Текст книги "Адвокат амазонки"

Автор книги: Наталья Борохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Это фотографии, которые показывают, как выглядит тело женщины после мастэктомии, – сказал он. – Ничего аморального. Это только страницы из медицинского атласа.

– Я протестую! – воскликнула Дубровская. – Эти фотографии не имеют отношения к делу.

– А я полагаю, что как раз имеют. Вы боитесь, что эти снимки разрушат вашу романтическую сказку о любви врача к больной?

– Эти фотографии могут шокировать присяжных, а это недопустимо, – сказала Дубровская, цитируя известное ей положение из одного учебника по суду присяжных. Но здесь оно было явно некстати.

– Значит, вы боитесь шокировать присяжных? – насмешливо, с расстановкой произнес прокурор. – При этом утверждаете, что подобное зрелище не остановило вашего клиента? Более того, оно даже подогрело его любовь. К чему тогда ваши опасения? Ваша честь, позвольте мне внести ясность при помощи медицинского атласа?

– Стороны равны в своих правах, – сказал судья. – Кроме того, у нас состязательность. Обвинению разрешается представить суду фотографии.

Дубровская села на место. К ее немалому огорчению, присяжные отнеслись к фотографиям прокурора с не меньшим вниманием, чем к ее рисункам, а быть может, они проявили к ним даже больше любопытства. Ведь увечье привлекает внимания больше, чем классическая красота.

Латынин знал, что добьется нужного эффекта. Увидев розовую плоскость вместо изящной женской груди, пересеченную алым рубцом в том месте, где врачи делали надрез, люди не могли сохранять невозмутимость. Некоторые из них морщились и демонстративно отводили глаза в сторону. Одна из женщин даже прикрыла рукой рот, так, словно хотела подавить стремящийся из горла крик. Зрелище и вправду было шокирующим. Лиза знала: что бы она теперь ни говорила о чистой и светлой любви Виталия, присяжные навсегда запомнят не образ милой пастушки, а зловещий ярко-алый рубец, оставленный кровавым росчерком скальпеля...

Глава 10

Когда Дубровская добралась до дома, от ее утреннего благодушия не осталось и следа. Каблучки ее уже не отбивали веселую дробь, когда она поднималась по ступенькам знакомого крыльца, а стучали мерно и глухо, как копыта усталой клячи, которую после тяжелого дня ведут под уздцы домой. Она и рада была искриться весельем, но не могла, потому что была выжата, как лимон.

– Замечательно выглядишь, – встретил ее супруг. – Что, кто-то умер?

Она с трудом заставила себя улыбнуться. Андрей не был виноват в том, что она пришла усталая и разочарованная. Хотя кое в чем он должен был держать перед ней ответ.

Лиза скинула туфли и с удовольствием прошлась по паркету босиком, разминая затекшие пальцы. Как хорошо оказаться наконец дома и сбросить с себя деловой костюм, в котором целый день чувствуешь себя словно в футляре. Дубровская выбрала свободный домашний комплект и, заколов волосы в высокий узел на затылке, поспешила на кухню. В суете рабочего дня она как-то забыла про обед и сейчас чувствовала, что может съесть слона, но вот незадача – слона нужно было сначала приготовить. Пока она доставала из холодильника замороженные овощи и куриное филе, Мерцалов уютно устроился на диване, обложившись подушками, как падишах. Он успел навестить отчий дом и поэтому чувствовал себя совершенно спокойно, что нельзя было сказать о его жене, наспех готовящей для себя ужин. Овощи уже томились под крышкой, филе покрывалось тающей корочкой сыра. Лиза тоже была близка к температуре кипения.

– Твой замечательный Лыков скоро сведет меня с ума, – сказала она как бы между прочим. – Представляешь, он решил забрать у жены сына!

Супруг даже ухом не повел. Диктор говорил более занимательные вещи, чем она, и поэтому внимание Андрея было на стороне голубого экрана.

– Ты меня слышишь? – обиделась она. – Лыков забирает к себе сына. Он, видите ли, всерьез озабочен судьбой наследника.

– Ага, – ответил муж, щелкая пультом от телевизора.

– Что «ага», если твой знакомый ведет себя, как законченный негодяй? – спросила она, вставая между ним и экраном. – Ты хотя бы понял, о чем я тебе говорю?

