![](/files/books/160/oblozhka-knigi-postepennoe-priblizhenie.-hroniki-chetvertoy-vlasti-377094.jpg)
Текст книги "Постепенное приближение. Хроники четвёртой власти"
Автор книги: Наталья Богатырёва
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
По дороге на встречу к Вершкову она снова думала о статусе четвёртой власти. Нилова, особенно если была навеселе, частенько со смешком говаривала:
– Кто-то, может, и обижается, когда нас, журналистов, называют продажными. А я так готова на угол выйти и на весь мир крикнуть: да, продажная я, продамся любому! Ну купите меня хоть кто-нибудь! Так что-то не кидаются покупать… Вернее, нормально платить за журналистские услуги. А чего плохого в том, чтобы нам за сочинения на заданную тему – то есть за заказухи разные – платили бы отдельные гонорары? Понравилось заказчику – пусть по-человечески раскошеливается. А то ты из кожи лезешь, а он и не думает хоть на йоту сверху приплатить. Официантам – все знают – чаевые положены. А журналисту почему нет? Потому что журналисты народ интеллигентный и принципиальный, могут и не взять? А вы попробуйте! Вы покажите сначала такого, кто при нашей тотальной нищете от лишнего рубля откажется? Это у нас в редакции почему-то считается, что платный материал – он точно такой же, как прочие. Значит, и расценивается по общей сетке. Да просто жмутся. Газеты ведь СМИ дотационные… На телевидении, особенно на центральном, люди получают сотни и тысячи долларов. Им за одну передачу столько прилетает, что можно жилье в Москве купить. А я лишнего куска колбасы не заслуживаю?
Лариса от души веселилась, представляя картинку, как сногсшибательная Алла торгуется на улице за лишний рублик к гонорару. Однако соглашалась с подругой в том, что заказные публикации – статья особая, к ним с обычным аршином не подойдёшь. Хорошая заказная статья обычно требует куда больше времени, знаний и сил, чем большинство рядовых корреспонденций. Она создаёт вокруг заказчика определённое общественное мнение. А репутация, имидж, как теперь говорят, – это уже не простая информация, скажем, о банковском продукте. На кон ставятся другие интересы. И журналист выступает борцом за эти интересы. Пусть даже нанятым. В конце концов, на работу или на службу люди тоже нанимаются за вознаграждение, а не только за идею…
Но вопросик упирается в то, как и кем должны оплачиваться дополнительные усилия такого работника. Лично она уверена, что гонорары за платные материалы должны идти по особой сетке, а корреспондент вправе договариваться с заказчиком и о дополнительном вознаграждении.
Умница! Тебе бы в налоговой семинары проводить!
Рассуждая на тему, архи-болезненную для многих региональных газетчиков, Лариса добрела до городской прокуратуры. За дверями Лёхи слышался гул голосов, взрывы гогота. Приоткрыв дверь, она увидела целый букет веселящихся прокурорских.
– А, вот и пресса пожаловала! Заходь, Лара Петровна! – пригласил картавящий басок. Хотя они с Вершковым были на короткой ноге, обращаться друг к другу предпочитали с отчествами.
Лариса поздоровалась, слегка угомонив своим появлением весёлый настрой компании. Лёхины коллеги беззастенчиво разглядывали симпатичную гостью со строгими раскосыми глазами.
– Вот, Лара Петровна, сидим тут и не знаем, что делать. Хоть читателей вашей газеты спрашивай, как быть. Сами-то уже голову сломали…
Беда прокуратуры заключалась в пикантности одного момента. Два дня назад возле городской управы проходил давно запланированный и разрешённый митинг. Представители разношёрстных партий, движений и течений, как уже не раз бывало, развернули на освободившемся от снега газоне свои лозунги. Одни требовали чего-то от внешней политики, другие ратовали за справедливость в надвигающихся выборах, третьи добивались возврата на заводы государственных заказов. Были даже те, что настаивали на сохранении в городе популяции кедров, хотя таёжных великанов в их степном регионе отродясь не водилось.
В общем, обычная ни к чему не ведущая тусовка.
