Текст книги "Секрет черной книги"

Автор книги: Наталья Калинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

VII

Ух и страшный же сон ему привиделся! Будто умерла Марфа, похоронил он ее, а жена воскресла, пришла домой, стоит, будто живая, улыбается краешками рта.

– Что ж ты, милый, меня не пускаешь? Или не рад?

– Бог с тобой, Марфонька, как же не рад? Да разве так бывает, что покойная жена является сама?

– Замерзла я, милый, пусти отогреться.

Руки протягивает – холодные, будто изо льда. Коснулся их Иван и невольно отдернул ладони. А Марфа смотрит с упреком – обижена таким нерадостным приемом. Да все это от неожиданности. Дар речи потерял, увидев мертвую жену воскресшей.

– Устала я, пройдя такой путь. Далеко, темно, страшно… Пусти меня. Или уже не любишь?

Как не любит – сердце от горя разрывалось. Только какая-то Марфа не такая. Улыбается, а глаза смотрят цепко и холодно, словно вглядываются Ивану в саму душу.

– Проводи меня, Ванечка, – вздохнула горько и пошатнулась Марфа, будто от слабости. Неторопов едва успел подхватить ее под локоть. А что, если не умерла жена вовсе, лишь чувств лишилась, а он, обезумев от горя, поторопился? Дал увлечь себя лживым словам старого грешника, отвез бесчувственную жену в лес да бросил?

– Конечно, милая. Провожу я тебя. Ты прости меня, Марфонька, сам не свой был от горя. Думал, потерял тебя.

– Да нет же, милый! Как же потерял! Вот она я.

Прижалась она к нему застенчиво-робко, как обычно, и Иван, ободренный этим знакомым ему ее прикосновением, повел Марфу к лавке, уложил, укрыл потеплее и сел рядом. Держит ее руку, не отпускает, будто боится, что исчезнет жена, как утренний сон, греет ее ледяные пальцы.

– Марфонька, постелить тебе на печи? Там теплее, а тебе нездоровится.

– Ну что ты, милый! – улыбнулась она, но как-то отстраненно, будто и не ему, а мыслям своим. – Не больна я вовсе! Была, да излечилась. А что слаба, так устала. Я посплю и наберусь сил.

Уснула она, а Иван еще долго сидел рядом и гладил непокрытые волосы жены, в которых таял снег, а потом и сам уснул рядом на полу.

…Очнулся Неторопов на рассвете, в панике метнул взгляд на лавку и с облегчением выдохнул: все в порядке, спит его Марфа, отдыхает. Приснилось, значит, ему это все. Но какой же этот сон страшный и правдивый! До сих пор в груди сердце мечется от страха, будто пойманная в клетку дикая птица. Иван наклонился над Марфой, послушал ее дыхание: дышит она так тихо, что и не различишь. Только видно, что во сне слегка дрожат ресницы, будто видит Марфа тоже какой сон, но, однако, ее лицо остается безмятежным, видимо, снится ей что-то доброе. Все хорошо, но отчего-то было Ивану жутко и неспокойно на душе, словно беда еще не случилась, а вот-вот должна произойти. В этой маете ходил он по избе из угла в угол, бросая настороженные взгляды в сторону спящей жены, не в силах заняться делом. Проснулась бы Марфа скорей. Может, открыла бы глаза, сказала ему два слова, он бы и успокоился. Но она не проснулась даже тогда, когда пришла Лукерья.

– Ох и непогода нынче разыгралась! – посетовала баба. – Двор твой вон как замело! Прошла по следам полозьев. Ты выезжал, что ль, куда?

Иван молча кивнул, а тело будто окатило горячей волной: как понять, где правда, а где – приснившееся? И хоть пытался он успокоить себя тем, что к тому времени, когда возвратился от колдуна, буря уже стихла, сомнения, сколько раз за минувшую ночь он выезжал со двора, остались. А Лукерья тем временем, проверив, как Марфа, уже засуетилась по хозяйству: поставила в печь горшок с кашей, а затем взялась выметать избу.

– Лежит, будто неживая, – обронила обеспокоенно она, подойдя в очередной раз к хворающей и прислушиваясь к дыханию той. – Спит вроде как. Ну да пусть спит. Огневица сошла, и то чудо! Уж думала, сгорит Марфонька.