– Прекрасно слышу, – отозвался муж. – Отойди-ка в сторону. Я хочу посмотреть новости.

– Значит, мои новости тебя не интересуют? – возмутилась Елизавета. – Ты втравил меня в эту историю, а сейчас, когда твой протеже выкинул фортель, ведешь себя так, словно это только моя проблема.

– Я не вижу здесь никакой проблемы, не преувеличивай! – отмахнулся Андрей, тщетно пытаясь разглядеть за спиной супруги взволнованное лицо корреспондента. Кажется, в Ингушетии произошло очередное ЧП. – Лыков забирает ребенка у своей жены, всего делов-то! Между прочим, он имеет на это право. Кстати, у тебя там ничего не сгорит?

Принципиальность очень хороша на сытый желудок, поэтому Елизавета бросилась к плите спасать ужин. Когда аппетитная горка заняла свое место на тарелке, Дубровская с неудовольствием поняла, что ей придется ждать. Есть обжигающе горячую пищу, несмотря на голод, было невозможно. Тем лучше, ведь у нее осталось что сказать Андрею.

– Почему-то о своем сыне Лыков вспомнил только тогда, когда над его любимым «Подворьем» возникла реальная угроза, – начала она вновь, садясь с ним рядом. – Ты же понимаешь, что он использует ребенка как инструмент давления на свою жену? Я отказываюсь принимать участие в этом спектакле!

Мерцалов, отчаявшись услышать хоть что-нибудь из того, что говорили по ящику, сердито отбросил пульт.

– Это непрофессионально! – заявил он обвиняюще. – Ты должна быть на страже интересов клиента, и если он вдруг решил защищаться именно так, ты должна поддержать его и подсказать, как это сделать лучше.

– Подсказать, как отобрать у матери малолетнего ребенка? – вскричала она изумленно. – Андрей, да ты в своем уме? Неужели ты считаешь такие методы допустимыми?

– Лыков всего лишь защищает свой бизнес. Не принимай все это близко к сердцу. Как только ресторан окажется в его руках, он вернет ребенка жене.

– Неужели и ты, если бы дело коснулось твоего бизнеса, смог бы забрать у меня ребенка? – ужаснулась она. – Даже так, в целях профилактики.

Лиза вдруг поняла, что абсолютно не знает своего супруга. Вернее, за шесть лет брака она узнала немало: изучила его вкусы и пристрастия в еде и одежде, знала, как называется его любимый фильм и какую зубную пасту он обычно покупает. Ей было известно, что он чувствителен к перемене погоды, к наветам за глаза. Он не терпит темноты, испытывает отвращение к пенкам в молоке и злится, когда на своей расческе находит ее волосы. Она знает, как рассердить его и как растрогать до слез, но она абсолютно не представляет, как он поведет себя в критической ситуации. Такой, как у супругов Лыковых. Хотя, когда наступает предел, муж и жена словно знакомятся друг с другом заново.

– Господи, Лиза! Ты только взгляни на себя. Чего ты дуешься? Такое впечатление, что у нас семеро по лавкам, а я лишаю тебя родительских прав! У нас пока ни одного нет. Очнись!

– А если бы были? Неужели ты поступил бы так же, как Лыков?

Андрей обхватил ее за плечи:

– Довольно говорить о Лыкове. У нас с тобой все будет по-другому. Мы – нормальные, адекватные люди. Почему же у нас должны быть конфликты?

– Так все говорят, пока дело не касается развода. Зато потом узнают друг о друге много нового, – с обидой заметила она. Ей почему-то казалось, что Андрей должен был отреагировать на ее новость как-то иначе. Не так спокойно, обыденно, словно ничего особенного вовсе не произошло, и такое поведение отца семейства в порядке вещей. Он должен был осудить Лыкова, хотя бы походя, без лишних эмоций. Но Мерцалов был спокоен, как удав, и это рождало в ней не самые добрые предчувствия. У нее даже аппетит пропал от огорчения.

– Послушай, Лиза, – пытался он тем временем привести ее в чувство. – Я помню, у тебя был клиент, который убил свою жену.

– Да, – отстранилась она. – Его признали виновным и осудили на пятнадцать лет.