Все митингующие пристойно махали в сторону окон мэрии своими транспарантами. И всё обещало пройти тихо-мирно-протокольно, если бы не один оригинальный гражданин. Раздевшись до несвежих плавок, синел он под мартовским дождиком, держа в руках мокрый плакатик со словами «Ельцин – дурак!».
Как уж получилось, что милицейские патрули заметили этого манифестанта позже телевизионщиков и набежавшей толпы, а только в прямой эфир этот антигосударственник попал целиком, с головы до труселей. Весь город увидел в новостях бесштанного борца с существующей властью, да ещё очевидцы разнесли новость по народу.
Очухавшаяся милиция, конечно, быстренько прекратила крамольную манифестацию, сгребла смельчака и отобрала его бумажку, заодно досрочно разогнав и весь митинг. О скандальном политическом казусе тут же доложили папе города. Тот моментом накрутил хвоста и зазевавшимся патрульным, и телевидению. Было велено получить от распоясавшегося голого активиста опровержение его пасквильного выступления и завести уголовное дело об оскорблении чести и достоинства лидера страны.
Кропать материалы об оскорблении выпало прокуратуре. Два дня все присные, включая Лёху Вершкова (вот почему молчал его телефон!) работали с человечком, вконец затюкав его и запудрив мозги. К их счастью, он быстро подписал все бумаги и даже согласился посидеть в каталажке за свою неосмотрительность – ну, или в качестве жертвы режима.
Дело оставалось за малым. По существующему закону, чтобы начать уголовное преследование за оскорбление чести и достоинства, сперва нужно было удостовериться, что оскорблённый субъект действительно считает себя таковым. То есть следовало получить письменное подтверждение оскорбления содержанием пасквильного плаката! Прямёхонько от Бориса Николаевича
Легко сказать – получить. А как? Написать, что ли, первому лицу: мол, считает ли господин президент себя дураком? Обижается на то, что отдельно взятый россиянин принародно так его окрестил? Хотел бы Лёха посмотреть, что останется от автора этакого письмеца…
Но как, как организовать бумажку, без которой всё тщательно подготовленное дело ни один суд не примет? Да и с ней, скорее всего, не примет тоже…
Вот и сидят они тут с утра, ржут да головы ломают, как правильно службу свою прокурорскую сослужить, чёрт бы её подрал!
– Давай, Лара Петровна, подсобляй!
Лариса, тоже хохоча, выдвинула свою версию:
– Придется вам, помурыжить малость наглеца за решёткой, да и законопатить в психушку, чтобы подобного больше не отчебучивал. Вы ведь это делать не разучились? Потом устно изложить всё как есть прокурору города, а в деле туманно написать, что все участники инцидента согласились на мировую. Или, на худой конец, тупо подделать подпись оскорблённого. Других вариантов что-то на ум не лезет.
– Да, конец тут и правда худой… Но спасибо и на том. Будем дальше думать…– вздохнул Лёха. – А у тебя-то у самой какое ко мне дельце?
Алексей Васильевич Вершков, невысокий плотный мускулистый мужичок, смахивающий на крепкий гриб, немало годков проработал в одной из районных прокуратур начальником следствия. Он хорошо знал и преступный мир Зауралья, и законы своего клана, и человеческую психологию. Следственную работу любил и старался делать честно и добросовестно. Говорят, что получалось лучше многих: процент раскрываемости у него был одним из самых высоких в городе. Но с началом перестройки его отлаженный профессиональный механизм стал давать сбои при обстоятельствах, от него, Алексея Вершкова, не зависящих. То в дело вмешивались чьи-то политические или шкурные интересы, то совершенно беззастенчиво включалось телефонное право. Усилия Вершкова и его хорошо притёртой команды то и дело сводились на нет, а преступники ужом выскальзывали из его крепких лап. Работать становилось до чёртиков сложно и противно: Лёха лавировать совсем не умел. Поэтому когда ему предложили перевестись с повышением в городскую прокуратуру, он, скрепя сердце, распрощался со следствием. Теперь вот занимается всякими дурацкими историями…
Лариса выждала, пока они с Вершковым остались в кабинете одни:
– Дельце Валерия Кротова. Есть у вас что-нибудь новенькое?