Лукерья оттерла уголком передника уголки глаз и вновь вернулась к хлопотам. Иван ничего не сказал и, не желая слушать разговоров бабы, тихонько вышел во двор, взял лопату и стал расчищать двор. А непонятная тревога так и сдавливала грудь. И не за здоровье жены теперь ему было неспокойно. Яростно кидая в стороны снег, Иван будто торопился убрать следы ночной поездки и избавиться от смуты, поселившейся в душе. Но чем жарче становилось ему от работы, тем сильней звучали в его голове нехорошие мысли. Докопав до порога, он откинул в сторону лопату и отправился повидать лошадь.

Рыська встретила его взглядом, в котором грусть сочеталась с упреком. «Что ж ты, хозяин, обо мне совсем забыл?» Иван похлопал лошадь по морде, ласково пошептал ей нежные слова, затем распряг и кинул сена.

– Ешь, хорошая.

Глядя на то, как Рыська берет мягкими бархатными губами сухие травинки и перетирает их крупными желтыми зубами, он потихоньку начал успокаиваться. Страшная ночь выдалась, да, но день все расставил по местам: видимо, обморочил его колдун, видений ужасных наслал. Но ведь помог, как бы там ни было: Марфа-то жива и на поправку пошла! Ну что ж, если цена всему – отданная ему на хранение книга, то это не такая уж большая цена. Иван перекрестился и полез в сани. Долго шарил в полумраке рукой то по скамье, то под нею, пока не нащупал то, что искал. Вот он, «подарок». Люди говорят, что нельзя брать ничего у умирающего колдуна, да только Иван в таком отчаянии пребывал, что и на сделку с дьяволом пошел бы.

Увесистая эта книга, толстая, видимо, хранит черные секреты, накопленные не одним поколением ведунов. Как же с таким сокровищем чернокнижник добровольно-то расстался? Те же люди говорят, что тяжело умирают колдуны, не передавшие своих знаний. Видимо, и правда было худо ему, раз решился отдать свою драгоценную книгу первому малограмотному мужику. Эта увесистая ноша, словно камень на шее утопленника, не давала улететь его черной душе из поганого тела. Только вот что теперь Ивану с этой книгой делать?

Неторопов ощупал в полумраке переплет, сделанный из толстой кожи: гладкий, ничем не украшен, без выбитых или нанесенных на нем надписей. Но необычное тепло исходило от него, будто от живой кожи, согревало ладони, вызывая легкое в них свербение. И не сказать, что неприятное… Что это? Сила вливается в него через ладони из книги? Любопытство пересилило, и Иван, вопреки своему желанию отбросить проклятую книгу, продолжал держать ее в руках. И вот что странно, тревога, до этого терзающая его сердце, вдруг как-то ушла, и пришло неожиданное понимание, что ему эта книга еще понадобится. Пока она будет с ним, будет ему спокойно.

Иван нашел кусок старой мешковины, отряхнул ее от пыли и аккуратно завернул в нее подарок колдуна. А затем спрятал сверток с книгой за поленницу. Тут – надежно.

* * *

Вера сидела на неудобном стуле и слушала длинный монолог скучного человека в синем костюме.

Сегодня утром Веру вызвали в городскую нотариальную контору, и Вера всю дорогу гадала, зачем же она понадобилась нотариусу. Девушка-секретарь в тесной приемной тоже ничего не обьяснила, только с вежливой улыбкой попросила подождать. Ждать пришлось полчаса, пока наконец Веру не пригласили в маленький кабинет со спертым воздухом и немытыми окнами.

Человек в костюме пожал ей руку плотной горячей ладонью, а затем пригласил присесть. И завел эту длинную речь, из которой Вера поняла то, что Валентина Кузьминична оставила ей кое-что в наследство и просила отдать ей это после своей кончины. «Почему он не откроет окна?» – думала Вера, глядя, как нотариус то и дело извлекает из кармана смятый клетчатый платок и вытирает им капли пота на лбу и лысине. Почему-то этот вопрос ее занимал куда больше того, ради которого ее сюда вызвали. Возможно, ее любопытство просто уснуло от духоты.