– Он забил жену топором, – напомнил Андрей. – Слава богу, ты не сравниваешь меня с убийцей и не спрашиваешь, что бы я сделал с тобой, если бы обнаружил, что последняя бутылка водки вылита в унитаз. Но почему, ради всего святого, ты сверяешь по мне поступки Лыкова?

– У меня не хватает воображения представить тебя с топором, – честно ответила Дубровская. – А вот образ холеного бизнесмена, на излете лет захотевшего вдруг большой и светлой любви молоденькой студентки, кажется мне вполне органичным. Короче, ты должен поговорить с Лыковым.

– О чем?

– О том, чтобы он вел себя по-мужски.

– Мужчины на такие темы не говорят. Как ты себе вообще это представляешь?

– Тогда я брошу его защиту. Слава богу, это сделать куда проще, чем отказать в помощи матерому уголовнику.

– Решай сама, – разозлился Андрей. – Бросить защиту всегда легче, чем выполнить до конца свои обязательства. Не знал, что тебя так легко испугать.

– Ты знаешь, что я не боюсь работы! – вспылила Лиза. – Я готова пахать сутки напролет, но мне не нравится, когда кто-то пытается использовать мои профессиональные навыки в своей нечестной игре. По-моему, с Лыковым как раз тот случай.

– О, боже мой! Кто бы говорил, – саркастически заметил супруг. – Кто из твоих клиентов вел честную игру? Единицы! Остальные только и делали, что водили тебя и суд за нос, выторговывая оправдательный приговор там, где его и в помине быть не могло. Взять хотя бы того врача, который написал тебе с просьбой о помощи. Ты готова была мчаться к нему по первому зову, и это несмотря на то, что парень явно замазан в убийстве своей жены.

– Уголовные и гражданские дела – совершенно разные вещи, – проговорила Лиза, понимая, что разговор дал совсем ненужный ей поворот. Что бы сказал Андрей, если бы она заметила, что уже два дня ведет защиту Бойко в суде? Ничего особенного. Но она почему-то скрыла от него этот факт, и с каждым днем ситуация выглядела все более абсурдно.

– Я пошел смотреть телевизор в кабинет! – заявил Андрей. – А ты репетируй свою речь о чести и совести перед зеркалом, если есть охота. Когда ты умрешь, на памятнике высекут надпись: «Здесь лежит адвокат, хороший человек». А знаешь, что будут говорить прохожие?

– Понятия не имею, – мрачно заметила Дубровская.

– А они скажут: «С ума сойти! В одну могилу двух людей положили: адвоката и хорошего человека». Встречаются же еще такие ископаемые...

* * *

Дубровская стояла перед зеркалом, нанося на кожу лица ночной крем. Ей было грустно оттого, что очередной семейный вечер они с мужем провели в разных комнатах: он – в кабинете, перед телевизором, она – в гостиной со своим портфелем. Разложив на диване бумаги с записями по делу Бойко, она пыталась составить перечень вопросов, которые нужно будет задать завтра Непомнящему. Дело продвигалось плохо, в частности из-за усталости, и в большей степени из-за того, что после разговора с Андреем у нее остался в душе мутный осадок, смесь досады и какой-то непонятной тревоги. Казалось, что причин для беспокойства у нее нет. О результатах процесса говорить пока было преждевременно: все шло по плану. В семье вроде тоже все было на своих местах: муж дома, а не на вечеринке. Ну а мелкие стычки – у кого их не бывает! Но осознание того, что на некоторые, принципиальные вещи они смотрят под разными углами, действовало на нее угнетающе. Неужели Андрей готов поставить ее благополучие в зависимость от своего бизнеса? Сейчас она – молодая и красивая, но что будет потом? Ей стукнет сорок. Сорок пять. Она будет выглядеть и чувствовать себя старше. Елизавета повернула голову из стороны в сторону, словно стараясь представить, где будут располагаться морщины и второй подбородок. Но отражение смеялось над ней, показывая молодую здоровую кожу с едва заметными кругами в области глаз. Но то были следы не возраста, а обычного переутомления, которое вылечивается в ее годы просто: хорошим сном и свежим воздухом. Молодых, красивых и здоровых любить легко. Но вдруг, как молнией, ее пронзила мысль, как бы отнесся Андрей к ней, если бы она вдруг серьезно заболела. Ну, как Вероника Песецкая... Смог бы он любить ее, как раньше?