Алексей Васильевич враз посерьёзнел.
– А ты что – так этим делом и занимаешься? Ох, Лара Петровна, передала бы ты этот золотой человеческий материал кому другому, не лезла бы сюда…
– Да уже, похоже, залезла.
Лариса как можно короче рассказала о том, что ещё до раскрытия убийства заочно схлестнулась с Кротом. Про подготовленный ею материал, дважды снимаемый с номера. Про Елену Николаевну и четверых сбиваемых спанталыку девчонок. Про то, что сейчас она – не без помощи Вершкова – хочет встретиться с родителями закатанных в бочки парней, а также получить материалы по новым обстоятельствам.
Вместо ответа Лёха порылся в недрах своего объёмного стола. Непочтительная Лариса про себя именовала этот предмет мебели сексодромом. И, возможно, была недалека от истины. На свет Божий явилась стопочка писчих листов.
– На вот, глянь.
Это была копия психолого-психиатрической экспертизы Валерия Кротова. Экспертиза констатировала, что в момент совершения убийства тот находился в состоянии выраженного эмоционального напряжения, и отправил двух человек на тот свет в сильном душевном волнении.
– Я, наверное, в его ситуации тоже слегка поволновалась бы – хмыкнула Лариса. – И что из данной бумажки вытекает?
– А то, уважаемый корреспондент по криминальной тематике, что районный следователь, ведущий дело, на основании этой писульки вполне может вынести постановление о его прекращении – за отсутствием состава преступления. Болен был подозреваемый, ничего не помнил – что с больного взять? И суд при таких документах сможет вынести убийце оправдательный приговор.
– Да ну! А что вы, городские?
– Будь это кто-то другой, не Кротов, наша прокуратура действия следователя быстренько опротестовала бы. А за Крота, похоже, какие-то о-очень высокие шапки впряглись. Попросили так, что нет никакой возможности отказать. В самом худшем случае суд будет квалифицировать дело по статье 107.
– Убийство в состоянии аффекта? Пострелять одного за другим двух здоровых лбов, бочки заранее притащить, центнерные тушки в эти бочки засунуть, раствор замесить – и всё это в беспамятстве? – Лариса начала яриться. Вершков молча пожал плечами.
– Мне один очень грамотный медик объяснял, что настоящий аффект длится короткие минуты, – продолжала развивать мысль Лебедева. – Потом здоровая психика срабатывает и приводит чувства в чувство – извини за корявость слога. А тут работы было на целую ночку, не меньше.
– Да понятно, что всё шито белыми нитками. Кому-то очень нужен этот Крот. Для чего – мне то неведомо. Но в наше беспредельное времечко что прокуратура, что суд против ветра плевать не станут, сама понимаешь. Потому и говорю: отцепись ты, Лара Петровна, от этих бочек, пока голова цела. В опасное дело суёшься.
– Хорошо, я подумаю. Тем более, что ты не первый даёшь мне такой совет, – тихо и раздражённо сказала Лариса. Вершков печально покачал головой: не убедил. Жаль.
– Ты, друг Алексей Васильевич, другое скажи: тот самый суд завтра будет?
– Не тот. Завтра будут решать, оставлять этого упыря за решёткой, или отпустить болезного на домашние котлеты. Тебе можно и не ходить, там спектакль не планируется. Чаёк-то швыркать будем? – спросил без перехода Вершков, ставя чайник.
Чаёвничать при встречах было у них ритуалом. Лариса извинилась за свою невнимательность, доставая из сумочки пакетированный «Липтон», плитку шоколада и любимые Лёхины пряники. Когда два бокала достаточно настоялись, она опять пристала с расспросами:
– Ну а вообще-то что на самом деле с этими бочками произошло?
