Текст книги "Ледяная дева (Сказочник)"

Автор книги: Наталия Орбенина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 16

Софья пила чай в компании с Гликерией Зенцовой и Калерией Вешняковой в квартире директора. Гликерия радостно щебетала и никак не могла уняться. Софья иногда поддакивала подруге, а Калерия на сей раз отмалчивалась, скрывая за молчанием досаду и обиду. Даже ароматный чай и любимые плюшки не доставляли ей удовольствия. Чай в ее чашке остыл, а пальчик раздраженно крутил локон. После того, как Горшечников получил от ворот поворот у Алтуховой, он решил, что толку тратить силы душевные на одоление неприступной крепости, и начал оказывать недвусмысленные знаки внимания племяннице директора. Это породило негласное соперничество между подругами. Покуда Горшечников безуспешно оказывал знаки внимания Алтуховой, Гликерия и Калерия могли судачить о подруге, но не оспаривали ее превосходства. Но теперь, когда главный соперник сдался без боя, Калерия вовсе не желала уступить пальму первенства. Что из того, что она вдова и старше их всех, в том числе и самого Горшечникова? Да в этом-то и состоит главная прелесть, главное ее достоинство! Ведь гораздо приятней съесть уже созревший плод, нежели сорвать еще зеленый, да ждать, то ли он поспеет, а может, и загниет?

Между тем Горшечников имел с директором важный разговор, хотя директор всегда славился своей деликатностью и не позволял себе совать нос в те дела своих коллег, которые не относились к его епархии.

– Что это вы, голубчик, плохо выглядите последнее время? – спросил он однажды удрученного учителя. – Да и ученицы и их родители вами недовольны. Вы словно спите на уроках, а если проснетесь, так, словно вас оса ужалила, становитесь раздражены.

– Простите, ваше превосходительство! Вы точно заметили мое печальное состояние. Воистину сон души, ваше превосходительство! И на то есть повод! Если позволите, я объясню. – Горшечников понуро склонил напомаженную голову. – Я, сударь, не так давно получил от одной достойной дамы, к которой питал самые высокие чувства и лелеял благородные помыслы, решительный отказ выйти за меня и составить мое счастье. Это ввергло меня, сударь, в глубочайшую меланхолию. Я понимаю, что сие прискорбное для меня лично обстоятельство никак меня не оправдывает, но я прошу вашего снисхождения!

– Да-с, батенька! Это чрезвычайно болезненное происшествие для вашего самолюбия! – директор покачал головой. – Позвольте, уж не мадемуазель ли Алтухова стала вашим злым роком?

– Как вы изволили догадаться, ваше превосходительство? Вы поразительно прозорливы!

– Э, бросьте вы! Какая уж тут догадливость! Вы и еще бы лет десять походили в этот дом, так уж, наверное, и в Петербурге бы прознали! – директор дружелюбно засмеялся.

– Вот-вот, в Петербурге! – подхватил Горшечников. – Там-то она и мечтала найти жениха, ан нет, не вышло!

В его словах появилась мстительная нотка.

– Но ведь какая гордая, все равно меня отвергла! – И Горшечников надулся, как индюк.

– Ну и отступитесь вы, голубчик! По правде говоря, без обид, она вам не пара. Вернее, вы для нее не очень подходящий жених. Пускай себе ищет принца, а вы спускайтесь-ка на землю и посмотрите повнимательнее вокруг себя, авось да и сыщется утешение души-то! – И директор хитро прищурился.

Горшечников молча поклонился и воспринял слова начальника как приказ к действию. С этого дня у Гликерии появилась надежда, что теперь Горшечников сделается ее ухажером, а то и женихом.

Дня не проходило, чтобы она не пересказывала подругам – Софье и Калерии – об ухаживаниях Мелентия. Вот и нынче дамы пили чай и судачили о делах гимназических, а после и о сердечных.

– И все же, быть замужем за учителем – это тяжелый крест! – наконец вступила в разговор Калерия.