Дубровская сняла бретельки топа с плеч. Ее взгляду открылись молодые плотные груди, которыми она могла гордиться. Ее тело не требовало от нее каких-то особых усилий по поддержанию хорошей формы. Она всегда была миниатюрная, но с выраженной талией и неплохо развитым бюстом.

Лиза поднесла ладонь и прикрыла ею одну из грудей, на секунду представив себе, что чувствует женщина после операции. Воображение щадило ее. Она видела только свою приятную глазу округлость. Тот снимок из медицинского атласа, который продемонстрировал прокурор сегодня в суде, не имел к ней ни малейшего отношения. И слава богу! Ведь она не могла поручиться за то, как отнесся бы к ее изуродованному телу Андрей. Любил бы он ее так же, как прошлой ночью? Изменилась бы она в его глазах?

Ей внезапно захотелось поговорить с ним об этом, услышать слова утешения и заверения в том, что она для него всегда останется желанной, вне зависимости от того, больна она или нет и сколько грудей у нее имеется в наличии. Она нуждалась в его утешении, но не осмелилась подойти к нему. Он мог бы высмеять ее, сказать, что она ненормальная. Да и какой толк в его словах? Когда приходит беда, люди знакомятся друг с другом заново...

* * *

«...С некоторых пор Павлин стал использовать меня в качестве жилетки.

– Я не знаю, как мне себя с ней вести. Вероника видит все в мрачном свете и ни на секунду не может расслабиться. Она говорит только о своей груди. Это становится невыносимым!

– Она говорит о том, что ее волнует больше всего, – отвечал я. – Сейчас это ее здоровье. Мне кажется это совершенно естественным.

– Да, но от этого можно сойти с ума! Она постоянно твердит про какие-то анализы, про грядущую химиотерапию, про возможный рецидив. За последние дни мой словарный запас существенно пополнился. Биопсия, мастэктомия, гормонотерапия, черт знает что еще. Может, вы знаете, почему она воспринимает свою операцию как конец света?

– Потому что для женщины это зачастую и есть конец света. В вашей жизни ничего не изменилось. Друзья, работа, внешность – все осталось на прежних местах. Для нее же изменилось все, – возражал я.

– Да, но вы не знаете Веронику! – горячо восклицал он и тут же осекался. – Вернее, вы не знаете, какой она была раньше. Она вела активную жизнь, общалась с друзьями, строила планы. Она была красива, но никогда не загонялась по этому поводу. Когда ее подруга сделала подтяжку лица, она смеялась, заявляя, что будет стареть естественно. Что с ней сталось? Она так убивается из-за своей груди, словно на жизнь подрабатывала стриптизом! Вероника – успешная, состоятельная женщина. Ей не надо доказывать, какая она есть, тряся титьками.

– В этом и разгадка, – сказал я. – Вы все время подчеркиваете ее деловые качества, житейскую хватку, успешность. Но Вероника сейчас нуждается не в этом. Она хочет быть уверена, что вы по-прежнему видите в ней женщину. Что она желанна для вас. Если она злится и упрекает, то только потому, что не верит в вашу любовь. Да вы сами, положа руку на сердце, можете сказать, что относитесь к ней как прежде?

Видимо, этот вопрос загнал его в тупик. Он воззрился на меня сначала с недоумением, но потом его лицо исказилось, словно его подкосил приступ невыносимой боли.

– Не знаю, – сказал он. – Честно, не знаю. А как это выглядит, док? Этот ее шрам. Слишком ужасно?

Я неопределенно пожал плечами:

– Если хотите, я могу показать вам фотографии в справочнике.

– Нет! – поспешно ответил он и смутился. – Нет, пока не нужно. Возможно, я сам потом... как-нибудь...

Похоже, Ярослав стал понимать, что между его мечтами о летнем отпуске в Ницце и суровой реальностью лежит пропасть, которую не так уж легко преодолеть, как ему это казалось совсем недавно. Я замечал, что его визиты в больницу становились все реже и короче по времени, пока он их не свел к минимуму, появляясь у нас в отделении только для того, чтобы отметиться. Я видел, как страдала Вероника, изнемогая не от физической боли, а от осознания своего уродства, заброшенности, ненужности.