– Следаки говорят, будто Крот не поделил что-то с двумя предпринимателями. Как он может «не поделить», уже всему городу известно. Взял, наверное, предоплату за поставку автозапчастей – у потерпевших своя ремонтная база есть (или была – как правильно?), а ничего не поставил. Те его трясти, так он, чтобы не расплачиваться, решил парней ликвидировать, а дело представить как самооборону. Не поверишь, так неохота о том говорить. Я тебе лучше¸ как обычно, бумажки подсуну. Там всё изложено. Только чтобы эти бумажки никому…
– Алексей Васильевич мы же не первый день знакомы! Я тебя когда-нибудь подводила? Никто, даже сын, не знает, что у меня есть копии твоих документов. Мог бы и не напоминать. А ещё что-нибудь дашь? А то мне уже и писать не о чем…
Нагрузившись стопкой прокурорских секретов, Лариса завязывала шарф, когда Вершков вспомнил:
– Кстати, по поводу этого дела: Ванька Горланов, пресс-секретутка наша, сегодня с утра пыхтит, рассылает по редакциям свои писульки с нижайшей просьбой не чересчур рьяно освещать дело о бочках – чтобы, дескать, народ не слишком нервировать. Народ-то у нас, сама знаешь, от знания правды зело страдает…
Глава 8
Первым знакомым человеком, которого увидела Лариса на подходе к районному суду, была Елена Кротова. Экс-супруга автора громких убийств по-прежнему напоминала печальную потрёпанную птицу. Неподалёку от неё стояла кучка молодежи – несколько кричаще одетых девчонок и два таких же аляповатых паренька. Они то и дело вызывающе и недобро поглядывали в сторону Елены Николаевны и временами разражались истерическим смехом.
Лариса холодно поклонилась Кротовой и поспешила дальше – ко входу в зал заседаний. Народу пришло столько, что было непонятно, как его вместит небольшое старенькое зданьице. В коридоре, на лестнице и даже на крыльце отыскать свободное местечко было сложно. Среди собравшихся она заметила нескольких собратьев по перу из других газет. Тут же деловито разматывали провода телевизионщики, бурчали, настраивая микрофоны, радийщики. Привычная атмосфера, знакомые лица, обычно присутствующие при мало-мальски значимых событиях.
Много было и не медийщиков. От утреннего холодка ёжились бабульки, одетые в наряды шестидесятых годов; тянули сигаретки студентки в куртках с гигантскими плечами, картинно опирались на капоты личных авто граждане из новых русских в попугайных спортивных костюмах. Лариса подумала, что, если бы не служебная повинность, она ни за какие коврижки не пошла бы на подобное зрелище ради простого любопытства. Впрочем, возможно, многие имеют к случившемуся непосредственное отношение. Наверняка в этой толпе стоят родственники так страшно погибших молодых предпринимателей, товарищи по школе или институту, деловые партнёры.
Дома она внимательно пролистала документы, полученные от Лёхи Вершкова. Из них выходило, что потерпевшие были образованные, вели дела если и не слишком широко, то уж точно с умом. Их бизнес уже начал набирать обороты, они заручились доверием и частных заказчиков, и кое-каких государственных структур. К услугам Кротова обратились как раз по рекомендации клиента из районной власти. Почему в этот раз парней подвела интуиция, сказать трудно. Или рекомендация была такая, от которой не следовало отказываться? Зная манеру работы Крота, поверить в такой вариант можно. У того наверняка имелись подобные «загонщики», на поставке простоволосых кооператоров для своих махинаций. Елена ведь тоже говорила, что уже много лет назад муженёк грешил непорядочностью в делах. Возьмёт деньги у одних, купит на них и пригонит товар, а продаст его другим, подороже. Незадачливых же кредиторов водит за нос до морковкина заговеня, или разбирается с ними кулаками своих «бычков».