Наконец нотариус закончил речь, попросил Веру расписаться в каких-то документах, которые девушка просмотрела лишь мельком, мечтая поскорей покинуть этот кабинет, а затем, открыв сейф, передал ей небольшой, но пухлый конверт с печатями. «Вот так сразу?» – удивилась про себя Вера, думавшая, что за оставленным ей наследством придется еще куда-то ехать, опять ждать, подписывать какие-то бумаги. Она прижала пакет, оказавшийся, несмотря на объем, легким, поблагодарила и наконец-то распрощалась.

В машине она, памятуя о недавних «приключениях» и подчиняясь инстинкту самосохранения, но не в силах сдержать проснувшееся любопытство, заблокировала двери и окна и надорвала пакет. Первым делом она извлекла из него небольшой амулет на цепочке. А затем еще один конверт, на этот раз обычный почтовый, с маркой, но без надписанных адресов отправителя и получателей.

«Верочка, пусть вас не удивляет моя маленькая прихоть. Так вышло, что вы для меня вдруг стали родной, как дочь…» – прочитала она и остановилась от нахлынувших чувств. Образ Кузьминичны встал перед глазами так четко, словно старушка сидела с ней рядом и тихим ласковым голосом зачитывала содержание письма.

«…Так вышло, что вы для меня вдруг стали родной, как дочь. Мне бы хотелось дать вам многое в знак благодарности за ту заботу и любовь, которой вы окружили меня, за те минуты радости, которые подарили мне наши небольшие разговоры, но, к сожалению, мой подарок слишком скромен. Но это все, что осталось у меня ценного. Эта вещь долгие годы была со мной. Досталась она мне от матери, а той – от ее матери. Семейная легенда говорит, что получила эту ладанку моя прабабка-знахарка Лукерья. И хоть этот оберег должен был охранять другой род, так получилось, что оказался он в нашей семьей. Когда я впервые увидела вас, моя Верочка, мне подумалось, что эту ладанку я непременно должна отдать вам. Почему – не знаю, но будто она сама «выбрала» вас. Даже родному сыну я решила ее не оставлять. Да он и забыл об этой ладанке, так как я ее не носила, а хранила среди своих личных вещей.

С подарком вы можете поступить так, как вам будет угодно. Можете продать: эта вещь старинная и имеет цену. Ниже я укажу вам телефон человека, который может ее купить по хорошей цене. Это один мой старинный друг, который занимается скупкой и продажей старых вещей. Он вас не обманет. А можете оставить эту ладанку себе. И тогда пусть она хранит вас так, как оберегала меня».

Вера прервала чтение и взяла в руки лежащую на коленях цепочку с ладанкой. Была она изготовлена в виде прямоугольного сосуда из почерневшего от времени серебра. Одна сторона, та, которой ладанка прилегала к телу, была гладкой, вторая же – с выпуклыми узорами, украшенная несколькими разноцветными камнями, которые, как Вера смела предположить, были драгоценными. Девушка любопытства ради легонько попыталась открыть крышечку, но та не поддалась: то ли оказалась запаянной, то ли от времени настолько притерлась к резьбе, что открыть ее уже не представлялось возможным. Вера оставила свои попытки, дабы ненароком не сломать что-то в этом обереге.

«…Я знаю, моя дорогая, что вы – необычный человек, хоть и считаете свой дар проклятием. Откуда я узнала об этом – пусть останется моим маленьким секретом, слишком долго рассказывать. Скажем так, мне намурлыкал это наш кот Гаврила в мой последний день. Вы, верно, удивлены. Еще бы, но не волнуйтесь, ваш маленький секрет я унесу с собой. Почему я не заговорю с вами об этом с глазу на глаз? Ну, во-первых, чтобы не разрушить возникшее между нами доверие, ведь вы так тщательно скрываете от всех свои способности. Во-вторых, это открытие наверняка повлекло бы за собой вопросы, на которые ответить я не могу. И, в-третьих, думаю, у меня уже осталось слишком мало времени, гораздо меньше, чем могло бы понадобиться на этот разговор. Я не знаю, что за история скрывается в вашем прошлом. Возможно, у вас есть веские причины скрывать свои способности, но я надеюсь, что в какой-то день вы перестанете отрицать их и примете как некий дар. Прощайте, Верочка. И будьте счастливы».