– Да полно, моя дорогая Калерия, вы уж и позабыли все давно! – съехидничала Гликерия.

– Нет, мой ангел, я все прекрасно помню, – Калерия кротко склонила голову с аккуратными кудрями. – И именно потому полагаю, что, только пройдя через эти тернии, можно взваливать на себя подобный крест.

Дамы посмотрели друг на друга, точно кошки, готовые вцепиться друг другу в физиономии. Но то ли Калерия не чувствовала себя готовой к сражению, то ли решила поберечь силы для более подходящего момента, она повернулась к Алтуховой и спросила:

– А что, Софья, в это лето неужто не пригласят вас Толкушины? – вдруг заинтересовалась мадам Вешнякова. – Что-то не видно, чтобы вы собирались?

Задавая этот неприятный вопрос, она понимала, что вызовет досаду Алтуховой. Ну так что с того, ей, Калерии, одной, что ли, злиться на весь свет? Неужели весь день они будут говорить о Горшечникове, который покамест ей не достался? Так и с ума можно сойти от злости.

– Да, – последовал грустный вздох. – Письма нет, не пойму, в чем дело. Может, на почте потерялось?

– А может, вам, моя милая, следует не питать более иллюзий насчет дружбы с миллионершей? Каждый сверчок – знай свой шесток. – Калерия отхлебнула остывшего чаю. – Уж извините, милочка, что я так прямо и выразилась, да только, видимо, вы и сами то понимаете.

Софья огорчилась так, что не захотела больше ни чай пить, ни беседовать с приятельницами. Она готова была говорить с ними о чем угодно, сколько угодно обсуждать похождения общего друга Горшечникова, но последней темы ей не хотелось касаться совсем. Она знала, что вовсе дело не в том, любит ее по-прежнему Ангелина Петровна или нет. Она чувствовала, что в доме ее ближайшего друга что-то приключилось, но как узнать, как помочь? Уж и Филиппа Филипповича не раз посылали на почту, не затерялось ли письмо из Петербурга. А то выглядывали со двора. Не несут ли телеграммы?

И вдруг – стук в дверь. Матрена послала мальчишку позвать барышню домой, пришло долгожданное письмо. Софья ойкнула и унеслась быстрее ветра. Калерия с Гликерией только переглянулись и пожали плечами. Вот, опять поедет, да все без толку!

Письмо не давалось, конверт, как назло, щедро залили сургучом. Софья разнервничалась, а уж когда прочитала, так и вовсе упала на стул.

– Матреша, читай, не знаю, чего и думать!

Матрена Филимоновна схватила письмо и принялась читать его по слогам, водя пальцем по строчкам.

– Ох, барышня. Чует мое сердце, неладно дело! И зачем нам туда ехать, чужой пожар руками разгребать?

– Да ты ополоумела, видать! – вскинулась Алтухова. – Ангелина о помощи просит, не к кому, пишет, голову приклонить, все ее покинули. Так неужто и я ее оставлю?

– Что ты, что ты, душа моя! Что так раскричалась-то! Поедем, поедем, хоть завтра! Вот тотчас же чемоданы соберу и готово! Только уж, матушка, уволь моего-то, ведь нога его совсем плохая, тяжело ему опять в дальнюю дорогу!

– Как хочешь, пускай остается на хозяйстве. Так еще спокойней. За домом догляд. Да и за Зебадией присмотрит.

– Верно, верно, неужто животину за собой тащить, а вдруг хозяин пожалует. Где мой зверь, скажет, подать его тотчас же!

– Ах, полно уж теперь. Когда почти два года прошло, не пожалует, – с горечью махнула рукой девушка.

По приезде в Петербург Алтухову с Матреной встретил кучер Толкушиных и препроводил к экипажу. Носильщик подхватил вещи и поволок их следом.

– А что, голубчик, как Ангелины Петровны здоровье? – спросила Софья.

– Нынче как будто получше, – прогудел кучер. – А до того дня очень плохая была.

– Что значит, очень плохая? – встревожилась Софья.