Ларисе плохо верилось, что потерпевшие собирались напасть на Кротова, хотя из материалов дела это вытекало. Скорее всего, люди пошли на встречу из нормальных человеческих побуждений, чтобы ещё раз серьёзно поговорить о выплате долга. Они фактически и вооружены-то не были: на месте трагедии был найден один-единственный газовый пистолет неясной принадлежности. Эка невидаль, эка защита! В нынешнее неспокойное время любой частник держит под подушкой какой-нибудь ствол. А вот Кротов на «стрелку», назначенную почему-то не в офисе, а на безлюдной стройке, наверняка прихватил и оружие посерьёзнее, и второго стрелка. Правда, в деле другие пистолеты или автоматы пока не фигурировали, как и помощники. Но убили ребят не из газового оружия. И даже детсадовцу понятно, что разом палить из двух стволов – и попасть! – по движущимся людям может разве что Шварценеггер, да и то в кино. Кто поверит, что, увидев наставленное в лоб дуло, человек останется столбом стоять?!
Но сегодня, похоже, никаких разбирательств не будет. Пусть хотя бы определятся с нарами для лихого парня Валеры Крота.
Мысли Ларисы прервало начавшееся всеобщее движение и прокатившийся по толпе шёпот «Привезли! Привезли!» Телевизионщики со своими проводами ломанулись на штурм зала, возле которого уже назрела нешуточная пробка. Двое дюжих судебных приставов едва сдерживали напор публики. Вскоре невесть откуда просочилась длинная фигура какой-то судейской сошки. Фигура высоким визгливым голосом заверещала, стараясь перекрыть гул толпы:
– Судья принял решение вести заседание в закрытом режиме. Никто не будет допущен в зал. Итог заседания узнаете после его окончания.
Кто-то из толпы зычным голосом крикнул:
– Боитесь, что народ этого ублюдка тут же растерзает?
Другой поддакнул:
– Да не мешало бы! И в камере воздух будет чище, и судьям меньше работы!
Сочувствие большинства явно было на стороне потерпевших.
– Тихо, всем молчать! Разойдись, пока наряд не вызвали! – гаркнул один из приставов. Толпа отхлынула, недовольно жужжа. В сутолоке к Ларисе притиснулась знакомая из газеты «Пятница», имени которой она никак не могла вспомнить.
– Вы-то, Лариса Петровна, должны знать, кто тут виноват. Правда ведь, что эти убитые хотели даже изнасиловать маленькую дочку Валерия, которая гуляла неподалёку? – затрещала она.
Лариса досадливо глянула на коллегу:
– А что, Валерий на вооружённые разборки с детьми ходит? Не знала… – И отодвинулась, видя, что «Пятнице» хочется ещё посудачить.
Не дожидаясь, пока людская волна покатит вниз, Лариса спустилась на первый этаж и вышла на тающий мартовский снег. Она решила найти Кротову и поговорить с ней. Может, узнает, почему та отказалась от своих слов.
***
Елена Николаевна безучастно стояла на том же месте. Молодёжная стайка исчезла.
– Я так и думала, что заседание будет закрытым – сказала она, словно продолжая начатый разговор. – Этот человек, Лариса Петровна, горазд только исподтишка пакостить, на людях ему очень неуютно, я-то знаю.
– Елена Николаевна, вам, наверное, неловко, но всё же ответьте, пожалуйста: это он запретил вам иметь дело с нашей газетой?
– Ох Лариса Петровна… Если бы только он! Девочки мои на меня ополчились! Если, сказали, ты, мать, будешь отцу палки в колёса вставлять – всё, уйдём к нему. И вообще отречёмся от тебя.
Кротова произнесла эти слова совсем тихо, дрожа всем телом – от нервного возбуждения, или от ядрёного ещё мартовского морозца, пробиравшего её через тоненькое демисезонное пальто.
Лариса молчала, чувствуя, что последует продолжение.
– Если помните, я говорила, что Валера постоянно манипулировал детьми. Когда я подала на развод, он пообещал, что всех нас пустит по миру. Кроме тех, конечно, кто останется на его стороне. Теперь мы живем очень бедно. Я – воспитательница в детском саду, кручусь на трех работах, а заработать прилично всё равно не получается. Едва на еду хватает. Да вы, глядя на меня, и сами всё видите. А ведь они – девчонки, в их возрасте тряпочки – всё. Они на подружек разряженных смотрят и сравнивают. И им хочется тоже блеснуть какой-нибудь обновкой, богатым подарком. Да только на это у матери нет денег. И как я ни внушаю, что не во внешнем лоске дело, а во внутренней красоте, зеркало им подсказывает другое.