Вера перечитала письмо дважды, затем аккуратно сложила его и убрала в карман. Сложно описать, что она чувствовала в этот момент: здесь было все – от печали до недоумения и даже немного злости на Кузьминичну за то, что многие вопросы так и останутся без ответа. Что-то подсказывало ей, что подарок старушки, ее письмо, а также украденная записная книжка – это лишь верхушка айсберга. А самое главное так и останется скрытым. И как может Кузьминична говорить о ее «способностях» как о даре?

…То страшное черное марево, которое Вера впервые увидела в шесть лет, не возвращалось к ней долго. Она уже и забыла почти о старой истории, помнила лишь, что были у них счастливые и добрые соседи, с которыми дружили родители, но вспоминалось это уже нечасто: в опустевшую квартиру въехала новая пара с сыном-подростком, отношения между соседями остались на уровне нейтрально-вежливых, так и не перешли в дружеские. И о «мареве» Вера постепенно забыла, пока оно вновь не напомнило о себе спустя три года.

Каждое лето в их дворе появлялась ровесница Веры Алина. Алина приезжала к бабушке на летние каникулы, а бабушка девочки жила в соседнем с Верой подъезде. Детишек в их пятиэтажке на три подъезда было не так уж много, и в основном мальчишки, которые сбивались в стайки и играли в свои игры, чаще всего в «войнушку». Иногда Веру тоже брали на роль медсестры – оказывать помощь «раненым». Девочка бегала по двору и пустырю, который простирался за их домом, в сбитой набок белой косынке и с перевешенной через плечо тряпичной сумкой-конвертом с красным крестом. Эту сумку сшила ей мама по ее просьбе. Вместе с «воинами» Вера пряталась за брошенными на пустыре старыми покрышками, баками, отсиживалась в канаве – «окопе», пригибая голову, когда летели «гранаты» – комья земли. Когда требовалась ее помощь, она оказывала ее как «своим», так и «немцам», так как больше «медсестер» не оказывалось. Иногда ребята играли в казаков-разбойников, и Вера тоже с ними. Но участвовать в обсуждениях мальчишеских забав, лазать с ними по деревьям, играть в кладоискателей на пустыре ей было скучно, поэтому она всегда радовалась приезду Алины. Конечно, в школе у Веры были подружки, но те летом разъезжались из столицы: кто к морю, кто – просто к бабушке в деревню. У Веры же не было бабушек ни в деревне, ни тем более живущих в приморских городах.

Алина жила с родителями и старшим братом на Севере. Где именно, в каком городке, никто не знал, даже взрослые, потому что никогда в разговорах название не упоминалось. Бабушка Алины так всегда и говорила: «Вот приедут мои с Севера…» Или: «Отправила вчера посылку своим на Север…» Так и все в доме стали говорить о приезжих «эти с Севера». Или – Медведихины, так как фамилия старушки была Медведева. «Медведихины внуки». Вера долго думала, что фамилия Алины тоже Медведева, а когда узнала настоящую фамилию, не запомнила ее.

В то лето родители привезли к бабушке только внучку, а старший брат Алины, то ли Антон, то ли Артем, остался «на Севере»: он окончил школу и готовился к поступлению в местный институт. Вера помнила, что взрослые в доме тихо гадали на тему, почему родители не привезли мальчика поступать в московский вуз. Но, видимо, у «северной» семьи на этот счет были свои мысли. Алину привезли позже обычного, тогда, когда Вера уже загрустила в долгом ожидании подруги и решила, что та не приедет. Она даже как-то набралась смелости и подошла к старухе Медведевой спросить, прилетит ли Алина. «Та куда она денется!» – махнула рукой Медведиха. Но когда – не сказала. И вот в один особо грустный день, когда за окном лил дождь и жизнь рисовалась скучающей на подоконнике девочке в таких же серых и размытых красках, как пейзаж за окном, во двор въехала белая «Волга» с «шашечками». «Такси!» – радостно закричала Вера и слетела с подоконника. Она выскочила во двор прямо в домашних шлепанцах и халатике. Мама закричала ей вслед: «Куда?! Там же дождь!» Но Вера уже бежала через двор прямо по лужам, счастливая, раскинув руки для объятия, к такси, возле которого суетились с чемоданами и корзинами взрослые, а в сторонке стояла одетая в клетчатое платье светловолосая и бледнокожая девочка, похожая на чахлый цветочек, росший в тени.