– Не мое это дело, барышня. Не знаю, как и сказать, но только плохая!

– А Тимофей Григорьевич как, здоров?

– Должно быть, здоров. Да только бог его знает, небось уж месяца три в доме не видали, а то и поболее. Стало быть, здоров. Н-но, пошла!

Матрена и Софья молча переглянулись и замолчали. Вот скоро и знакомый дом, въехали под арку, во двор. Пока понесли во флигель вещи, Софья, согласно письму, поспешила в господский дом. Горничная встретила ее с веселой улыбкой и проводила в спальню хозяйки, как и было приказало. Там на туалетном столике Алтухова нашла конверт и вскрыла его. Через несколько мгновений дом Толкушиных огласился ее пронзительным воплем.

Нелидов впопыхах не понял, на кого он натолкнулся во дворе дома Толкушиных. Что это за барышня без шляпы, с растрепанными волосами, с красными от слез глазами? И, только отступив на шаг, он узнал Софью Алтухову.

– Сударыня! Софья Алексеевна!

– Ах, господи, вы, господин Нелидов! – Она схватила его за руки. – Господи, какое у нас горе, какое несчастие!

– Да неужто мой кот помер? – попытался пошутить Феликс. – Не уберегли, значит, мое животное!

Своей нелепой шуткой он попытался перебить истерическое состояние женщины и заставить ее хоть немного прийти в себя.

Соня посмотрела на собеседника как на сумасшедшего.

– Не кот ваш помер, а человек, чудный, светлый человек! Бедная моя Ангелина! Руки на себя наложила, несчастная! – И Софья в отчаянии схватилась за голову.

– Тише, сударыня, тише! – Феликс крепко взял девушку под локоть. – Не надо делать скоропалительных выводов и оповещать об этом всю столицу. Ваша дорогая подруга жива!

– Жива! – Софья отпрянула от собеседника. – Слава богу!

– Богу-то, конечно, слава, но и мне тоже! – улыбнулся Нелидов. – Божественное провидение направило меня именно в то место, где наша госпожа Толкушина собиралась совершить свой смертный грех. И надо же так случиться, что именно в самый ужасный миг мне удалось ее схватить просто на лету, на краю могилы!

Софья слушала его с восторгом, слезы счастья и умиления катились по ее щекам.

– Да что же мы стоим? – забеспокоился Нелидов. – Ангелина Петровна меня послала предупредить вас о благополучном завершении страшной истории, упредить вас. Ведь вы, поди, в полицию бежали, сообщить о самоубийстве?

– Признаться, я не знала куда бежать, но, вероятно, я поступила бы именно так. – Алтухова все еще не могла прийти в себя после испуга.

– Теперь все позади, Толкушина в моем номере в гостинице. Домой она наотрез отказывается вернуться. Сговорились, что я перевезу ее к вам во флигель, так вы уж позаботьтесь о ней.

– Не сомневайтесь, Феликс Романович. Я буду заботиться о ней, как о себе. – Софья вздохнула с огромным облегчением и, наконец, тоже улыбнулась, глядя в лицо Нелидову.

– С такой же нежностью, как о Зебадии? Как он и вправду жив еще? – Глаза Нелидова светились лукавством.

– Да, жив, здоров и весел. Только вряд ли вас теперь признает, столько времени прошло!

– Не упрекайте меня, я вовсе не забыл о нем! Просто я решил, что ваши нежные души привязались друг к другу и вам трудно будет расстаться.

– Ах, лукавите! – Софья погрозила ему пальцем. – Да мы не о том, – спохватилась она, – едемте же скорее, хочу обнять бедную мою Ангелину!

Когда Софья переступила порог гостиничного номера и увидела Толкушину, то она не удержалась, охнула и снова зарыдала. Перед ней на диване лежала старуха с безжизненным лицом и потухшим взглядом. Разметавшиеся всклокоченные волосы и разорванное платье усугубляли ужасное впечатление. Соня упала около дивана на колени и принялась обнимать подругу и осыпать поцелуями. Матрена Филимоновна ахала и осеняла себя крестом.