Поднимавшееся всё выше солнце залило двор, жаркие лучики подобрались к Ларисе с Кротовой. В их ярком свете Елена Николаевна казалась ещё более блёклой, измотанной, несчастной. Почувствовав Ларисин жалостливый взгляд, она машинально стала расправлять несуществующие складки на подоле, стараясь навести хотя бы какой-то порядок в одежде.
– А у папаши деньги есть, немалые. Вот он и позовёт то одну, то другую к себе, а там подзуживает: уходи от матери, тогда я тебя как принцессу одену-обую. Они мать-то любят, а себя всё же больше. Вот и живут неделями у него, как заложницы, дожидаясь обещанных подарков. А он что творит-то! Он одной чего-нибудь прикупит, а другую обновкой обойдёт. Это девчонок злит аж до драк. Они уже все трясутся от такого воспитания. А папаша знай масла в огонь подливает: бросьте мать, бросьте эту неумытую свиноматку – тогда заживёте!
Ну, это всё вы уже слышали. А наш с вами неконтакт пошёл от того, что я дала Валере повод меня заподозрить. Как-то, насмотревшись на то, как он родных детей стравливает между собой, как собачонок, я в запальчивости пообещала, что пойду и всё о его издевательствах над малыми расскажу в газете – пусть весь мир узнает, каков их отец.
И знаете – он испугался. Он вообще трусливый, как заяц. Стал детей меньше дёргать. А потом в конце зимы произошёл … в общем, это убийство. Случилось всё, если вам не известно, в его недостроенном доме.
Кротова сделала паузу и забормотала, будто говоря сама с собою:
– И на кой чёрт ему этот дом?.. Квартира-то стоит как нежилая, прибраться некому, одни бляди по углам шатаются… А ему всё мало, дом приспичило ставить… Кто в этих стенах жить станет?..
Потом вспомнила про Ларису:
– Извините. Так о чём я? А, о доме…Дом неподалёку от нынешней его квартиры, он частенько наведывался на стройку и даже брал иногда кого-нибудь из детей. Тут он собирается, а младшая, Анька, которая как раз у него жила и уже дня три толком не ходила на прогулку, на нём повисла: возьми с собой, да возьми. Папаша от неё отпихнулся, забрал пистолеты – оружие у него вечно болтается у всех на виду, я больше всего боюсь, как бы остервенившиеся девчонки друг друга из него не постреляли, – и пошёл один. А малая быстренько накуталась, старшим ничего не сказала и подалась тихонько следом. И получилось, что если не всё видела, так выстрелы и крики точно слышала. Она испугалась, прибежала домой, сёстрам рассказала. Они тоже перетрухнули и, от греха подальше, пришли опять жить ко мне. От них я кое-что и узнала. А вам ничего не сказала, так как всё не могла поверить, всё надеялась, что малышка нафантазировала, пока уже эти бочки не нашли, и его не взяли…
Из дверей суда выпорхнула уже виденная Ларисой стайка молодняка. Одна из девочек приблизилась к ним, подозрительно глянула на Ларису и прошипела:
– Мам, ты помнишь – мы тебе всё сказали! – и вернулась опять к приятелям.
– Вот! До газеты ли мне теперь! – голова Елены низко склонилась, она прятала готовые брызнуть слёзы. Но всё же взяла себя в руки и снова вернулась к своему горькому повествованию:
– Я и ему говорить не стала. Да у нас уже и общения-то никакого не было. А проговорились дети, когда мы с вами уже были знакомы. В очередной раз обиженная отцом младшая выпалила: мол, ты, отец, людей убиваешь. И выложила ему, что была в тот день на стройке и всё видела. И что рассказала маме. И что мама теперь уже точно пойдёт в газету.