– Алина! – налетела на подругу Вера и заключила ту в объятия. Но вдруг почувствовала холод, будто обняла не живую девочку, а каменную статую. Вера мгновенно разжала руки и невольно отшатнулась. Но тут уже Алина бросилась к ней обниматься, приговаривая:

– Я так соскучилась, так соскучилась!

Вера обняла девочку вновь и в этот раз ощутила ее тепло. О том странном происшествии она тут же и забыла. Лето закружило их каруселью игр, новостей, детских тайн на двоих и вечных клятв. Стремительно пролетающие дни слились в один большой праздник с перерывами на обед и паузами на ночной отдых. Едва окончив завтрак, подружки выбегали в пустой еще двор и либо продолжали прерванную накануне игру, либо начинали новую. Ах, сколько было в то лето зарыто «секретиков»! Вера запомнила все места и потом, уже после случившегося, отыскала все тайнички. Играли они и в дочки-матери – то с Вериными куклами, то с двухлетней Лидией, которую родители частенько снаряжали гулять вместе со старшей сестрой. То прыгали в резиночку, то отбивали о кирпичную стену дома – торцовую, без окон – полосатый мяч. Да мало ли игр, секретов и разговоров может быть у двух девятилетних девочек! За все лето они ни разу не поссорились, хоть раньше и случались между ними разногласия. Только одно настораживало Веру: от Алины иногда словно веяло холодом, а то вдруг подруга виделась Вере в черно-белом цвете, словно фотография из семейного альбома.

– Ты чего? – удивленно спросила в один из этих моментов Алина и даже пихнула оторопевшую Веру в бок.

– Ты какая-то… странная, – призналась девочка. – Такая, не цветная.

– Как это? – не поняла Алина.

– Не знаю, – пожала Вера плечами, так как уже видела вновь подругу как обычно. – Как будто по телевизору, ну, по телевизору твоей бабушки тебя показывают. Черно-белая. Понимаешь?

– Нет.

– А ты меня такой не видишь?

– Вот еще придумала! – фыркнула Алина. – Нет, конечно!

– Я пошутила, – улыбнулась Вера. – А ты поверила.

– Не поверила нисколечко! А давай играть в актрисы! Будто нас по телевизору показывают. Я буду певицей. А ты – объявлять меня. А потом поменяемся.

Вера с увлечением подхватила идею новой игры. Они до ночи играли то в певиц, то в актрис, пародируя сценки из известных кино, даже пригласили в игру Пашку Петренко из Вериного подъезда – исполнять роль принца в одной из сценок. Пашка покривлялся, покривлялся в роли «принца» и заявил, что лучше будет разбойником. А потом во двор вышел его друг Степка, и мальчики убежали играть вместе.

– Подумаешь, какие! – фыркнула Алина и гордо отвернулась. В то лето она была тайно влюблена в Степку, о чем, конечно, поведала своей подруге. И в честь этой тайны под елкой за домом был закопан один из «секретиков» – спичечный коробок с фантиком от жевательной резинки «Love is…». Алина уговаривала Веру влюбиться в кого-нибудь заодно. Но Вера, как ни всматривалась в своих боевых товарищей, все никак не могла разглядеть ни в одном из них своего прекрасного принца. Все они – с выгоревшими на солнце затылками, с веснушчатыми лицами и загорелыми руками и голенями – казались ей одинаковыми, словно солдатики из коробки. Это для Алины, которая приезжала с далекого Севера раз в год на три месяца, все тут казалось каждый раз новым, в том числе и выраставшие за год мальчишки. А для Веры они все были товарищами по «войнушке», казаками, идущими по следу разбойников.

