому я уверен: всё вернётся. Теперь ты научишься чувствовать и выражать эмоции. Дело времени. Вообще-то ты уже вполне себе чувствуешь, скрытный проходимец! – Му Чжин погрозил ему пальцем. – Я сразу это понял. Меня не проведёшь!

Хён Су зажмурился, пережидая подкативший к горлу приступ и стараясь глубже дышать.

Пройдёт, сейчас пройдёт… Лишь бы Му Чжин наконец заглох!

Ким Му Чжин вдруг перестал раскачиваться на стуле, выпрямился и склонился к Хён Су. В его тоне появились назидательные нотки:

– Но ты не задирай нос! Слышишь, Хён Су? Сомнений нет – ты придурок. Однако абсолютно нормальный придурок. Не хуже и не лучше других. И за это я тебя люблю. Давай ещё выпьем, а?

Сглотнув царапающий горло ком, Хён Су одним махом осушил свой стакан, резко выдохнул и поднялся со стула.

– Хватит! На сегодня достаточно.

Он потянул слабо упирающегося журналиста в спальню и помог ему устроиться на неразобранной постели. Ничего. Этот эстет сегодня и так поспит. А ему нужно было остаться одному. Просто позарез.

Когда он уже выходил из комнаты, Му Чжин вдруг приподнялся на кровати и неожиданно трезвым голосом проговорил:

– Может, оно и к лучшему, а, Хён Су?

– Ты о чём?

– Что ты память потерял.

Утихший было приступ снова сжал рёбра.

– Ты начинаешь жить с чистого листа. Самим собой. Настоящим… – Му Чжин плюхнулся на постель, зевая и приговаривая: – Настоящим, да. Это ж здорово, как ни крути…

Журналист сладко похрапывал на всю квартиру, а Хён Су стоял на балконе, оглушённый его словами. Сон не шёл, но дышалось свободно: ночной воздух был свежим, северный ветер задувал прямо на балкон. И теперь, немного успокоившись, Хён Су заново перебирал в голове и переосмысливал сказанное Му Чжином.

Ребёнок, выросший в дефиците внимания, общения и любви? Да, наверное, так. И даже не наверное, а точно так.

Ну Му Чжин, глашатай истины…

Хён Су не помнил себя до десяти лет. После – да, но что было в первый десяток лет его жизни, вспомнить не мог, как ни старался. Самое раннее ясное его воспоминание – это блуждание по лесу, как в лабиринте. Как он оказался далеко от дома – неизвестно. Он трясся от страха и брёл между деревьями наугад, голодный и уставший. И вдруг рядом с ним возник отец, отчего-то своим появлением напугавший его ещё сильнее.

С этого воспоминания и начался отсчёт. Словно сознание Хён Су, выключенное по какой-то причине, включилось именно тогда, в лесу. От нервного потрясения, надо полагать.

А что было до? Наверное, там была мама. Её Хён Су не помнил совсем. Только её голос, одну-единственную фразу, непонятно как застрявшую в его голове: «Я спою тебе, Хён Су. Спою, чтобы остаться с тобой, когда меня не будет рядом». Запись маминой колыбельной на кассете была его единственным бесценным сокровищем. Он бесконечное количество раз прокручивал её, силясь вспомнить лицо мамы, её внешность, – и не мог. Но не терял надежды: слушал и слушал. Никто не смел ни брать кассету в руки, ни слушать запись. Это была его святыня, которой он лишился, оставив сумку с вещами в ресторане господина Но Ман Сика…

От мамы не осталось ни одной фотографии: отец уничтожил всё, связанное с ней, когда она ушла. Хотя это он говорил, что жена исчезла, не сумев принять его любовь и его сущность. А на самом деле…

Почувствовав спазм в груди, Хён Су закусил кулак и заставил себя не думать о том, как ему рассказали о теле матери, найденном вместе с другими жертвами серийного убийцы До Мин Сока.

До Мин Сок.

Пожалуй, единственный человек, которого Хён Су помнил во всех деталях, был его отец. Помнил вплоть до запаха сырой рыбы. Или перекиси водорода, как определил Хён Су, уже будучи взрослым. Так от отца пахло постоянно. Так пахло в его подвале, где стояла огромная ржавая клетка и где До Мин Сок запирал провинившегося сына или дочь для наказания. Именно по этой причине Хён Су не мог себя заставить есть сырую рыбу и с большим трудом, далеко не сразу привык к морепродуктам, и то после термической обработки, когда ненавистный запах менялся.

Образ отца накрепко, будто шабером{?}[Шабер – ручной или механический инструмент для обработки поверхностей металлических изделий, притупления кромок, нанесения рисунков и надписей.] по мягкому металлу, врезался в его память. Высокий, жилистый, с цепкими руками, в неизменной чёрной рубашке навыпуск, с длинными волнистыми волосами и холодным, непроницаемым лицом. Ещё Хён Су запомнил красно-чёрные поводки фирмы «Hound dog», которые часто видел в руках До Мин Сока. Он тогда ещё думал, что отец волонтёрствует в каком-нибудь питомнике и хотел как-нибудь попроситься туда с ним, но тот никогда в разговоре не упоминал собак, да и собаками от него не пахло. А вот сырой рыбой – постоянно.

От этих воспоминаний Хён Су передёрнуло. Он сходил на кухню, выпил стакан воды и вернулся на балкон: там ему было легче дышать и думать.

Над крышами занимался блёклый городской рассвет.