– Батюшки, святы! Эка так себя измучить! Бедная, бедная! Господи. Прости нас, грешных! Ну, полно слезы-то лить! – она деловито подошла и подняла барышню с пола. – Эдак потоп устроите! Дайте-ка я помогу вам, барыня, – обратилась Матрена к Толкушиной. – Причешу вас, да умою.

Пока Матрена хлопотала вокруг Ангелины Петровны, Софья и Нелидов совещались о том, как поступить дальше. Решено было немедля перевезти Толкушину во флигель, а Нелидов взялся выступить посредником и нанести визит Тимофею Григорьевичу, уповая на благоразумие последнего. Ведь сейчас только его появление, его добрые слова могли привести несчастную в чувство.

Глава 17

Направляясь в контору Толкушина, Нелидов проклинал свою судьбу и одновременно дивился, что именно ему досталась эта жутковатая миссия спасителя жены-самоубийцы. И почему никого не послал Создатель в тот миг, когда злополучная Соломея выбрала тот же путь? Нет, почему именно он? Какой тут тайный знак? Может быть, это знак того, что страшный рок отступил, с него снято неизвестное заклятье и он снова может позволить себе любить? Нет, все это пустое, непонятное, недоступное его пониманию.

Однако надо же что-то говорить Толкушину. Господи, какая нелепая роль!

Тимофей Григорьевич встретил литератора с недоумением. Он оторвался от горы бумаг и посмотрел на него с выражением лица человека, которого отвлекают по мелочам от важного дела.

– А, Феликс Романович! Чего тебе? Виделись ведь третьего дня. Небось снова денег пришел просить, опять с Рандлевским выдумали нечто заковыристое, эдакое? Публику поразить хотите, как всегда?

Толкушин откинулся на спинку кресла и жестом пригласил гостя присесть.

– Публика действительно могла быть очень поражена. Да, слава богу, этого не произошло. Но могло произойти. И как ни удивительно, по вашей вине, мой друг! – Феликс старался говорить спокойно. Но Толкушин сразу напрягся, и его лицо стало покрываться краской.

– Да ты не тяни! Говори сразу, толком! Не в театре паузу держишь!

– Извольте! Ваша жена пыталась утопиться в Фонтанке нынче поутру. По счастью, я оказался случайно рядом, шел на квартиру к Рандлевскому как раз по Фонтанке, и не дал ей совершить этот страшный поступок. Теперь она у меня в номере, в полубезумном состоянии. Домой отказывается возвращаться, и состояние ее плачевное. Я оставил ее на попечении известной вам особы, госпожи Алтуховой, и полагаю, что сегодня мы перевезем вашу супругу во флигель вашего дома, где Софья Алексеевна будет ее опекать. Однако, как мне кажется, это не решит проблемы. Я полагаю, что вам надо вернуться домой и помочь вашей жене.

– Он полагает! – в ярости вскричал Толкушин. – Он, видите ли, полагает! Да кто вам, черт возьми, дал права вмешиваться в мои дела, в дела моей семьи?

– Господь Бог, – скромно заметил Нелидов. – Иначе я не нахожу объяснения, почему я оказался на берегу Фонтанки.

– Отчего же ты не оказался под окнами собственного дома, когда твоя-то жена улетела в окно? – зарычал Толкушин.

Нелидов побелел.

– Я бы попросил вас, сударь, выбирать выражения и отдавать себе отчет в том, что вы говорите!

– А что прикажешь говорить! Что мне делать-то? Везде выходит на круг, что я изверг, злодей, довел несчастную до самоубийства! А как прикажешь мне было поступить, коли я другую люблю? И тебе ли этого не знать, ведь Соломея именно к Изабелле, насколько я знаю, тебя приревновала? А, что скажешь, правдолюбец? Пьески писать пустое дело – выдумывать страсти-мордасти. А в жизни – вон как заворачивает!