Конец августа застал девочек врасплох, подкрался незаметно, на цыпочках и из-за спины, спугнул громким «Бу!». Лето, прощаясь, расплакалось проливным дождем, нахмурилось свинцовым небом. Как же быстро пролетело время! Вот еще было начало июня, и Вера в такой же дождливый день бежала, распахнув руки, к такси, радостно здоровалась с выгружающими чемоданы родителями Алины. А вот уже сейчас стоит перед похожим такси и неловко переминается с ноги на ногу. Дождь хлещет по полиэтиленовому дождевику, струйки воды стекают с надвинутого на лоб капюшона на лицо, бегут по щекам ручейками, заливаются за шиворот. Вера переступала ногами в резиновых сапогах и втягивала озябшие кулаки в рукава дождевика. Алина стояла одетая в яркую курточку, обутая в резиновые сапожки и в надвинутом на лицо капюшоне. И так же, словно копируя летнюю подругу, прятала пальцы в рукавах.

– Я снова приеду! – пообещала она. – И мы откопаем все наши секретики! Представляешь, как будет здорово – найти их потом, через год.

Вера хотела сказать, что, наверное, им будет смешно, потому что эти секретики покажутся слишком детскими. Ведь им обеим следующим летом будет по десять лет. Десять – это уже солидно. Но не успела, потому что вдруг почувствовала боль в боку, так, словно кто-то ткнул ее чем-то острым. И следом за этим перед глазами возникло уже знакомое ей марево, только было оно на этот раз не черно-красным, словно дым и всполохи огня, а холодным и плотно-белым, будто туман. Он окутывал Алину, скрывая очертания ее фигурки в дутой куртке, пока не поглотил ее полностью. Это длилось всего пару мгновений, туман тут же рассеялся, явив мокнувшую под дождем девочку в ярко-розовой курточке. Но веющий от нее холод остался. Вера так ничего и не сказала подруге. Мама позвала Алину, и девочка, подарив прощальную улыбку, нырнула в сухое и теплое нутро машины. Вера растерянно махнула рукой, и когда такси уже выезжало со двора, подумала внезапно, что секретики так и останутся похороненными в земле.

Тем днем у нее резко поднялась температура. Мама сделала вывод, что дочь простыла под дождем, а Вера не стала говорить ей, что промерзла она на том идущем от Алины холоде. Неделю она проболела и даже пропустила первый звонок в школе. В одну из ночей Вере стало особо плохо, ее отвезли в больницу, но утром девочка вдруг проснулась здоровой, без температуры и озноба, только с сильной слабостью. Ее продержали для верности еще пару дней, затем выписали. И уже дома Вера узнала страшную весть: Алины не стало. Подруга успела вернуться домой, к себе на Север, и даже сходила на первый звонок. Но в одну из ночей, в ту, когда Веру увезли в больницу, уснула и больше не проснулась. Взрослые, сочувствуя горю старухи Медведевой, которая от такой вести сразу слегла, шептались о сердечной недостаточности, кляли Север с его непригодным для детей климатом и отсутствием витаминов. А Вера… Вера замкнулась в себе и молчала неделю, чувствуя какую-то непонятную вину перед подругой. Будто не сказала той самого главного. Мама плакала, обнимала ее и пыталась растормошить, думая, что дочь так глубоко переживает смерть подруги. Вера даже не ходила ту неделю в школу. А в один из дней она спустилась во двор, сходила за дом и выкопала спрятанный под елкой их последний с Алиной «секретик» – фантик от жевательной резинки. И зачем-то отдала его встреченному во дворе Степке.

– Это тебе от Алины, – сказала она, чувствуя неловкость от того, что выдала оторопевшему мальчишки последнюю тайну своей подруги. Но почему-то понимала, что так надо сделать, будто Алина ее попросила. Надо сказать, Степка тогда повел себя по-взрослому: объявил всем друзьям, что Алина была его невестой, и если бы не ее смерть, они когда-нибудь бы поженились. Степке все сочувствовали, а он гордо носил фантик в нагрудном кармашке школьной рубашки («у сердца») еще долго. Потом, спустя уже годы, Степка женился первым из их дворовой компании, уехал с женой жить в другой район, с Верой отношения не поддерживал. Но до нее дошли слухи, что свою дочь он назвал Алиной. То ли просто имя ему нравилось, то ли не забыл свою первую поклонницу.

…Вера в мыслях о том далеком случае из детства подъехала к дому, поставила машину на обычное место и открыла дверь. И тут же услышала раздающийся с ее двора ужасный грохот, сквозь который прорывался женский вопль:

– Люди добрые! На помощь!