Любил ли его отец? Иногда Хён Су казалось, что да. А может, ему просто отчаянно хотелось, чтобы любил. Во всяком случае, До Мин Сок никогда этого не говорил и не показывал. Не обнимал его, как отцы обнимают своих детей. И часто разглядывал сына с таким странным изучающим видом, будто оценивал какую-то вещь, отчего Хён Су становилось не по себе.

Новость о том, что До Мин Сок был убит, а не свёл счёты с жизнью, не вызвала у Хён Су никаких эмоций. Наверное, он просто очень устал от отца. Ведь До Мин Сок не оставлял его даже после смерти, то и дело призраком возникая рядом, наблюдая за ним и даже разговаривая. Мало того – отец повадился являться к нему и во снах. Как будто ему мало было мучить сына в реальности! Но как только Хён Су начал видеть в свои снах Чжи Вон, отец исчез. И Хён Су с запозданием понял: она защищала его. Защищала от отца, воспоминаний о нём и его призрака!

– Отец, прошу, уходи. Я хочу просто жить. Жить дальше. Пожалуйста, уходи…

Хён Су сказал это отцу в ярком, с мельчайшими подробностями сновидении, когда Чжи Вон впервые поцеловала его. Сама. И До Мин Сок ушёл. По какой-то причине он отступил и оставил сына в покое. По какой? Хён Су не хотел думать об этом. И не думал.

В спальне завозился и что-то сказал Му Чжин. Хён Су прислушался, но хозяин квартиры, видимо, всего лишь на минуту проснулся и тут же снова захрапел.

Пару дней назад они ужинали в кафе: он, Му Чжин и Хэ Су, которая сообщила, что уезжает в Европу. Для Му Чжина это было ударом. После он долго не мог успокоиться, плакал, метался и искал утешения у брата девушки, которая, как он считал, бросала его.

Однако Хён Су не было жаль Ким Му Чжина. Не маленький. Переживёт. И дождётся Хэ Су. Ничего катастрофического не случилось. И сестру можно было понять: после всего пережитого она просто не была способна тут же строить какие-то отношения, ей требовалось время и расстояние, чтобы прийти в себя. Му Чжин ждал восемнадцать лет. Подождёт ещё. А Хэ Су к нему вернётся. Хён Су не сомневался в её чувствах к журналисту – её первой и единственной любви. Но сперва ей требовалось обрести себя, обрести истинную свободу. В том, что у неё получится, Хён Су тоже не сомневался и радовался за неё, в самом деле радовался.

Как там сказал Му Чжин? Всё вернётся? Он научится чувствовать по-настоящему? И выражать эмоции, как все вокруг?

Хён Су закрыл глаза и вдруг неожиданно для самого себя мечтательно улыбнулся. Это было бы… Это было бы подарком судьбы. Разве недостаточно она потешалась над ним и испытывала его? А ведь он действительно что-то чувствовал. Да, именно – чувствовал! При каждой встрече с Ча Чжи Вон. При мыслях о сестре. При разговоре о дочери… Значит, Му Чжин недалёк от истины: всё вернётся. Но как? Как?!

Перед отъездом в Барселону Хэ Су сказала ему странную вещь, которую сегодня за ужином, пусть и иными словами, повторил Му Чжин. Чтобы жить дальше, чтобы начать с чистого листа, Хён Су должен вернуться к себе настоящему.

А какой он – настоящий?

Кто мог знать об этом? Даже его «приёмные» родители, чьим сыном под именем Пэк Хи Сон он был пятнадцать лет, канувших в небытие, не могли подсказать ему и помочь. Пэк Ман У, не выдержав тяжести реальности, спрятался в безумии и находился в клинике для душевнобольных, возвращаясь в своём угасающем сознании всё дальше в прошлое. Спрашивать его было бесполезно: глядя прямо в глаза Хён Су, пришедшего поговорить с ним, он видел перед собой своего Пэк Хи Сона и без конца улыбался, бормоча бессвязные фразы.

А Кон Мин Чжа, столько лет игравшая роль его матери, а ныне сидевшая в тюрьме за все те злодеяния, что совершила с мужем и сыном, попросту не захотела описывать Хён Су то, каким он был на самом деле. Но зато сказала ему такое, от чего пелена с глаз Хён Су мгновенно слетела, словно сорванная ветром, – и он понял.

Он всё понял!

Не найдя ни у кого ответа на свой вопрос, Хён Су наконец-то осознал, что помочь ему обрести себя настоящего способен один-единственный человек на всём белом свете.

Хэ Су была права, но ошибалась в главном: этим человеком был вовсе не он сам.

========== 8. Белый сон ==========

– Надеюсь, пройдёт время – и наши воспоминания станут общими. И я смогу думать и чувствовать так же, как ты.

Всё возвращалось на круги своя. Ажиотаж в прессе утих, о До Мин Соке и его детях говорили всё реже. Хён Су уже вполне спокойно выходил на улицу, не опасаясь, что прохожие станут показывать на него пальцем или из-за угла выскочит какой-нибудь ушлый журналист. Хэ Су устроилась в Барселоне, освоилась там, и голос её по телефону раз от раза звучал всё жизнерадостнее и звонче.

Сам Хён Су наконец-то съехал от Ким Му Чжина и снял квартиру в районе Мапхо. Ему нравилось там, но он постоянно ощущал смутную тревогу, какой-то внутренний дискомфорт, причины которого объяснить себе не мог. Временами ему казалось, что он живёт не там, где надо, где его истинное место, как бы странно это ни выглядело. В такие дни он бродил по Сеулу, переезжая из района в район, разглядывал улицы, дома и прислушивался к ощущениям, но внутри ничего не отзывалось.