Тем сильнее притягивался я к ней. Мне сложно объяснить мое чувство, ведь в нашем отделении было немало таких же больных, страдающих женщин, к которым у меня было отстраненное холодное отношение, как у любого врача. Но Ника была особым случаем... Она не вписывалась в стереотипы. Она волновала меня, как первая любовь. Я мог находиться рядом с ней часами, и, к моей радости, она больше не гнала меня, не пыталась избавиться. Если с Ярославом она говорила только о своей болезни, то со мной беседовала обо всем на свете. Она сетовала на то, что у нее нет детей, и как-то однажды, в порыве откровенности, поведала мне историю, которая была неизвестна широкой публике. Дело в том, что Вероника, будучи еще семнадцатилетней девчонкой, увлеклась одним известным журналистом, репортажи которого были тогда у всех на слуху. Он наобещал ей золотых гор, сказал, что сведет ее с нужными людьми и она со своей внешностью непременно станет звездой. Много ли надо мечтающей о славе девчонке, которая подалась в столицу для того, чтобы завоевать мир? В общем, когда открылось, что она беременна, журналист поспешил удрать, напоследок сообщив, что он ей за все премного благодарен, что у него трое детей и вообще им не по пути. Аборт делать было поздно. К родителям, в маленький провинциальный городок на юге, было возвращаться глупо. Она родила в одном из столичных роддомов и после недолгих колебаний и слез оставила девочку в больнице. Она верила, что, как только все в ее жизни утрясется, она заберет девочку домой. Но ее проблемы не спешили разрешаться быстро, а после того, как она нашла работу, стало и вовсе некогда.

– Тогда я не понимала, что творю, – призналась она мне. – Не понимала я и позже, когда меня вовсю кружила удача. Осознание потери, по иронии судьбы, пришло только тогда, когда я сама оказалась в больнице.

– Вы не пытались найти дочь? – осторожно спросил я.

– Мне удалось навести справки. Оказалось, что ее усыновила бездетная благополучная пара, и девочка живет не в роскоши, но и не в бедности. Тогда я посчитала, что моя душа за нее спокойна.

– Так вы с ней не встречались? – поразился я.

– У меня не было на то права. К тому же существует тайна усыновления, которой мои помощники пренебрегли. Мы решили не искушать судьбу. Ведь мне хотелось только убедиться в том, что с дочерью все в порядке. Я опять забыла о ней на некоторое время. Ведь я тогда была так занята. Забавно, что вспомнила я о своей дочери лишь тогда, когда сама оказалась одной ногой в могиле, – она посмотрела на меня с горькой улыбкой. – Как это пошло и банально. Мы все начинаем исповедоваться на смертном одре!

– Вы не умрете, – убежденно сказал я. – Во всяком случае, не сейчас. У вас есть шанс все исправить.

– У меня был шанс много лет назад, но я его упустила. А сейчас... я просто хочу, чтобы у моей кровати сидел кто-то, очень похожий на меня, любящий меня искренне. Нет, это не Ярослав. Жаль, что я поняла это слишком поздно. Я хотела бы видеть свою дочь.

– Может, стоит попытаться связаться с ней? – нерешительно предложил я. – Сколько ей сейчас? Двадцать два года? Она сможет все понять.

– Нет, – решительно замотала она головой. – Я не имею права облегчать свою совесть, вторгаясь в ее жизнь со своей страшной исповедью. Тем более я сейчас больна, и исход моей болезни неясен. Знаешь что... Я приду к ней сама, но только когда стану здоровой... если, конечно, такое произойдет.

– Такое произойдет! – убежденно сказал я, беря ее руки в свои. – Это случится. Обязательно.

– Ты – милый мальчик. Как бы я хотела, чтобы ты был чуточку старше...

Она опять подтрунивала надо мной. Вероника принимала мои ухаживания снисходительно, так, как взрослые принимают бескорыстную и светлую любовь ребенка. Это меня злило. Мне претила роль милого мальчика, которого в любой момент можно отослать к своим игрушкам. Но Вероника, почувствовав мое раздражение, только смеялась, что отчасти примиряло меня с ее забавами. Ведь видеть улыбку на ее усталом лице было для меня тогда счастьем. Ее необыкновенные глаза обволакивали меня шоколадом, и мне становилось тепло и сладко. Она была потрясающей женщиной, и Непомнящий, по моему мнению, был совершенным болваном, по собственной воле выпускающим на волю жар-птицу. Впрочем, я был на него не в обиде, ведь в его отсутствие Вероника всецело принадлежала мне.