В тот день – как раз, когда я собиралась ехать подписывать у вас материал – он примчался ко мне совсем сбрендивши. Орал, плакал, даже в ногах валялся. То прощенья просил, то пристрелить обещал. А потом собрал девочек и начал басни плести. Насказал им, что он защищался от двух бандитов и едва не погиб. Они-де и младшую бы укокошили, если бы нашли. А мать хочет его в тюрьму засадить и на весь свет ославить. И теперь им нужно выбрать, с кем они останутся – с отцом-героем, или со сволочью-мамашей.
Девчонки заревели в голос, едва в обморок не попадали. А Валерка пригрозил мне, что если я хоть где-нибудь про него слово пикну, он так настрополит детей, что они меня своим главным врагом считать станут, и вообще отрекутся от матери. Дочки после его обработки мне так и сказали: или молчишь, или мы тебя знать не знаем.
Что мне оставалось делать?
Хотите, Лариса Петровна, – простите меня. Не простите – Бог вам судья. И мне тоже.
Кротова, наконец, выговорилась. Лариса видела, что придавленной горем женщине стало немного легче. Она хотела сказать Елене Николаевне о том, что её исповедь уже дважды была поставлена в номер, и дважды её отзывали – так будоражила и пугала она начальство «Обоза». Да, похоже, не только «Обоза». Но в этот момент к зданию подъехал большой милицейский фургон. Из дверей суда повалил народ, заполоняя двор. Кротова заспешила ближе к фургону, увлекая за собой Лебедеву. Из бокового входа показался невысокий пузатый и корявенький мужичок в наручниках, с двух сторон стиснутый милицейской охраной. Молодое ещё, но уже одутловатое лицо было бледно, в глазах – ни раскаяния, ни стыда, только чванливое недовольство: не так, всё не так, как должно быть… Маленькие близко посаженные глаза серыми букашками упорно сверлили толпу, силясь кого-то найти. Глубоко вырезанные ноздри делали его похожим на хищную птицу. За ним гордо вышагивали те самые вульгарные девчонки – дочери. Их вызывающе поднятые мордочки демонстрировали солидарность с таким крутым родителем.
Кто-то в толпе заохал, запричитал. Послышались проклятья и стенанья. Кротов, не обращая внимания на шум, двигался к автомобилю.
До этого момента Лариса не задавалась вопросом, какова наружность человека, в последнее время занимавшего её мысли. В её воображении он был неким хотя и злодейским, но бесплотным духом. И вот теперь в нескольких шагах от неё этот дух вполне материализовался. Он исподлобья взирал на своё окружение полным презрения мутным взглядом, ясно сигналившим: погодите, я ещё своё не сказал. Так смотрит голодная сова вслед ускользнувшей на этот раз жертве. И хотя ничего определённо звероватого не было в выражении этого лица, веяло от него животной яростью, не знающей границ. Хищник, страшный и жестокий. Ни смущения, ни раскаяния, ни сомнения или жалости. Проглотит любого, кто попадётся на дороге, и не поморщится. Не приведи Господь скрестить с таким жизненный путь!
Всё это пронеслось в голове Ларисы, пока Крот приближался к ним. Наконец, его шарящие по лицам букашки упёрлись в Елену; он, невзирая на конвой, приостановился, сплюнул под ноги и процедил ей в лицо:
– Ну погоди, дорогая, и до тебя доберёмся. Бойся, Лена, ох бойся!
Потом перевёл взгляд на Ларису, букашки встретились с тигриными глазами. Он вглядывался в них, словно запоминая, пока конвойные не дёрнули вперёд. Крот поднялся на первую ступеньку автозака, ещё раз обернулся и обшарил лица Елены Николаевны и Ларисы.
– Ох, бабоньки, бойтесь! – последняя угроза прозвучала уже под тычком служивого, запихивающего арестанта в узенькую зарешёченную дверь.
То ли от всей обстановки, то ли впрямь от угроз Крота, но Лариса почувствовала, как волна противного страха подступила к сердцу. Кошмар ходячий, а не человек! Как только эта бедная баба жила с ним под одной крышей!
– Теперь вы, увидев Валерия, наверное, лучше понимаете то, о чём мы с вами говорили – услышала Лариса голос Елены. Мысли эта Кротова читать умеет, что-ли?