Толкушин, весь красный и возбужденный, метался по кабинету и, казалось, готов был вот-вот наброситься на собеседника. Нелидов же, белый от ярости и странно спокойный, не двигался с места, и только тонкие руки его предательски дрожали.

– Смею заметить, что роль гонца, приносящего дурные вести, всегда была чревата последствиями. Я виноват лишь в том, что имел счастье спасти вашу жену, и не более того. Я не собираюсь читать вам мораль и учить вас, как жить. Вы вольны сами выбирать, как поступить. Я просил вас только об одном, навестить ее и успокоить. Ежели к тому у вас нет желания, ежели вы не испытываете сострадания, воля ваша. Но я не позволю вам смешивать воедино ваш блуд и мою семейную трагедию. Я отношу ваши дерзкие слова на счет чрезвычайного волнения и потому оставляю за вами возможность принести мне свои извинения, когда вы окажетесь в более спокойном состоянии духа. А покуда я более не желаю иметь с вами дело, пусть даже это повредит театру, постановке пьесы, чему угодно. Прощайте, сударь! – Феликс резко поднялся с кресла.

– Постойте, Нелидов! – Толкушин преградил ему путь. – Вы правы, я погорячился. Простите. И вправду, только вы можете меня понять в этот миг. Ведь какова, какова! Истеричка! Глупость, бабья глупость! Она ведь меня в угол загнать хочет. Развода не дает, от себя не отпускает. Вот умру, мучайся! Или возвернись! А мне что прикажете делать? Хоть самому топись!

– Иногда это является единственно правильным решением, – сухо заметил Нелидов и, обойдя Толкушина, быстро покинул контору.

Но каков же подлец, каков негодяй! Не найдет Толкушин в себе душевных сил и мужества говорить с женой. И как он посмел смешать свою похоть, свой блуд с его трагедией! И ведь как подцепил гадко, словно острым когтем! Как ударил подло!

Нелидов не мог прийти в себя после разговора. Он даже остановился и замотал головой, как делают животные, чтобы стряхнуть с себя излишки влаги. Так и Феликс пытался стряхнуть с себя ощущение мерзости. Однако слова Толкушина задели пребольно. И самое ужасное, что этот разговор снова разбередил в сознании Нелидова самые страшные, самые мучительные размышления. Размышления о собственной неизгладимой вине перед умершими женами. Есть его вина или нет? Действительно ли это просто злой, необъяснимый случай или рок, его страшная предопределенность?

И каково тогда жить дальше, если понимать, что именно ты, твое чувство, искреннее и подлинное, сгубило невинные жертвы?

Феликс не мог идти дальше. Он глубоко дышал и даже застонал непроизвольно. Шедшая по тротуару пожилая дама остановилась и участливо спросила:

– Вам дурно, сударь?

– О, нет, благодарствуйте, – едва мог ответить Нелидов серыми губами.

Как он ни старался, в его памяти упорно всплывали обезображенные лица жен: Греты, искаженное мукой долгой агонии, раздутое от речной воды лицо Фриды и окровавленное, с переломанным носом лицо Соломеи. Несчастные! За что пострадали они, за то, что любили его, или за то, что он любил их? Нет, больше никогда! Никогда он не позволит себе любить, слишком страшная цена!

Но что же делать с Толкушиными? Однако же какого черта он во все это ввязался?

И как же выходить из создавшейся ситуации? Что ж, зайдем с другой стороны, пойдем к Изабелле.

Но, прежде чем направиться к приме театра, Нелидов немного посидел на скамейке с закрытыми глазами, собрался с мыслями и чувствами и, наконец, поднялся и направился на квартиру актрисы быстрым нервным шагом. Его приход не удивил госпожу Кобцеву. Мало ли зачем заблагорассудится автору пьесы прийти к исполнительнице главных ролей? Может, у него по дороге возникла яркая, гениальная идея рисунка роли?