Не знаю, сказал ли кто ему, что я провожу с его невестой слишком много времени, или же сам он стал что-то подозревать, но как-то раз он отвел меня в сторону.

– Ценю твое желание отработать мои деньги, но не стоит все время торчать в палате Вероники, – сказал он. – Мне кажется, ты ее утомляешь.

– Мне нравится находиться рядом с ней. Деньги тут совсем ни при чем. Просто с некоторых пор мы с Вероникой стали друзьями.

Он посмотрел на меня изумленно, потом усмехнулся, словно что-то смекнув. В его глазах появился нехороший блеск.

– Та-ак, – произнес он протяжно, не сводя с меня своих холодных глаз. – Это уже становится интересным. Во всяком случае, я начинаю понимать, почему Вероника стала относиться ко мне как к своему врагу. Это твоя работа, сынок?

Он хотел меня унизить, показать, каким мелким и незначительным я выгляжу в его глазах. Я же уже давно был готов к этому разговору.

– Я так понимаю, что Вероника – не ваша жена. Стало быть, вы – не муж, перед которым я должен отчитываться. Если Веронике наскучит мое общество, я уйду в тень по первому же ее слову. Но пока уверен, что наше желание общаться друг с другом взаимно.

Приземлись в это время за окном тарелка с гуманоидами, он удивился бы меньше. На его лице появилось хищное выражение. Если бы не его высокомерие и привычка держаться на людях с невозмутимым достоинством короля, Непомнящий бы непременно вцепился мне в лацканы халата.

– Посмотрим, – сказал он, криво улыбаясь. – Сейчас я бы хотел зайти к Веронике. А вам бы я посоветовал сунуть голову под холодную воду. Мне кажется, что вы, доктор, немного перегрелись. В больнице нет приточной вентиляции?

Он развернулся и двинулся по коридору к знакомой двери, за которой находилась оставленная им женщина. Мне не было известно, о чем они говорили, но беседа была долгой. Увидев Ярослава у себя в ординаторской в половине десятого вечера, я был удивлен. Определенно сегодня он побил все рекорды. Однако его лицо не озаряла улыбка чемпиона. Он жестом попросил моего коллегу удалиться, хотя логичнее нам было выйти в коридор. Непомнящего окружала аура этакого начальника, поэтому люди, не знавшие, кто он такой есть, почему-то беспрекословно слушались его.

– Итак, чего ты добиваешься? – спросил он без предисловий, когда мы остались одни. – Чего тебе нужно от Вероники?

– Абсолютно ничего, – ответил я, пожав плечами. – А что можно хотеть от Вероники?

Он смерил меня тяжелым взглядом. По всему было видно, что разговор у них с Песецкой сложился не просто.

– Я об этом сейчас думаю. Что можно хотеть от больной, несчастной женщины? Признайся, в какую игру ты играешь?

– Мне не совсем понятны ваши намеки, – сказал я. – Мне нравится общаться с Вероникой. Она – интересный собеседник, красавица, а вовсе не калека, какой вы пытаетесь ее изобразить.

– Она прежде всего больная женщина, и надо быть законченным циником, чтобы оказывать ей в таком положении знаки внимания.

– Вот как! – удивился я. – Значит, в таком положении нужно выказывать к женщине лишь свое пренебрежение? Это считается нормальным?

У него заходили желваки. Он определенно стоял перед выбором: ударить меня по физиономии или сохранить собственную невозмутимость. Мне даже было интересно, что окажется сильнее: любовь к Веронике или же гипертрофированное чувство собственного достоинства. Эго взяло верх.

– Когда вы ее выписываете? – спросил он холодно.

– Через два дня. Выписка будет готова к двенадцати часам дня.

– Я приеду за ней в одиннадцать тридцать, – сказал он и, уничтожив меня на прощание своим фирменным взглядом вельможи, вышел вон...»