– Да уж, Елена Николаевна… Что тут ответить… Могу только пожелать терпения. Держитесь! А о материале можете забыть: у нас его не станут публиковать. Никогда.
Лариса последний раз взглянула в лицо Кротовой:
– Ну, мне пора, нужно попробовать получить какую-нибудь официальную информацию по делу. – И скрылась в дверях суда под щедрым потоком беззаботных мартовских лучей.
***
Когда Лариса вошла в зал, где проходило слушание дела, там уже были все приехавшие сегодня коллеги. В руках белели сдвоенные листочки – подсуетился пресс-секретарь городской прокуратуры Иван Горланов. Лариса пробежала глазами писульку. Так и есть: по версии прокуратуры, Валерий Андреевич не нападал, а защищался от рэкитиров в состоянии глубокого аффекта. Значит, будут просить 107-ю статью. А суд, глядишь, снизойдёт и до невиновности. Блин-оладь, не пресс-релиз, а рыцарская баллада!
А, может, это она слепая? Повелась на жалость к Елене и не хочет видеть, что в данном случае Крот и в самом деле вынужден был отстреливаться, чтобы самого не пришили да не схоронили в подполе своего недостроенного дворца? Ну, ворюга он – никто не отрицает; ну, кидаловом славится окрест на три губернии. Ну, загребает жар чужими волосатыми лапами. Но ведь не убийца! Не водилось за ним смертных грехов. Или водилось, да хорошо прятал концы в воду? Помогали прятать?
Тут, пока весь этот адский клубок не распутан, писать придётся очень осторожно. Сегодня точно известно только, что убил он, и до следующего суда будет сидеть под надзором.
Время шло, но никто из официальных лиц не появлялся. Что-то не торопятся обрадовать нашего брата невиновностью Крота. Кто же выйдет к СМИ отвечать на вопросы?
Подождать пришлось минут двадцать, пока боковая дверь зала не пропустила к скучающим журналистам защитника обвиняемого – лощёного безупречно одетого молодого человека. Лариса, едва не присвистнула, отказываясь верить своим глазам: адвокатом Кротова выступал Александр Павлович Депов!
Он неторопливо положил перед собой элегантный металлом обрамлённый ежедневник, поправил галстук. «Ну, ещё пылинку с плеча смахни!» – про себя выкрикнула Лариса, так и впившись в лицо, разом ставшее ненавистным. Понятно теперь, откуда ноги растут у этого иезуитского спектакля! При таком-то защитнике любой душегуб может рассчитывать не то что на аффект – на уподобление самому Господу Богу!
Пока она немо злобилась, Александр Павлович приготовился к пресс-конференции. Уверенные манеры показывали, что выступать перед журналистами ему приходилось не раз. Непринуждённая поза, безмятежное холодное лицо… Он окинул аудиторию спокойным взглядом. И – наткнулся на пылающие зрачки Лебедевой. В нём будто что-то хрустнуло – от вальяжности не осталось и следа. На щеках проступили пунцовые пятна, красивые серые глаза суетливо забегали с предмета на предмет. Тем не менее – Лариса отдала должное профессионализму адвоката – прессуха прошла без сучка, без задоринки. Точные и обстоятельные формулировки так и просились в эфир или на газетную полосу, только успевай записывай.
Сама она от вопросов воздержалась. Не будешь же при всех выпытывать, как благообразный Депов попал в команду столь непотребного гражданина, как Крот! Саша, Саша, почему не сказал ей всего сразу при первой же встрече? Всё равно узнала, шило-то в мешке не утаишь! Видимо, надеялся, что она по своей бабьей недалёкости и сговорчивости тут же и отступится от Крота, как он ей присоветовал. Плохо ты знаешь Лариску Лебедеву, не на ту напал, паря!
Господи, как противно это. И – смешно. Оба два кандидата в любовники так обмишурились! Но, по крайней мере, ей теперь понятно, почему Депов так её отговаривал. Добра хотел. Жалел. А себя теперь тебе не жаль, когда обнаружился перед девушкой в такой компании? Или ты ВООБЩЕ из таких же?