Изабелла по-свойски чмокнула Нелидова в щеку, когда горничная ввела его в будуар. Все вокруг говорило о том, что день тут еще и не начинался, что хозяйка, скорее всего, встала с постели полчаса назад. Гость огляделся. С той поры, как Изабелла стала жить с Толкушиным, он почти не бывал в ее доме. Все знали, что театральный благодетель чрезвычайно ревнив. В комнате царил милый беспорядок – белье вперемешку с листками бумаги с текстом роли. Цветы свежие и начавшие вянуть повсюду, в вазах и корзинах. Зашторенные окна. Спертый запах цветов, духов и человеческого тела.

– Отчего у тебя так душно, Белла? Прикажи отворить окно! Да и день давно, пора бы и солнце узреть! – Нелидов уселся на широкий диван, заложив ногу за ногу.

Белла, кокетливо извернувшись, расчесывала перед зеркалом свои длинные каштановые волосы, и приход гостя не смутил ее. Она позвонила в серебряный колокольчик, и горничная поспешно раздвинула шторы, но окно открыть не посмела. Хозяйка боялась простуд.

– Ты бледен, Феликс, нездоров? – заметила Кобцева.

– Отнюдь. Благодарю, я вполне здоров. Даже очень здоров, если смог спасти человека от гибели.

Кобцева бросила резким движением щетку на подзеркальник и с любопытством уставилась на собеседника. Стараясь быть сухим и бесстрастным, как полицейский протокол, Нелидов рассказал ей об утреннем происшествии. По мере того, как он рассказывал, лицо Беллы становилось все более мрачным и в конце концов стало словно каменное. На этом лице Нелидов как неплохой психолог за несколько мгновений прочитал все. И внезапную надежду на избавление от докучливой старой жены, и возможность стать миллионершей. И горькое разочарование в исходе дела, и страх за последствия. Пережив последовательно несколько состояний, Кобцева ушла глубоко в себя и теперь смотрела на собеседника с выражением лица, больше подходящим каменной статуе.

– Все это очень даже замечательно. Вы как человек выдающийся проявили себя и как подлинный смельчак и христианин. Да только я не пойму, к чему вы здесь, я-то тут причем? – Белла явно злилась и сердито ерзала на стуле.

– Только вам под силу теперь сказать Толкушину, чтобы он навестил жену и помог Ангелине выбраться из того мрака, в котором сейчас пребывает ее душа.

– Это вы всерьез или так остроумно шутите? – брови Кобцевой изогнулись, точно домик с острой крышей.

– Именно что всерьез. Вы все равно получите все, что пожелаете, от господина Толкушина. Тут нет сомнений. Но только не такой ценой. Не ценой жизни и рассудка этой несчастной. Будьте милосердной, и это возвысит вас в глазах окружающих и самого Тимофея Григорьевича. – Нелидов подался вперед.

– Мне нет дела до окружающих, – она сделала паузу, – да и до самого Тимофея Григорьевича. – Вся эта история подобна дурацкому водевилю или жалкой мелодраме. Вот вам славный сюжет для новой пьесы, и выдумывать ничего не надо! – Она зло захохотала.

Кобцева не спеша встала и прошлась по комнате. Ее широкое домашнее платье почти не скрывало привлекательного тела, голых колен, которые мелькали в запахе полы, соблазнительных плеч и белых рук. Соломея не зря ревновала. Грудь Беллы колыхнулась, когда она резко остановилась против Нелидова.

– Полно, Феликс, дурака валять! Мы не младенцы! Что стало с мадам Толкушиной – мне не интересно! Мне совершенно нет до этого дела, утопилась эта истеричка или ей не удалось этого сделать! Я даже рада, что так вышло! Да-да, не удивляйся, и вовсе не из христианского милосердного чувства. Положим, она бы утопилась? Да не кривись, Феликс, не кривись! – Кобцева засмеялась, глядя, как перекосилось лицо литератора. – Так, положим, Толкушина утопилась. Что дальше? Мне надобно тогда идти за Тимофея замуж? Боже милосердный, да никогда, ни в каком страшном сне я не пожелаю себе подобной участи! Только эта дурочка и могла с ним прожить в ладу столько лет и терпеть его характер! А мне к чему? А мне зачем? Увольте! Пожалуй, уже накушалась!

– Вот как? – изумился Нелидов, полагая, что корыстная женщина готова на что угодно ради того, чтобы получить богатства любовника.

– Ты удивлен, Феликс? – Кобцева подошла опасно близко. – Неправда, тебе доподлинно известна страстность моей натуры.

– Оставь эти разговоры, Белла, мне неприятно. – Он попытался отодвинуться от надвигающегося лица Беллы и ее соблазнительной груди.

– Нет уж, позволь, я договорю. Ведь если бы не твоя безумная, именно безумная жена, эта сумасшедшая женщина, наше чувство… – Она не успела договорить.

– Наше чувство? – подскочил с дивана Нелидов. – Прекрати этот разговор, ведь именно ревность к тебе погубила Соломею, но моей вины там не было, не было! И ты это знаешь лучше других! – Он почти кричал.

– Нет, милый мой, не знаю! – Голос Беллы звучал завораживающе, как на сцене, когда она произносила свои самые ответственные монологи в пьесах. – Вернее, я знаю, что мужчина может согрешить, даже не притронувшись к женщине, не прикоснувшись к ней и пальцем. Но все, что бы он желал, пылает в его глазах, раздирает его в мечтах, приходит в утренних снах. Или я ошибаюсь?

Белла подошла совсем близко и смотрела на литератора широко раскрытыми глазами. Еще миг, и она готова была обвить его своими руками, как змеями. И она попыталась сделать это, но Нелидов отшатнулся.

– Вот забавно! – Кобцева натужно рассмеялась. – Ты словно испугался. Неужто Толкушина? Так знай, я все равно его оставлю. Если не теперь, то очень скоро.

– Надоели миллионы? – осторожно спросил Нелидов.

– Надоела страсть увядающей плоти. – Она вся передернулась от отвращения. – Вот видишь, я скоро стану выражаться, как ты, высоким слогом. Хочешь, чтобы Толкушин вернулся к жене? Обещаю тебе! Он вернется, но тогда ты приди ко мне!

– Белла, ты либо пьяна, либо больна!

– Не отказывай мне, милосердный спаситель! Будь героем до конца, – и Изабелла преградила ему путь к отступлению, – ну что, каков торг, а! – В глазах ее горел озорной огонь, волосы разметались, она была чертовски хороша в этот миг и так же чертовски пошла.

– Хорошо, вероятно, вероятно, я… – смешался Нелидов, пытаясь выиграть время и собраться с мыслями. Его тело предало его в это мгновение. На секунду он и впрямь возжелал ее порочного тела, да так, что во рту пересохло и помутилось в голове. Горячая кровь билась в висках, а плоть изнывала от желания. Он глубоко вздохнул и отступил на безопасное, как ему показалось, расстояние.

– Ты просто дашь мне знать, когда придешь. Пускай это будет… это будет букет бледно-зеленых орхидей, перевязанных золотой лентой. В квартире не будет никого, слышишь, совершенно никого. Ни Толкушина, ни прислуги. Вот тебе ключ от черного хода. Ты войдешь сам. И найдешь меня в спальне.

Видя растерянное лицо Нелидова, Белла решила, что он побежден, она настигла его, как хищник жертву, и крепко поцеловала его в губы. Он вздрогнул всем телом, Белла приняла это за конвульсию страсти.

Маленький холодный ключ ящерицей скользнул в карман сюртука. Изабелла проводила гостя к дверям, сама отворила и вышла проводить его на лестницу.

– Помни же, бледно-зеленые орхидеи, перевязанные золотым бантом. Да не потеряй ключ!

Нелидов пошел вниз, словно в тумане, не видя и не слыша ничего вокруг, иначе бы он точно обратил внимание на быстрые и легкие шаги впереди себя, ниже на два пролета лестницы.